Екатерина (_raido) wrote,
Екатерина
_raido

Categories:

8. Ложный вереск

I

Было ещё не утро, а пробел между сном и явью: час, когда город опустошён и улицами владеют медлительные поливальные машины. От поливальных машин не было никакого проку: жара стояла давно — плохая, тяжёлая, предгрозовая, и воздух был неподвижен и почти уже непрозрачен от пыли и человеческого дыхания. Воздух ещё не пах горьким торфяным дымом, и разве что это было хорошо.

У Антипова-старшего отобрали неделю отпуска. Законную, любимую, самую последнюю в августе; ту, что с ночной рыбалкой, холодными уже закатами и крупными звёздами. Так отобрали, что и не возразить. Либо, сказали, езжай сейчас, либо в октябре, а под конец лета и тут пригодишься, на повышение ведь идёшь. Антипова-старшая, узнав эту новость, расстроилась и устроила скандал. Про октябрь не стоило даже думать, такой отпуск подразумевал тёплые края, а после рождения младенца Дарьи это стало не по карману. А сейчас нет никакой договорённости с хозяевами дачи, и Сашке пора ехать в летнюю школу, и Даша только что переболела первой в жизни простудой. Антипова-старшая так измучилась с ней, что немного озверела и теперь кидалась на людей по любому поводу.

Антипов-старший как представил пустую и скандальную неделю в душном городе, так немедленно взял себя в руки и всё устроил. Позвонил в Заречное Елизавете; удостоверился, что приезд дачников не испортит хозяевам медовый месяц. Обещал супруге не отлучаться никуда и ни с какими мужиками, разве что изредка, и честно исполнять отцовские обязанности. Посадил старшего сына на красноярский поезд. Дело было только за Павликом, который носил теперь титул Антипова-среднего. Павлик понимал, что без Сашки будет подвергнут в Заречном строжайшему родительскому контролю (гнёт которого братья всю жизнь делили пополам), и отказался ехать наотрез. Отчаявшись заставить его — не скручивать же и не везти насильно крепкого десятилетнего пацана, — отец подумал о коллеге Русакове. Тот хорошо ладил с мальчишками, да и вообще легко находил контакт с детьми. Потому как, если честно, не слишком от них отличался. Русаков, который, ввиду скорого увольнения, на работе считался уже одной ногой здесь, а другой там, неумело, но результативно поругался в отделе кадров. И в назначенный день и час был на остановке возле своего дома с рюкзаком, даже не проспав.

И теперь оставалось пережить лишь дорогу в Заречное: ерунда, максимум два с половиной часа, даже по привычной утренней загруженности шоссе. Но между сорок первым километром и железнодорожным мостом опять была авария, и образовалась изряднейшая пробка. Внутри машины было всё нужное на этот случай: кондиционер, вода и разнообразные бутерброды в большой сумке. В семье Антиповых сложилось так, что за рулём всегда была Антипова-старшая. Ника водила ровно, уверенно, а при необходимости даже лихо; но сейчас, проведя бессонную ночь с Дашкой, она побоялась садиться за руль и доверила путешествие супругу. И Антипов-старший доверия не оправдал. Сложно сказать, в чём выражалось это, но он определённо делал всё не так. Малозаметные манёвры, которые он совершал в общем черепашьем потоке, были либо бесполезны, либо рискованны. Ника начала озвучивать его ошибки и не могла остановиться. Через некоторое время Антипов начал раздражённо отвечать ей. Младенец Дарья, обычно чуткая к повышению голоса, молча глядела в пространство прекрасными серыми глазами; лицо её выражало глубокое и даже слегка циничное понимание устройства мира, в который ей недавно довелось попасть. Павлик забился в угол с телефоном, делая вид, что его здесь нет, — долго ли подвернуться под горячую руку. Русаков на переднем сиденье должен был исполнять функцию штурмана, но не мог, потому что вокруг орали. Он был страшно растерян: Антиповы были нормальные, старшие, взрослые и степенные люди с детьми. И никогда раньше при нём себя так не вели.

Ругань утихла, только когда исчерпалась пробка, полетел за окнами притихший от жары, но всё равно спасительно зелёный лес, и Заречное так приблизилось, словно устало ждать и само выплыло навстречу внедорожнику Антиповых. Мелькнули знакомые уже заборы, и дома, и детская площадка на Школьной, которая больше не стояла Заречному поперёк своей оскорбительно городской конструкцией. За минувший месяц её поверили на прочность, обкатали, присвоили и перекрасили в ровный голубой цвет, а поверху крепости с горками нарисовали серебряные звёзды. Правда, площадка теперь была пуста, как и лавочка под старыми вётлами на перекрёстке Восьмого марта с Комсомольской, где в любое время кто-нибудь обретался; да и всё Заречное целиком. Остановившись у ворот зелёной своей дачки и открыв двери машины, Антиповы сразу поняли, почему. Стояла та же самая, что и в городе, страшная жара; тяжёлый воздух обещал дождь, и в это обещание уже вторую неделю никто не верил.

За забором зелёной дачки тоже творился скандал. Леонид Александрович, с недавних пор законный супруг Елизаветы Петровны, нарушил данную перед алтарём, то есть перед законом в лице председателя, клятву. А поклялся он, кроме прочего, вершить своё потустороннее существование исключительно в проточной воде, чтобы не тревожить обоняние супруги рыбным запахом. Но вот опять был на прудах — зачем и с кем, непонятно, а Елизавета унюхала. Хозяева прервались лишь на минуту, чтобы радостно поприветствовать Антиповых, и тут же вовлекли их в последующий уровень скандала. Молодые думали о приёмном ребёнке, потому что детей у живой и мёртвого быть не может, и никак не могли достигнуть согласия в деталях усыновления. Кроме того, перекосилась беседка с обеденным столом во дворе, и Елизавета хотела подправить её сама, а Леонид Александрович слишком тяжело переживал свою беспомощность в быту, которой страдал и при жизни.
Беседку решено было тут же исправлять общими силами; Ника отправилась разбирать вещи и ругаться на всё, забытое в городе; Русаков, радуясь, что его не вовлекают в выяснения отношений, поочерёдно помогал чем мог, но через некоторое время окружающие голоса начали высекать из воздуха искры, похожие на бенгальские огни при свете дня. Он попрощался и ушёл; все так ругались между собой, что даже не обратили внимания.

Это тоже была дрянная, городская штука, в Заречном не настигавшая никогда раньше, — необыкновенно яркие контуры предметов и искрящиеся голоса обещали вскоре несколько часов или, не дай бог, пару суток такой головной боли, от которой трудно даже перевести взгляд с одного предмета на другой. И сейчас Русаков интуитивно знал, как избежать этого: встретиться с председателем Львом Степановичем, всё равно же брать у него ключи; накатить с ним символически за встречу, выслушать его неспешный рассказ о местных делах, сидя позади дома в тени старых яблонь. Дождаться, пока вся окружающая среда примет его за своего, и жить себе спокойно дальше: с местными тут ничего плохого не бывает.
Но ворота Льва Степановича открыл не председатель, а незнакомый какой-то пацан абсолютно неуместного в Заречном вида, похожий на злобного воронёнка. Лет на вид не больше семнадцати, одет он был в узкие подвёрнутые джинсы, и клетчатая рубашка с нашивками, похожими на заплатки, нелепо обтягивала узкие плечи. На лохматой башке у пацана была отдельная выкрашенная зелёная прядь. На его негостеприимном лице будто написано было: «Тебя ещё тут не хватало».
Лев Степанович вынес ключи, и Русаков увидел на его лице то же самое выражение. Помимо выражения, лица эти объединяло заметное родственное сходство. Русаков понял, что прервал очередной процесс выяснения отношений. Видимо, сегодня у всех был какой-то неправильный день.
Ближайшее будущее таким образом стало несколько мрачно. Он добрёл до Сорочьих дворов, открыл дом и присел на крыльце покурить и подумать. В голове стояло такое же тяжёлое безмыслие, как и безветрие кругом.

Должно быть, не закрыл калитку: вскоре на тропинке от неё к крыльцу образовалась Вера Найдёнова. Как всегда, тихая, сосредоточенная но, кажется, грустная, — хотя поди пойми по ней. Остановилась, ничего не говорила, смотрела внимательно, ждала.
— Забыл, — признался Русаков, — быстро собирался, вот ведь, совсем забыл...
И сам искренне огорчился. С мёртвыми он налаживал коммуникацию, словно с незнакомым племенем; бусы и бисер как предметы обмена позволяли ему не чувствовать себя совсем уж первопроходцем в этой области.
— Я не за бисером, — сказала Вера. Вид у неё был всё-таки странный.
— А зачем?
— С мамой плохо. Помощь нужна.
— Пойдём, — сказал Русаков, поднимаясь.
— Она не дома сейчас.
— А где?
— Не знаю, — сказала Вера. — В лес, может быть, пошла.
— И как её искать?
— Не надо искать. Так уже было. Надо, чтобы кто-нибудь сходил в Талицы. Тогда Лев Степанович сходил, и всё прошло, а сейчас к нему племянник приехал, я хотела зайти, но они так ругаются…
— Понятно, — сказал Русаков. — Можешь объяснить, где это и что там делать?

Вера не знала, потому что никогда не была там. Но рассказала, что произошло: два или три дня назад напала на вдову Найдёнову страшная тоска. Такое иногда случалось: женщина одинокая, все умерли, жизнь проходит… Но в этот раз вышло как-то особенно тяжко. Вера не могла помочь и своим присутствием делала только хуже: вдове Найдёновой было невыносимо понимать, что с дочерью скоро снова придётся расстаться.
— Вдруг она сделает что-нибудь с собой, а она ведь мама моя… — расстроенно сказала Вера, и сразу же в ней проявился обыкновенный безжалостный подросток. — Попадёт к нам, так я у неё опять по струнке ходить буду…
Русаков попытался поймать хотя бы направление; смысл похода можно было осознать и по дороге. Не получалось. Непостижимый компас, который он обнаружил в себе не так давно, чувствовался отчётливо, но его стрелка никуда не указывала, плавно кружилась, и от долгого наблюдения за ней начинало укачивать.
— Не могу, — сказал он наконец.
Вера если и обиделась, то ничем не показала: это было общее свойство мёртвых. Все черты её мягкого, светлого лица были на месте и даже складывались в особенное своё выражение, но будто бы на иностранном языке. Просто стояла и смотрела, как смотрят птицы и маленькие зверьки, непроницаемо и беззащитно, и вдруг почти чужим, сдавленным голосом спросила: «Я поплачу тебе, ладно?» — и, не дожидаясь ответа, шагнула к нему с уже поплывшим лицом, села рядом, уткнулась в плечо и разрыдалась горько и безутешно.
— Хорошо, — торопливо сказал Русаков, поднимая руку, чтобы погладить её по голове, но не решаясь прикоснуться, — пойдём в эти твои Талицы, пойдём, давай ещё раз попробуем.
Но Вера будто не слышала его, вздрагивала, хлюпала носом и не могла остановиться. Может быть, ей просто нужно было поплакать, накопилось что-нибудь: девочка ведь.
Он чувствовал себя крайне неловко и глупо; и так уже день получался из рук вон, и он ожидал уже чего-нибудь необычного — такого, что всегда могло произойти в Заречном, чтобы исправить неприятное течение событий. Но никак не ожидал стать свидетелем и даже соучастником истерики мёртвого подростка, которая определённо ничего исправить не могла.
— Ну, что ты, — сказал он наконец, опустив всё-таки ладонь на её светлую макушку, — что ты, Вера, хватит…
Но это длилось почти бесконечно; так долго и однообразно, что весь мир замедлился, и стало слышно шевеление насекомых в траве и ощутимо движение облаков по небу; была во всём этом такая тихая и странная непрерывность, что он даже удивился, когда Вера подняла голову, перевела дыхание и сказала: «Всё».
Она совсем не выглядела как человек, плакавший десять минут без остановки. Даже глаза не покраснели, только стали прозрачней обычного, и щёки были мокрые.
— Успокоилась? — осторожно спросил Русаков.
— Ой… — сказала Вера.
Рукав его рубашки там, где пролились Верины слёзы, расползался на глазах, крохотные дырки на ткани сливались в одну, словно обугленную по краям. Русаков сразу вспомнил, как в институте подрабатывал лаборантом.
— Сейчас захочется спать, — сказала Вера, словно извиняясь, — очень сильно, так, что прямо терпеть нельзя…
Видимо, теперь нужно было отнести её в дом и уложить спать на раскладушке. Бедный ребёнок. И тут Русаков понял, что это она не о себе, — внутри было оглушительно пусто, так пусто, как никогда в жизни, и глаза закрывались сами собой.
Дальше помнилось крайне смутно: как Вера заправляла керогаз, ставила чайник, приоткрывала окно, ходила туда-сюда; из этого тихого провала между явью и сном, сквозь ресницы, были видны только её ноги в чёрных кедах, — за ногами по полу тянулась серая переливчатая паутина, словно отмечая её передвижения. Вера заварила чай, прошла к выходу и остановилась в дверях. Остановилась; опустились к полу руки со спичечным коробком. Вера чиркнула спичкой, паутина коротко вспыхнула и исчезла. Русаков совершенно не удивился, и даже более того: понял, что уже видел это когда-то раньше. И уснул раньше, чем за Верой закрылась дверь.

II

Председателя правления Льва Степановича природа наградила странным даром. Собственное его внутреннее состояние до такой степени попадало в резонанс со всем окружающим миром, что вне этого резонанса, можно сказать, отсутствовало вовсе. Оно зависело от внешних событий, погоды, атмосферного давления и времени года. Внутри у председателя то шёл снег, то поднималась вода, то расцветал болотный мирт, то косили траву. Но ещё больше оно зависело от присутствующих рядом людей. Именно поэтому, несмотря на разницу в возрасте и множество других различий, Лев Степанович считал ближайшим другом Шуру Банникова и любил проводить время с ним. Шура был бесстрашный, весёлый и одновременно ровный и сосредоточенный, как шаолиньский монах.
Из-за этой своей особенности всю последнюю неделю Лев Степанович жил как на каторге. К нему отправили — сослали, вернее, в наказание и для исправительных работ, — внучатого племянника, тоже Льва. Мальчик отбился от рук: был почти отличником десять классов подряд, а в одиннадцатом сорвался, перегрузился учёбой, что ли, и получил так себе аттестат, был застигнут за курением опасной синтетической смеси, а в ответ на принятые родителями меры решил угрожать самоубийством. Родители вспомнили, как хорошо некогда ладили два родственных Льва, и попросили отсыпать непутёвому отпрыску хорошую дозу трудотерапии на свежем воздухе. Председатель сразу отозвался, Лёвушку он любил. В детстве племянник походил на толстенького весёлого щенка, и находиться с ним рядом было одно удовольствие. Так что теперь Лев Степанович считал своим долгом подставить плечо Лёве-младшему и помочь пережить весь бесконечный ужас подросткового существования. Но, едва встретившись с ним, понял, что ужаса-то никакого и нет. Причиной метаний Лёвы-младшего было огромное недовольство тем, что окружающий мир и его обитатели устроены не для Лёвушкиных личных нужд. Проведя несколько дней в обществе племянника, председатель сделался слаб духом и по-стариковски раздражителен.

К вечеру прошлого дня, несмотря на жару, Лев Степанович выполнил свою воспитательную функцию в полном объёме: ушатал племянника строительными и огородными работами так, что к полуночи он уже спал сладким сном, забыв о существовании мобильного интернета. А сам проснулся раньше обычного и решил сходить, наверное, к Шуре передохнуть, даже если придётся разбудить его: никаких сил уже не было. Но по пути его встретили двое, настроенные крайне решительно. Хотя он специально пошёл такой дорогой, чтобы никого не встретить.

Против Веры Найдёновой председатель ничего не имел: он совсем не чувствовал мёртвых. А к Мише Русакову относился по-человечески очень хорошо, но Русаков был переселенец, одной ногой здесь, а другой там. Сочетание этого подвешенного состояния с особенностями личности, характера и нервной системы получилось такое, что при каждой встрече председатель задумывался, как хорошо было бы построить вокруг него бетонный саркофаг. Но сейчас он понял вдруг, что Миша-то невероятно талантливый парень. Везде вслепую, всё наощупь, а ведь как-то учится. Непонятно, почему, но сейчас внутри себя Русаков находился в абсолютной и глубокой тишине. Такой глубокой, что даже Льва Степановича немного отпустило.
Вера быстро и чётко изложила причину визита, и председатель сначала задумался, а потом хлопнул себя по лбу и сказал: «Вот же старый дурак!» И стал собираться в Талицы. Все сборы заняли минут пять: он вернулся домой, взял с кухонного стола коробку кусокового сахара и буквально за шиворот вытащил на улицу сонного племянника. Лёва-младший сопротивлялся и возражал, но потом увидел симпатичную Веру и решил вести себя молчаливо и многозначительно.

Он понял бы раньше, что происходит, если бы совсем не замотался с Лёвой-младшим. И жара, и отсутствие дождя, и общее неуравновешенное состояние людей объяснялись тем, что район вокруг Заречного заболоченный, а май выдался жарким и ранним. Когда так случается, на болотах расцветает и быстро завязывает ягоды ложный вереск. Простенькое, невзрачное растение, — рассказывал Лев Степанович по пути, — цветёт мелкими белыми цветами, плодоносит мелкими же чёрными ягодами. Но на самом деле не относится к семейству вересковых, поэтому ягоды его не содержат бензойной кислоты, препятствующей процессам брожения. Ложный вереск сладок на вкус, для человека является слабым стимулятором ЦНС и практически безвреден, но для бабочек-грозовиц — видели, голубенькие такие, — перебродивший ягодный сок губителен. Бабочки эти представляют собой одну из важнейших составляющих биогеоценоза Заречного и окрестностей. Основная их функция — пить воду из Талиц и потом собирать дождевые тучи. Но вода в Талицах пресная, а сок ложного вереска сладкий, и бабочки, влекомые естественным инстинктом, устремляются пить его; а потом стоят тучи плотнее обычного, и не могут пролиться, и бабочки не могут вернуться от них на землю, так и летают, пока не упадут мёртвыми. А концентрация алкалоидов из ложного вереска в воздухе становится такова, что люди могут даже потерять человеческий облик, передраться по любому поводу, поскандалить из-за пустяка; а у кого хронические заболевания сердечно-сосудистой и нервной системы, тем становится особенно нехорошо. Лев Степанович об этом и знать бы не знал, если бы во время его председательства по схожей погоде не случилось в Заречном жестокое убийство на почве ревности. Этого он вынести совершенно не мог и пошёл на поклон к Кукушкиным; те подробно объяснили устройство и функцию камней-чашевиков. Как раз тогда в окрестностях обосновалось племя шатура, и председатель привлёк их к решению проблемы.

Пока он рассказывал, почти пришли уже. Талицы были разветвлёнными мелкими ручьями, бывшими притоками обмелевшей Змеинки, которые теперь жили в лесу сами по себе. Вода в них поднималась и уходила по собственному внутреннему закону, была чистой, и люди всегда могли пить из Талиц безбоязненно. Место и вообще было хорошее: мягкие мхи и старые дубы. Русаков и Вера Найдёнова поняли Льва Степановича, а вот Лёва-младший завис. Он шёл как будто автоматически, уставившись перед собой, но ничего не видя. На лице его читалась глубочайшая решимость не прикасаться к психоактивным веществам больше никогда в жизни.

Пришли уже окончательно, и Лев Сергеевич немного смущённо сказал: «Ну, не камень, но что вы хотите, это же шатура».
Вокруг просматривались замшелые останки бывшего шатурского поселения. На земле лежала обыкновенная бетонная плита, из которой торчали четыре ржавых арматурных петли. В плите по всей поверхности были выдолблены одинаковые, идеально круглые углубления, общим числом двадцать или около того. Председатель пошарил под ней, извлёк консервную банку с примотанной проволочной ручкой и отправил племянника носить воду из ближайшей талицы. А сам тем временем разложил в каждое углубление по куску сахара. Ждать пришлось недолго.

Он позвал всех отойти, чтобы не навредить случайно бабочкам-грозовицам, которые должны были налететь на сладкую воду. И прилетела сначала пара, потом штук десять, а потом и вовсе без числа. Столько, что жаркий разреженный воздух стал весь целиком шевелящимся и голубым от их крыльев. Лев Степанович наконец-то спокойно выдохнул. Поговаривали, что в то довоенное лето, когда половина деревни выгорела дотла, ложный вереск дал особенно много ягод, а никто не заметил вовремя, и грозовицы умерли почти все, вот и вышло так. Председатель и без того не мог себе простить, что впервые в жизни решил побывать в отпуске за пределами Заречного в недавнем десятом году, не обратив внимания на резкое снижение популяции грозовиц. Заречному тогда пришлось пережить это страшное жаркое лето наравне со всеми соседями.
Делать в Талицах больше было нечего, разве что гулять и любоваться, но по такой жаре ни у кого уже не было сил, и сообща повернули к дому. Шли хорошо и быстро, воздух вдруг сгустился и запах озоном, и обратно стоило поторопиться, только Вера уже на самом выходе из леса неловко упала и подвернула ногу. Лев Степанович находился теперь в благодушном настроении и не стал разъяснять Русакову, что мёртвые к обычным человеческим травмам не склонны; пускай несёт, в ней весу-то всего ничего. Стало ещё тяжелее дышать, но понемногу закапало с неба.

Сплошной дождь наступил, когда уже миновали границу Заречного. Такой тяжёлый и тёмный, что испугались потерять друг друга в обрушившейся мокрой темноте и побежали все к Антиповым. Такой был дождь, что потерялась сотовая связь, и не работал телевизор, и электричество моргало, но держалось кое-как. Ника с Елизаветой давно не виделись, не обсуждали свои трудные семейные дела и не готовили вместе, поэтому при встрече немного увлеклись — и очень обрадовались ввалившимся гостям: им можно было скормить всё приготовленное. Гром раскатывался так, словно каждый его удар приходился прямо на крышу дома. Под этот грохот и ливень Вера незаметно ускользнула к себе, а младенец Дарья наконец крепко заснула и видела во сне всё то, что нельзя показать взрослым, потому что оно никак ещё не называется на человеческом языке.
Вдова Найдёнова пришла в растрёпанном дождевике к Антиповой-старшей, и они вместе пошли развешивать на Елизаветином чердаке какие-то пахучие лечебные метёлки. Лев Степанович уснул в кресле, а его племянник узрел в Антипове-старшем гуру статистических и расчётных дел, обустроился у его ног и почтительно внимал.

Когда дождь стал утихать, все понемногу решили расходиться. Только Антипов-средний разнылся вдруг, что день прошёл зря: он так и не встретился ни с кем из своих зареченских приятелей. Приятелям было свойственно зависать на турниках детской площадки в прямом и переносном смысле, и Павлика отпустили — при условии, что с ним пойдёт Русаков, было уже поздно. И Русаков, конечно, пошёл.

По дороге они с Антиповым-средним обсудили устройство центрифуги и особенности подготовки лётчиков-испытателей и космонавтов. На площадке были отличные, крепкие карусели. Ещё пара человек, кроме них двоих, была бы очень кстати для равновесия.
Но на площадке не оказалось никого, потому что всё её пространство занимала теперь огромная дождевая лужа. Опрокинутый в неё, светился маленький детский Китеж с серебряными звёздами на голубых куполах.
Tags: Заречное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment