Екатерина (_raido) wrote,
Екатерина
_raido

Categories:

9. Что мы знаем об осиновых сёстрах

I

Дни стояли дождливые. Туман продержался всю ночь и к утру не рассеялся, разлитый в лесу, словно в диковинном просторном сосуде. Время суток было непрозрачное, люди плутали и звери осторожничали, зато лесным деревьям дышалось легко. Часов в семь утра сквозь этот туман, нащупывая тропинку добротной ореховой палкой, шёл Павел Сергеевич Лемишев, в прошлой жизни инженер-прочнист авиационных конструкций, а последние двадцать лет человек без определённых занятий. Один из первых поселенцев Полошковой фазенды, мастер на все руки и орнитолог-любитель. Хотя, кто знает, может, и профессионал уже. Направлялся он в Заречное, на ремонтно-строительные работы к старому приятелю Толе Генералову.

Миновав брод под ивами и уже выйдя к новым дворам, Павел Сергеевич вдруг ощутил, что забрёл не туда. Чувство на редкость ясное, наверное, не раз уже спасшее Лемишеву жизнь и рассудок; но сейчас оно было совершенно неуместно. Он стоял на знакомой тропинке вдоль Гнилухи, метрах в двадцати от ближайшего жилья, стоял и никак не мог сделать следующий шаг. Потому что… как объяснить-то… Словно идёшь там, куда никогда ещё не забредал, далеко от людей и огня, и вдруг становится тихо и воздух густеет. И видишь перед собой выстланную серой камышовой соломой дорогу, ведущую из ниоткуда в никуда. Или два молодых, гибких ещё деревца, склонённых друг к другу и переплетённых безжалостным узлом. Или на сырой расползающейся кочке — острую церковку из птичьих костей. Он сперва прислушался. Близкое жильё звучало как обычно, люди уже не спали, вовсю шевелились и переговаривались. Потом осмотрелся.

На воде Гнилухи, тычась в мостки, болталось что-то неприятное (он бы даже сказал, омерзительное), но одновременно притягивающее взгляд. Похожее на лодку, корзину и клетку одновременно: большое, но почти круглое, плоскодонное; кругло же оплетённое снаружи чем-то, похожим на щупальца. Лемишев пригляделся внимательнее. Ивовые прутья, прошлогодние плети бешеного огурца с обезвреженными хрупкими скелетами самих огурцов, подсохшие водоросли, какая-то грязь. Если судить по размеру, так в эту плавучую клеть мог бы уместиться взрослый человек, а то и не один. Но сама конструкция была неудачная, рассчитанная держать на воде весьма небольшой вес. Глупая была штука, бессмысленная. И плохая, очень плохая.

Павел Сергеевич прикинул, к кому из знающих людей тут быстрее всего будет постучаться. Выходило, что к младшему Банникову. Шурка-то молодец: хоть и был спросонья, и поначалу ничего не понял, но с готовностью пошёл куда позвали, даже не обувшись. В его присутствии сразу стало спокойнее. Лемишев по пути собирался подробно сформулировать, чем ему не нравится штука у мостков, но не пришлось. Едва увидев штуку издалека, Банников остановился, переменился в лице и сказал: «Твою же ж мать!». И ещё сказал: «Подожди, Сергеич, максимум минут десять, только близко не подходи».

Он сначала подумал, что Банников пошёл за председателем. За кем же ещё, с одной стороны; а с другой — тогда за десять минут никак не обернуться. Соседство с неведомой штукой было для Лемишева неуютно, но он оставался на месте: мало ли, кто из дачников пойдёт за водой на мостки. Из новых дворов, к счастью, никто не стремился по воду; а Шурка вернулся вовремя и даже раньше. За ним плёлся только что разбуженный человек, с виду ровесник Банникова. Лемишев уже встречал его в этом году. Городской, не зареченский. Он пару раз наведывался к Снежане выяснить насчёт зимовки на Полошковой фазенде или у тёплых ключей в урочище Илешкино. Они со Снежаной, кажется, поладили: городской оказался хоть и без особой привычки к ручному труду, но сообразительный по инженерной части, а это шатурские ценили особенно. Теперь этот городской поздоровался с Павлом Сергеевичем за руку и бесстрашно — от неведения, что ли, — направился вниз, к воде. Лемишев хотел было предостеречь его, но взглянул на Шурку: тот вёл себя спокойно, словно так и было задумано. Штуку немного отнесло ветром от мостков, поэтому городской взял с берега сучковатую палку, которой дачники подцепляли вёдра, и подтянул странную конструкцию к себе. Банников рефлекторно отступил, а потом будто бы устыдился и специально подошёл ближе. Павел Сергеевич, скрепя сердце, последовал за ним. Городской покружил штуку на воде, проверил на прочность плетение прутьев, пожал плечами и задумался. Вблизи штука ещё меньше понравилась Лемишеву: казалось, что её специально и тщательно украсил кто-то, не имевший представления ни об украшениях, ни о красоте вообще. В плавучую клеть вплетены были жирные розоватые щупальца повилики, какие-то подсохшие белые соцветия, до сих пор пахнущие болотным мёдом, и жухлая осока.

— Может, балуется кто? — неуверенно предположил городской.
Банников коротко и ясно сказал, что следует делать с теми, кто так балуется.
— Льва Степановича позвать бы, — сказал Лемишев.
— Подожди. — Банников осмелел и тоже потрогал неведомую штуку, раздвинул сухие стебли и обнаружил под ними маленький синичий череп. — А может, сжечь её к чёртовой матери?
— Нет, — быстро и очень твёрдо ответил городской.
— Ну, хоть что-то понятно, — сказал Банников. — Пошёл я, короче, за Степанычем. Вы здесь будьте, не подпускайте никого.

Когда он ушёл, Лемишев настоял, чтобы подняться выше на берег, подальше от мостков. Ничего плохого пока не случилось, но лучше было перестраховаться. Городской, Михаилом его звали, без возражений поднялся следом, сел на поваленную берёзу и закурил, не отводя взгляда от болтающейся на воде штуки. Как понял Павел Сергеевич, Банников надеялся, что у городского есть какие-то знания о штуке, но знаний не обнаружилось, и теперь Михаилу было несколько неловко.
Как назло, с самого края новых дворов вывалилась компания подростков — тоже не зареченских, дачных. Их предстояло не подпускать к штуке, если заинтересуются, и Лемишев уже намерился выполнить свой долг, встав поперёк спуска к воде, как вдруг Михаил придержал его за рукав.
— Подождите, — сказал он. — Пусть. Посмотрим.
— Так нельзя же подходить! — растерялся Лемишев.
— Можно, — сказал Михаил и как будто сам удивился своим словам.
Подростки, конечно, заинтересовались штукой, но подошли не слишком близко, даже не встали на мостки. Посмеялись над чем-то, несколько раз сфотографировали её и даже сделали селфи на её фоне, бросили что-то на дно штуки и отправились дальше по своим весёлым делам. Михаил поднялся и пошёл смотреть, что они бросили; Лемишев осторожно пристроился за ним. Оказалось, ничего особенного: карамельку в красном позолоченном фантике. Этот, городской, увидев её, так уверенно кивнул самому себе, точно понял что-то серьёзное.

Шура тем временем вернулся с председателем. Лев Степанович был медлителен и похмелен, но быстро собрался, оценил обстановку и скомандовал оттащить штуку подальше от мостков, поглубже под ивы. Не по причине опасности самой штуки, ничего в ней такого нет, видимо; а чтобы Толе Генералову не попалась на глаза. Другие-то ладно, а у Толи только внук родился. Во вторник, что ли. От младшей дочери. А про первого внука и про эту штуку знает разве что старшая дочь Генералова — так не поговорить же с ней, потому что в закрытые психиатрические заведения пускают только родственников. За что эти твари Генераловых невзлюбили, вот кто бы знал…
— Кто они вообще? — спросил Лемишев.
— Знать бы, — сказал председатель, задумался, и вдруг его осенило.

Льву Степановичу пришло в голову, что некоторым знанием может обладать супруг Елизаветы Петровны, утопленник; да и вообще любой мертвец, просто до Леонида Александровича сейчас было ближе всего. Страшную штуку зацепили за побеги ветлы в укромном месте у берега, убедились, что не уплывёт сама, и пошли к Елизавете на Комсомольскую.
Супруг императрицы за считанные недели брака помолодел, избавился от залысин и приобрёл внимательное и дружелюбное выражение лица — вопреки привычному образу скучного и жалобного зануды. К сожалению, изменение это касалось только внешности.
— Такое дело, Леонид Александрович, — начал Банников, едва войдя во двор зелёной дачки на Комсомольской.
— Саныч, — придирчиво поправил утопленник.
— Что?
— Этот Степаныч. Этот Сергеич. А я тоже человек, между прочим. Саныч буду, или идите отсюда.
— Расслабься, Саныч, — торопливо сказал Банников, — мы давно тебя так промеж собой зовём, просто в лицо не хотели, вдруг обидишься. Кто вас поймёт-то вообще.
И утопленник действительно расслабился и даже заулыбался, но тут из-за плеча Банникова выглянул хмурый и сосредоточенный председатель и сказал: «Дело у нас серьёзное, Лёня».

Сели за столом в беседке; Леонид Александрович по-светски предложил гостям чаю а когда узнал, что речь пойдёт об осиновых сёстрах, вдруг помрачнел. Павел Сергеевич, наоборот, воодушевился: у того, что встречалось ему иногда в лесной глубине, было название и суть — сёстры какие-то, надо же. Может быть, предостерегающее чувство, находившее на него иногда в лесу, означало присутствие чего-то отличного от человека, но не слишком опасного: опасных-то вряд ли сёстрами будут звать. Леонид Александрович тем временем рассказал следующее.

Посмертие, назначенное человеку, не слишком отличается от привычной жизни. Маленькие вырастают, нервные успокаиваются, недоучки завершают образование, любопытные получают ответы на все вопросы. Первое время после смерти вообще можно быть кем угодно по собственному выбору. Правда, утопленники обычно оказываются рыбами, или земноводными, двоякодышащими, чтобы избыть страх воды. На этой-то стадии избывания страха Леонид Александрович и застрял некогда. Лет тридцать, не меньше, просуществовал на зареченских прудах, не особенно радуясь посмертному бытию, но как будто и не тяготясь им. Так и продолжалось бы по сей день, кабы не возлюбленная Елизавета. Не случись императрица на пути рядового утопленника, была бы ему вскоре прямая дорога в осиновые сёстры.
— Это как? — изумился Банников. — Ты ж мужик!
— А вот так, — печально сказал Леонид Александрович. — Человеческие эмбрионы, например, сначала все девочки. И после смерти… что-то в таком же роде. Если человек в посмертии забывает, что у него есть некое назначение, замирает и не двигается никуда, то начинает постепенно утрачивать память, волю и привычный облик. И существует автоматически, воспроизводя привычные, давно знакомые действия, не осознавая их смысла. Происходит это часто и со многими. Только небольшая часть покойников продолжает существовать согласно своему человеческому предназначению, остальные теряются, истончаются, бродят в сумеречных лесах, и надолго ли это, и что с ними будет потом, никому не известно.

— А от нас-то что им нужно? — спросил председатель. — Помнишь Петю Генералова? Он-то им зачем тогда понадобился?
— Зла они точно не хотят, — сказал Леонид Александрович. — Так назначено было, но не исполнилось. Не жилец был мальчик, а всё же как-то ускользнул от смерти. А это непорядок. Вот и пришли за ним. Это единственное, что они умеют.
— Вы сами-то их видели? — спросил Русаков.
— Видел, — подтвердил утопленник. — Тётки как тётки. А вы их слышали, наверное, и не раз. Знаете, иногда в лесу перекликаются? Идёшь и думаешь — женщина за грибами пошла, подругу зовёт, — они это. И позвать их можно, если прийти в их места, — любым женским именем, только погромче. Имя у них всегда разное и всегда одно на всех. Они вообще безобидные, даже добрые в каком-то смысле, я-то помню. Всё хотят полегче, помягче, всё вокруг обустроить, приукрасить, — другое дело, что получается у них плохо: кто увидит, может даже заикой остаться.
— То есть, — сказал председатель, — вот эта дрянь, которая сейчас на Гнилухе, с их точки зрения как бы красивая?
— Я не видел, — сказал Леонид Александрович, — но думаю, что да.
— И её прислали, чтобы забрать кого-то? И она только для этого человека опасна?
— А, — усмехнулся утопленник, — ловушка, что ли? Видел такие, да. Она не опасна даже, наверное, а… в общем, никуда тут не денешься. Решили забрать — так заберут. Вы бы не вмешивались, мало ли.

Из дому вышел заспанный Антипов и немного удивился, что в беседке с утра так людно.
— Привет, — сказал он. — Завтракаете? Пойду Юрку разбужу.
— Какого? — удивился Русаков.
— Филимонова же. На выходные они приехали, только у них на Восьмого марта сейчас хозяйка живёт; пришлось нам потесниться. Спальники на полу. Страшилки на ночь. Непередаваемая атмосфера пионерского лагеря. Если что, присоединяйся, камрад.

Пришлось, действительно, соорудить кое-какой завтрак и сварить кофе. Филимоновых в доме оказалось всего двое: Юрий Петрович и Мишка; Светлана с Григорием на выходные поехали к бабушке. В планах была рыбалка и, наверное, открытие купального сезона: вода уже прогрелась до девятнадцати градусов.
Русаков даже почувствовал себя полезным человеком: готовить он умел сомнительно, зато кофе варил отчего-то исключительно хорошо. Раздав всем символические дозы утреннего напитка, они с Филимоновым решили устроить себе по большой кофейной кружке, чтобы уж проснуться — так проснуться, по традиции.
— Хорошо, — сказал Филимонов, — воздух какой. Вообще тут хорошо.
Русаков согласился.
— Вот ты, кстати, правильно задумал переезжать. Удалёнка всегда найдётся, интернет сейчас везде. Правильно расставить приоритеты — большое дело. Нервы и здоровье-то не купишь. Я вон смотрю, Светка совсем дёрганая стала, на черта ей это классное руководство сдалось. Сам тоже с панкреатитом маюсь, как сюда приеду — всё проходит. Да, вон, и Мишке полезно. Только в девятый перешёл, а уже спит плохо. С той осени вообще лунатить начал, ходит во сне, его будить начинаешь — отбивается, огрызается, дескать, нужно к воде…

Филимонов прервался, озадаченный внезапной метаморфозой коллеги и соседа. Привычный, знакомый Русаков — сутулый, неуклюжий, вечно какой-то расфокусированный, — выпрямился так, что у него даже щёлкнуло что-то внутри, и уставился так остро и внимательно, словно ему не нужны были очки.
— Уезжайте, — сказал он.
— Чего? — Филимонов сначала решил, что ослышался.
— Уезжайте. Сейчас. Не могу объяснить. — Русаков запоздало понял, что говорит не с председателем или Банниковым, которым объяснять-то ничего и не нужно. И попытался даже аккуратно сформулировать собственное плохое предчувствие.
— Миш, а ты ведь псих, — вздохнул Филимонов. — Голову тебе проверить надо. Это давно уже заметно, я просто говорить так сразу не хотел.
Пришлось и здесь соглашаться и даже выдумывать подобие извинения. Филимонов некогда был свидетелем краха личной жизни коллеги и адресатом запутанных нетрезвых монологов, так что особенно не удивился и просто махнул рукой — забей, дескать.

II

Председатель Лев Степанович только расправился с яичницей и приступил к салату, когда Русаков заглянул в беседку и сказал, что им втроём с Шуркой пора идти.
— Думаю, я с вами, — сказал Павел Сергеевич Лемишев.
— Куда ж вам деваться, — согласился председатель. — Ну, пойдём, что ли. Спасибо этому дому.
— Провожу вас, — сказал утопленник Леонид Александрович. Семейная жизнь и впрямь пошла ему на пользу: много лет проведя в полнейшем посмертном безучастии, он вдруг снова сделался любопытен к различным проявлениям жизни и смерти. Например, сейчас ему захотелось посмотреть на ловушку осиновых сестёр.

По дороге Лемишев сказал, что ожидал совсем другого эффекта от собственной причастности к знанию об осиновых сёстрах. Пока он полагал их кем-то вроде необъяснимого и древнего лесного народа, то вместе со страхом испытывал странное восхищение. А сейчас, когда выяснилось, что сёстры эти — обычные тётки, да ещё и беспамятные, восхищение пропало, а страх почему-то остался.
— Это вы понимаете, что сами можете стать такой… обычной тёткой, — разъяснил Леонид Александрович. — Чего бояться-то? Кто предупреждён, тот вооружён.
— Я правильно понимаю, — спросил Банников, обращаясь к Русакову, — что мы сейчас идём на Гнилуху и ты неожиданно знаешь, что делать с этой штукой?
— Не знаю, — сказал Русаков. — Начнём вот с чего. Эти… сёстры. Они за Филимоновым-младшим.
— Да ладно, — удивился Шурка. — Я последний час, как Саныч всё разъяснил, был уверен, что за тобой. Было назначено, не исполнилось, всё сходится же.
—Кажется, — сказал Русаков, — меня они просто не видят. Знать бы, почему.

Сошлись на том, что старшему Филимонову трудно будет объяснить, что происходит; тем более что никто до конца не был уверен, происходит ли. Дело касалось области смутной и неизведанной, а Филимонов-старший был человеком рациональным, не склонным к потустороннему беспокойству. С супругой его, пожалуй, ещё мог бы получиться разговор.
Ловушка находилась там, где её оставили часа полтора назад. Леонид Александрович пристально разглядел её и одобрительно сказал: «Вот же наворотили!». Лемишев был вынужден признать, что начинает видеть в этом неприятном объекте некий эстетический замысел. Правда, он совершенно не понимал, что теперь делать. Неужто сидеть здесь, у берега, пост обустроить, что ли, дежурить посменно? Следить, чтобы мальчишка Филимонов не подходил близко к воде? И сколько сидеть-то: сутки, двое?
— Не надо, — сказал Русаков, — пойдём лучше к вам, Павел Сергеевич.
— Ко мне? — изумился Лемишев и сразу вспомнил, какой чудовищный у него дома бардак.
— На Полошкову фазенду. Там дальше лес. Сможете показать, где их места?
— Вот это плохая идея… — начал Банников.
— Хорошая, — убеждённо сказал Русаков.

У Павла Сергеевича на Полошковой фазенде был целый ежедневник с нарисованными от руки лесными картами. Там были отмечены и грибные поляны, и крупные черничники, и все окрестные родники, из которых можно пить, и начало пути к тёплым ключам. А также места, в которые лучше больше не ходить, потому что неизвестно, с чем там можно встретиться. Все они располагались в серых окраинных осинниках, и пути до них было изрядно.
— Нет, — сказал Шура Русакову, — я всё-таки не понимаю. Идёшь непонятно куда. Непонятно зачем. Пусть у них там свои места, они же не сидят там, не ждут тебя?
— Позвать можно, Леонид говорил же.
— Ну, да. Имя у них одно на всех. Изетта, Лизетта, Мюзетта…
— Допустим, — сказал Русаков.
— В них уже ничего человеческого нет. Думаешь, можно договориться? Задумал подвиг самопожертвования?
— Нет, — уверенно ответил Русаков, — не мешай, пожалуйста.

Вскоре они с Лемишевым выбрали дорогу и как-то буднично, не прощаясь, удалились в лес. Банников остался в полной растерянности: сейчас была бы уместна прощальная сцена, очередная попытка понять и озвучить непостижимое, напутственная рекомендация от председателя, но ничего из этого не случилось. Словно бы события пошли своим чередом, напрочь игнорируя человеческие ритуалы. Председатель был сосредоточен и печален, что Банникова несколько тревожило. Леонид Александрович, наоборот, оживился, разболтался и рассказал, как осиновые сёстры намекали ему подружиться с Володей Темниковым, — ну, тем, что по пьянке утонул в четырнадцатом году. Они, — сказал утопленник, — даже в каком-то смысле добрые, хотят, чтобы всё было устроено по-людски. Умираешь, а тебя знакомые встречают. Мы с Темниковым недели две рыбачили, пока не утонул. Хороший мужик. Да и потом тоже… Главное, чтобы человек был примерно ровесник. Или чтобы той же смертью умер. Когда не один, как-то веселее получается.
— В итоге от человека остаётся только то, что он в каком-то смысле добрый, — задумчиво сказал председатель. — Так себе…
— Нормально, кстати, — вздохнул Банников, — я как-то представлял это хуже.
Павел Сергеевич вернулся часа через три. Один.
— У него навигатор в телефоне, — сказал, словно извиняясь, — найдёт дорогу. Сказал мне дальше не ходить. Дела у вас, конечно, творятся… Так вот живёшь и не знаешь.

День затянулся. Что делать дальше, ждать ли, — было неясно. До самых сумерек прошатались по Полошковой фазенде; Лев Степанович совсем ушёл в себя — видимо у него случился внезапный экзистенциальный кризис. Банников, хотя и не собирался сначала, зашёл к матери. Разговоры с ней всегда оставляли тягостное чувство неловкости и вины, но в этот раз получилось даже вполне по-человечески. Когда стемнело, развели костёр под навесом — чтобы не уходить под крышу, и чтобы огонь было видно издалека. Шуру беспокоило, что всё происходит правильно и неправильно одновременно, и он никак не может повлиять на ход событий.

Часам к двум ночи Русаков вернулся. Вышел из леса, как ни в чём не бывало. Леонид Александрович насторожился, будто бы принюхался издалека и вынес вердикт: живой. Председателю показалось, что что-то не так: походка у вернувшегося была неуверенная, а по лицу было невозможно прочесть совершенно ничего.
— Миша? — спросил он, ожидая какого-нибудь нехорошего ответа.
Русаков молча подошёл к костру, сел у огня, развязал шнурки, взглянул на свои хитроумные часы и наконец сказал: «Двадцать два километра. По пересечённой местности. Нормально, да?»
— И что? — нетерпеливо спросил Банников.
— Всё в порядке.
— Ты их видел?
— Да.

Льву Степановичу показалось, что он понимает. Всё действительно в порядке. Когда человек видел слишком много непонятного за один раз, ему требуется время, чтобы сформулировать впечатления. Но время шло и шло, а Миша не торопился рассказывать, смотрел в огонь, крутил в пальцах подобранную с земли ветку. И председатель не выдержал.
— Там как вообще?
Русаков как будто растерялся, подбирая слова. И после долгой паузы сказал только: «Интересно». И ничего больше.
И председатель вдруг понял природу странной тоски, овладевшей им сегодня посреди дня. Вместе, конечно, веселее, в этом Леонид Александрович совершенно прав. Но один человек другому не может сказать всего. И не оттого, что не хочет. Человеческий язык возник, чтобы рассказывать разное друг другу. Поэтому для того, что происходит, когда ты один, в нём просто нет слов.
Tags: Заречное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments