Екатерина (_raido) wrote,
Екатерина
_raido

Categories:

6. Кое-что о Кукушкиных

Утро было хорошее, тёплое. Пасмурное немного, но так даже лучше: солнечные очки Русаков забыл в городе. Жизнь в Заречном всегда происходила медленно и безмятежно. Он проснулся необыкновенно рано по собственным меркам (призрак серого утреннего света на занавесках), сварил на керогазе кофе (сколотая эмаль на ручке кружки, запах керосина, металлический привкус воды) и вышел на улицу (сад с каждым днём терял прозрачность, обрастал листьями, приближался к лету). Видимый и ощутимый мир вмещал в себя такое невероятное множество деталей, был так отчётлив и ясен, словно кто-то щёлкнул выключателем и отменил близорукость. Черёмуха у калитки как была, так и осталась расплывающимся белым облаком, и снаружи по улице проходили неузнаваемые смутные фигуры, но близорукость внутренняя, свойственная почти всем городским жителям, рассеялась бесследно.

Так бы и длиться этому утру безмятежно и ровно, но Русаков зачем-то поискал в интернете, сколько будет стоить подвести к дому электричество и газ, и впал в уныние, оценивая собственные возможности на этот счёт. Он даже не услышал скрипнувшей калитки и шагов, просто на экран упала тень; он поднял глаза и обнаружил прямо перед собой председателя правления Льва Степановича. Председатель выглядел обеспокоенным и встревоженным и даже не поздоровался, а сразу сказал: «Дело есть».

— Нет, — твёрдо сказал Русаков и довольно точно воспроизвёл жест с советского антиалкогольного плаката. — Степаныч, не с утра же!
— Да я не предлагаю, — смутился председатель, — говорю же, дело у меня есть. Не сходишь со мной посмотреть кое-что? Тут недалеко, на Школьной. Детскую площадку видел?
Русаков видел. И, признаться, не одобрял. Площадка была стандартная, городская; её целиком привезли, собрали и установили незадолго до майских праздников. Всё как у людей: качели, карусели, спортивные снаряды, фанерно-пластиковая стилизованная крепость с горками и различными приспособлениями для лазанья. Они с Антиповым как раз проезжали тогда Школьную на автобусе, и яркая жёлто-зелёно-красная конструкция показалась Русакову возмутительнейшим вторжением в Заречное извне; из скучного и неприятного «вне». Тогда он вышел из автобуса, патетически восклицая про себя: «Что дальше, дальше-то что? Макдональдс, Сбербанк, прости господи, Магнит?»

По пути на Школьную Лев Степанович пожаловался, что у него с пяти утра сегодня сердце не на месте. Днём приедут из районной администрации, проведут торжественное открытие площадки, перережут ленточку, запустят детей… а ну как случится что? Вдруг там соединили что-нибудь неправильно, не закрепили? Никто ведь не проверял.
— Вот ты и посмотри там всё для моего успокоения. А то ведь никакой комиссии не было. Приедут для галочки, фотографии сделают, и все дела. А мне отвечать, если что. Да и бог с ним, что отвечать, но, Миша, это дети же! Я сам-то уже посмотрел, но ты-то инженер.

Было заметно, что волнение Льва Степановича не имеет никакой реальной причины. Организация весенней ярмарки, свидание с мёртвой красавицей-женой и неумеренные возлияния вполне закономерно расшатали что-то в председателе, и теперь достаточно было самого малейшего, даже смехотворного повода, чтобы пришла и поселилась внутри липкая суетливая тревога. Русаков, конечно, обещал крайне внимательно посмотреть. У Льва Степановича на всякий случай были с собой молоток, стамеска, большой напильник и гаечный ключ двадцать два на двадцать четыре.

Вблизи площадка выглядела несколько безобиднее, чем из окна автобуса. И, похоже, установили её на совесть. Ограда ещё была перемотана полосатой лентой, запрещающей вход, но на территорию уже успел пробраться тёмненький толстоватый мальчик лет лет шести-семи. Он не проявлял никакого интереса к каруселям и горкам, просто сидел на лавочке и увлечённо игрался в телефоне.
Русаков тщательно осмотрел цепные подвесы качелей, повисел на турнике и даже забрался на горку, но скатываться вниз не стал, так как не был уверен, что она рассчитана на вес взрослого человека. Лев Степанович, правда, сказал, что сам с утра уже прокатился четыре раза.
Всё было, кажется, в порядке. Разве что странно выглядели шесть довольно крупных окатанных камней, лежащих близко друг к другу и не исполняющих никакой явной функции. Русаков поднял один; на амортизационном покрытии из резиновой крошки обнаружился вдавленный след, словно камень упал с большой высоты. Поднял другой — то же самое.
— Может, убрать их? — спросил он.
— Разумеется, — сказал председатель. — Но теперь-то ты меня понимаешь? Шесть! Никогда такого не было!
— Не понимаю. Камней, допустим, шесть. А не было-то чего?
Лев Степанович только молча посмотрел на него, и столько в этом взгляде было тоскливого разочарования, что Русаков почувствовал себя виноватым. Он перетащил камни за край площадки и объявил инспекцию завершённой. Председателя было жаль, и чтобы избыть непонятную свою вину, Русаков позвал его выпить чаю (только чаю, Степаныч, бога ради) и сыграть в шахматы. Ему казалось, что сейчас Лев Степанович совсем не хотел бы остаться один.

Усевшись в шаткое кресло и раскрыв коробку с магнитными дорожными шахматами, председатель сразу повеселел. И впрямь, кажется, ему не хватало компании и человеческого участия. Прошлым летом Антипова-старшая натащила Русакову целый ворох различной травы для чая, и сейчас весь кухонный закуток был завешан сухими метёлками. Он не разбирался в траве и на запах мог отличить разве что мяту, но наломал в заварочный чайник изо всех метёлок понемногу. Лев Степанович насыпал в чай три ложки сахара, размешал, попробовал и одобрительно сказал: «А вот это у тебя уже хорошо получается!». Но окончательно отвлечься от мыслей о детской площадке так и не мог, и то и дело подскакивя на месте: «Миш, а качели? Сверху ты посмотрел, а снизу? Там же тоже может оторваться!».
Русаков дважды поддался председателю в шахматы, скормил ему четыре бутерброда с сыром, накапал валерьянки, а потом, поразмыслив немного, выдал таблетку атаракса. Была некоторая надежда, что с непривычки Льва Степановича вырубит. И будет особенно хорошо, если его вырубит у Антиповых и императрицы Елизаветы: там много спальных мест, заботливых людей и хорошей компании. Была у него и собственная идея по поводу визита к Антиповым, кроме необходимости проводить председателя: Ника и Елизавета замечательно готовили, а гостей, даже случайных, вели к столу принудительно. И это было очень кстати, потому что Лев Степанович съел весь сыр.

Всё прошло в точности по плану; разве что председатель не заснул, но обрёл светлую, безмятежную заторможенность и отправился проигрывать мальчишкам Антиповым в очередную их настольную игру. Антипов-старший собирался после обеда смотреть футбол, а Русаков не мог к нему присоединиться, потому что в последнее время старался свести к минимуму контакт с освещёнными экранами. Больше ему нечего было здесь делать, и оставалось только пойти пройтись где-нибудь; в отличие от председателя, он любил находиться в одиночестве.

Он видел много воды, какой-то белый, закрученный трубочкой цветок, вырастающий прямо из этой воды, и какую-то птицу. Видел в чьём-то саду необычную розовую вишню. Солнце так и не вышло сегодня, но просвечивало сквозь ровные облака и неплохо грело. День был длинный, неспешный, и он успел даже почувствовать себя в настоящем отпуске где-то глубоко внутри. Выходных оставалось печально мало; следовало, наверное, пойти домой и лечь спать. Филимонов-старший, например, умел высыпаться впрок, и Русаков всегда ему завидовал.

Конечно, сна оказалось ни в одном глазу — восемь часов, детское время. Света для чтения уже не хватало, руки занять оказалось нечем — крыльцо он подправил ещё вчера, а лазить на чердак вообще раздумал. Поэтому неожиданные гости (давно не виделись) пришлись более чем кстати.

Было приятно увидеть, что Лев Степанович за прошедшие несколько часов почувствовал себя значительно лучше. Он был теперь, как обычно, спокоен и собран. Но зачем-то привёл с собой Шуру Банникова.
Последнего Русаков недолюбливал в силу критического несовпадения культурных кодов. Шура исповедовал какой-то нью эйдж (что, в представлении Русакова, было недостойно человека разумного), покуривал травку, занимался медитативными практиками и не имел никакого образования, кроме девяти классов обычной школы, но много и неразборчиво читал. С ним всегда оказывалось как-то не о чем.
— Поговорить бы, — заявил Лев Степанович, извлекая из-под полы пиджака небольшую, но вполне достаточную на троих мутную бутыль.
— Вот этого не надо, — обречённо сказал Русаков.
— Символически, — сказал председатель. — Шур, столик откинь, я сейчас.
И пока Банников откручивал от стены и выравнивал подвесной садовый стол, он по-хозяйски поднялся в дом, погремел чем-то в кухонном закутке и вернулся с тремя гранёными стаканами. Русаков даже не знал, что у него там были стаканы.
Аккуратно и медленно, точно исполняя ритуал, Лев Степанович разлил понемногу на троих, подтащил к столу сухой яблоневый пень, убедился, что прочие участники ритуала тоже сели, и глубоко, многозначительно вздохнул. Последовала долгая пауза.

— Мир изменился, — сказал он наконец с интонацией Галадриэль из фильма «Властелин колец». Банников сделал серьёзное лицо и согласно закивал. Пожалуй, это было даже интересно.
— Многое, — в тон ему продолжил Банников, — происходит теперь не так, как мы привыкли. Вот, смотри, какая ситуация. Будет что-то плохое. И это случится на детской площадке или окажется как-то связано с ней. И это будет что-то очень плохое, поверь уж. Я не первый год разбрасываю камни. Больше трёх в одно место никогда не ложилось, а тут сразу шесть. В этой ситуации мы должны позвать тебя. А ты должен прийти, посмотреть и сказать нам, что именно произойдёт, когда и как. Но мы не можем тебя позвать, потому что ты уже здесь. Сбой в системе, понимаешь?
— Шура имеет в виду не тебя лично, — пояснил Лев Степанович, — но, так сказать, некую функцию или сущность, по какой-то причине присутствующую в тебе и уже являющуюся частью твоей личности и самости. Я, признаться, думал, что ты и сам всё знаешь, раз дом решил покупать. А оно вон как вышло…
Русаков сделал вид, что попробовал напиток в стакане. Пахло не самогонкой. Уже хорошо.
— Допустим, — сказал он, немного поразмыслив. — И что же делать?
— Мы тоже не знаем, — сказал Банников. — Вот, пришли подумать вместе. Может, предложишь что-нибудь?
— Предлагаю, — вздохнул Русаков. — Шура. Лев Степанович. Вы никогда не думали о кодировании?
— Не думали, — с вызовом сказал Банников. — А ты просто боишься…
— Да совсем другого он боится, Шур, — перебил председатель. — Он боится вечера воскресенья. Я правильно говорю? Того момента, когда отдаст мне ключи и сядет в автобус. А автобус поедет в город. И опять начнётся вот это вот всё.

— Вот это вот всё, — повторил Русаков и вдруг рассмеялся. Это было некстати. У него самого не находилось другого определения, кроме «вот это вот всё» для происходившего в последний год. Астрологиня Степанова на работе пыталась объяснить ему что-то насчёт квадрата Плутона с Сатурном и лунных узлов; коллега Филимонов полагал, что Русакова просто-напросто сглазил кто-то. Это было совсем не смешно, но прекратить хохотать он почему-то не мог.

— Нос зажми, — скомандовал Банников. — И рот тоже. И вообще, дыши ушами! Отлично! А что будет, если пальчик показать? Медленно катится мячик по склону Фудзи. Возьми себя в руки, дочь самурая.
— Я примерно это имел в виду, — сочувственно сказал Лев Степанович.
Русакову пришло в голову, что смех можно залить, как пожар, и он опрокинул в себя весь стакан. Напиток оказался слабый, не крепче домашнего вина, с тонким до полной неразличимости вкусом. Сработало.
— Ладно, — сказал он, переводя дыхание. — А у вас-то есть предложения?
— Другое дело, — одобрил Банников.

Он рассказал, что предложения есть, но есть и проблема. Во всём Заречном техникой регрессивного гипноза владел только рыбак Николай Басов, а он этой осенью умер и после смерти утратил навыки. И как без этого заставить Русакова вспомнить события двадцать четвёртого августа прошлого года, решительно непонятно.
— А что было двадцать четвёртого августа?
—Нам важны не сами события и даже не их последовательность, — пояснил Шура. — Важно, чтобы ты как можно точнее вспомнил состояние, в котором понял, что пацаны Юрия Петровича застряли на болоте. И как узнал, где они. Как нашёл дорогу. Как вернулся.
— Но я и так помню, — удивился Русаков.
— Опаньки. Вот как раз такие вещи Степаныч имеет в виду, когда говорит, что мир изменился. Тогда всё намного проще. Тебе надо просто вернуться в это состояние…
— Да не было никакого состояния. Я понятия не имел.
— Это тебе так кажется.
— Серьёзно. Я на рыбалку пошёл. Заблудился. Про пацанов не знал. А они потом никому не говорили, чтобы не наказали. Ты-то откуда знаешь?
— Девочка одна, из местных, в тот день попросила у меня лодку. Сказала, что младшие Филимоновы заблудились на болоте, и что их уже идут спасать. Подстраховать тебя собиралась, на случай если не справишься.
— Понятно, — сказал Русаков. — В бутылке-то что?
— Елизаветино изобретение. Из бузины, что ли. Одиннадцать градусов, девичья забава. Сказано же, символически. Бухалова по-грубому тонкий мир не терпит, это во-первых. Во-вторых, под крепкое ты до утра просидеть можешь, я с того лета помню, а с вина выключаешься на раз.
— Так я же усну сейчас, и всё.
— Нет, — сказал Банников, — не уснёшь. Мы тебе не дадим. Пойдём-ка в дом, холодает.

Шура и председатель были деревенскими людьми, ложились с курами, вставали с петухами и, вероятно, считали, что не спать ночь — это такое сложное дело. Русаков с некоторым злорадством подумал, что к утру им будет намного тяжелее, чем ему, давно смирившемуся с бессонницей. Но пока Банников, развалившись в кресле, время от времени напоминал, что нужно думать про двадцать четвёртое августа и пытаться вернуть то самое состояние. Председатель, оккупировав раскладушку, призывал вспомнить о детях, которым грозит опасность, сконцентрироваться изо всех возможных сил и погрузиться вглубь себя, чтобы обрести искомое.
Кофе Русаков сварил на всех, но эти двое к полуночи всё равно захрапели. Банников смешно, с тонким присвистом, зато у Льва Степановича получалось даже грозно.
Ночь оказалась труднее, чем представлялось сначала. Табуретка была чертовски неудобная. Смотреть было не на что, кроме дрожащего язычка пламени за стеклом керосинки. Он сварил ещё кофе, потом ещё, несколько раз вышел на крыльцо покурить, начал вторую пачку. Двадцать четвёртое августа никак не вспоминалось. Вернее, оно не давалось в ощущениях. Августовское Заречное, с его бледным небом и торфяным ветром, было почти бесплотно, тогда как майское, расцветающее, — явственно и даже раздражающе материально. Или это храп так раздражал, трудно было разобрать. Русаков поймал себя на том, что вместо необходимых вещей размышляет про возможность заткнуть Банникову рот первой попавшейся тряпкой. Вышел покурить ещё раз. Было так холодно, что он ожидал увидеть иней на траве, но трава была просто мокрой: только что прошёл незамеченным короткий дождь. Так хотелось лечь уже, что даже идея залезть на чердак к неведомым соседям показалась не слишком плохой. Где-то вдалеке шёл тяжёлый товарный поезд; странно, он никогда раньше не слышал по ночам железной дороги. Списал было на стук в ушах после трёх кружек крепчайшего кофе, но прислушался внимательнее — нет, и правда, поезд. И стало вдруг жутко, до чернейшей злобы, обидно. Был почти настоящий отпуск — и кончился. И не представлялось, как быть, если утром выяснится, что теперь и Заречное, которое казалось убежищем, состоит из невыносимых звуков и света, вышибающего слёзы из глаз, из вот этого вот всего.

Несмотря на вот это вот всё, в глубине души Русаков был рассудительным человеком. До утра оставалось — ну, сколько там, час, два? Он решил вернуться в дом и поступить как обычно: исчезнуть. Сесть где-нибудь и ни о чём не думать, не шевелиться, замереть, и даже почти не дышать, и пройдёт. Тем более что в доме наконец-то было тихо.
Керосинка погасла, он прошёл в темноте наощупь и сел на пол, привалившись спиной к раскладушке, где спал председатель. Лев Сергеевич, сквозь сон ощутив движение, заёрзал и выдал просто фантастически раскатистую трель. Русаков обернулся к нему, имея намерение несильно, но всё-таки двинуть чем-нибудь, и даже занёс руку с подобранным в темноте ботинком, но сразу же уронил подобранное и открыл рот.

Вместо председателя на раскладушке располагалось несколько полупрозрачных, будто бы подсвеченных, немного желтоватых сфер разного размера. Он перевёл взгляд на Банникова. Шура состоял из таких же сфер, но немного плотнее на вид и без выраженной желтизны. Оба они в своём привычном облике просматривались под этими странными образованиями, но крайне слабо. Русаков осторожно протянул руку и слегка щёлкнул пальцами по сфере, которая находилась в районе коленей Банникова. Тот дёрнулся и поджал ногу.

Эти ребята с чердака оказались кем-то вроде летучих мышей. Они переговаривались между собой, именуя Русакова «хозяин» и явно не желая ему ничего плохого. В детстве он слышал летучих мышей, потом перестал, а теперь отчего-то услышал снова. Филимонов-старший с детьми находился дома, а Филимонова-старшая около автолавки. Мальчишки Антиповы гуляли возле прудов, Антиповы-старшие во дворе у себя, Елизавета на кухне; самая младшая Антипова спала в колыбели на веранде. Все почему-то были заняты привычными домашними делами, но на улице при этом оставалось непроглядно темно.

— Я сейчас говорю не для того, чтобы ты ржал, — послышался в темноте голос Банникова, — а на полном серьёзе: попробуй как бы втянуть глаза. Ну, знаешь, как зрение переключается на далеко-близко?
Русаков попробовал и обнаружил комнату, залитую ярким солнцем.
— Площадка, — сказал Банников, — быстро, ну?
На детской площадке действительно был непорядок, но какой именно, отсюда он не мог разобрать.
— Степаныч, подъём, — скомандовал Шура.

Идти было легко. Лев Степанович и Банников спросонья оказались медлительны и неуклюжи, — так Русаков думал, пока председатель не схватил его за рукав и, борясь с одышкой, не предупредил, что нужно соизмерять свою внезапную способность с реальными возможностями человеческого тела. Ну, и о спутниках тоже неплохо бы подумать. В конце концов, до Школьной даже вразвалочку максимум пятнадцать минут.

На детской площадке ничего не происходило. Две лавочки были заняты мамами и бабушками, карусели и горки — детьми. По дороге Русаков немного тренировался переключать глаза не до конца, а так, чтобы видеть понемногу одновременно тот и этот миры, и у него даже начало получаться. Дети в параллельном зрении представляли собой те же самые сферы, но перламутрово-белые, мерцающие, похожие на воздушные шары. В одной из этих сфер, расположенной на второй лавочке, просматривалась неровная серовато-зелёная клякса с шевелящимися краями.
И тут Русаков обнаружил, что предметы утратили имена. Он видел карусель, но потерял слово, которым она называлась. Видел рядом с собой невысокого парня с дредами, понимал, что это Шура Банников, но не мог даже мысленно произнести его имени. Клякса, если посмотреть немного сбоку, превращалась в утреннего толстого мальчика с телефоном. Её присутствие нужно было обозначить для Банникова и председателя, но до слов было никак не дотянуться. Он толкнул председателя в плечо, указал на мальчика, встретил непонимающий взгляд, каким-то невероятным усилием попал изнутри себя туда, где находилась речь, и сказал: «Подменыш».
Клякса вспыхнула яростным зелёным.

На возможность говорить ушли все силы, и зрение стало нормальным, человеческим, как раз в нужный момент, чтобы Русаков смог увидеть, как самый обыкновенный мальчик превращается… в другого, не менее обыкновенного мальчика. Расширяется рот, заостряется подбородок, становится тоньше шея, волосы линяют из тёмного в русый, проявляется загар, изменяются углы глаз, а цвет этих глаз из младенческой серой голубизны перетекает в дремучую зелень.
Женщина рядом с ним подскочила, как ужаленная, и заорала.
Мальчик дёрнулся и жалобно зашмыгал носом. На несколько секунд стало очень тихо. Подменыш огляделся по сторонам, вытер нос грязной рукой и разревелся уже всерьёз.
— Ты кто? — спросил Русаков.
— Я Гоша Кукушкин, — всхлипнул подменыш.
И тогда эта женщина — видимо, мать подменённого мальчика, — заголосила ещё страшнее, кинулась к председателю, вцепилась в него и стала требовать чего-то невразумительного, но крайне срочного. Русаков через пару минут слушания неразборчивых восклицаний понял, что Гоша Кукушкин притворялся её сыном, а сколько времени настоящий сын при этом находился у Кукушкиных, неизвестно. Идти к ним следовало немедленно.

— Ну, давай, — сказал председатель Русакову.
— Что?
— Веди на Кукушкин камень.
— Это где?
— Да какая разница?
— Стоп, — сказал Русаков. — Я же не местный. Вы сначала покажите, где этот камень, а там уже разберёмся.
— Миша, — удивился Лев Степанович, — откуда ж мы знаем, где? Он сегодня здесь, завтра там. Так что это твоё дело — показывать. И поторопись. Счёт буквально на минуты. Вот если б ты вчера утром смог Кукушкина разглядеть…
Русаков задумался секунды на две, а потом точно указал направление. Тут уже действительно стоило поторопиться.

— Кукушкин камень, — рассказал по дороге председатель, — обычный здоровенный камень, лежащий в лесу, но при этом постоянно немного перемещающийся. Он не то чтобы ползает, конечно, просто сегодня, действительно, здесь, а завтра уже там. За камнем находится экологическое поселение. Сектанты, что ли. Живут в лесу, молятся, в буквальном смысле, колесу. Отказываются от технических удобств, но достигают совершенства в обустройстве бытового комфорта экологичными методами. Все они с момента вступления в секту становятся по фамилии Кукушкины. Детей воспитывают сообща, гостей привечают радостно, в ночлеге и пище никому не отказывают, но со властями стараются не контактировать. Вообще-то у них там много интересного, взять хотя бы змеиные клады те же самые. Поэтому случаи, чтобы ребёнок из Заречного сбежал к Кукушкиным, были, и не раз. А вот наоборот — впервые. Даже интересно, что этому Гоше Кукушкину глянулось у нас. Но главное сейчас заключается в том, что мальчика, попавшего к Кукушкиным, — Митя Боголюбов его зовут, один ребёнок у матери, поздний, она не переживёт, если что, — надо срочно оттуда вытаскивать. Не то чтобы там ему могут навредить, и совершенно точно не хотят, но Кукушкин камень — сложная штука. Время рядом с ним идёт куда хочет. Бывает, что уйдёт пятилетним, вернётся через день, а ему сорок пять. У него-то с Кукушкиными целая жизнь прошла, и даже неплохая, может быть, но родителям каково? А ещё, тоже случается, ребёнок может там в рот потащить что-нибудь не то, засмотреться ночью на птичью дорогу, потрогать змеиный клад — и пиши пропало. Вернётся, а для него теперь манная каша, или картофельное пюре, или киндер-сюрприз — смертельный яд. Или воздух дышать не годится. Или аллергия на всё на свете. Вот тогда родителям приходится самим отводить ребёнка назад к Кукушкиным, чтобы оставался пускай и у них, но живой. Да что я тебе рассказываю, ты из нашего болота пил. Хреново было, да? Ну, так это, считай, цветочки. Дети вообще переносят хуже: кто выживет, иногда вырастает в такое, что лучше б и не выжил, прости господи.
Пока Лев Степанович рассказывал, дошли до самого Кукушкиного камня, и фантастический этот объект поразил Русакова тем, что представлял собой, действительно, самый обыкновенный большой замшелый камень. Как ни смотри на него, как ни переключай глаза, — обыкновенный большой замшелый камень. И всё тут.

Председатель достал из кармана круглый зелёный свисток и дунул в него крепко, от души. Русаков зажал уши руками, а все остальные никак не отреагировали, — из этого стало ясно, что свисток у Степаныча ультразвуковой. Прошло минуты две, и заросли в глубине леса зашевелились. Из них на белый свет явилась целая процессия: несколько мужчин довольно опасного, боевого вида; несколько вполне симпатичных женщин, пара детей и Митя Боголюбов. Митина мама тут же кинулась к нему, схватила его крепко, упала вместе с ним в траву и принялась рыдать в голос. Похудевший и загоревший Митя выглядел сконфуженно и осторожно гладил маму по голове.
Одна из женщин — видимо, тоже мама, — подошла к Гоше Кукушкину, взяла его за подбородок, внимательно заглянула в глаза и спросила:
— Тебе это как вообще в голову пришло?
Гоша пробормотал что-то стыдливое и невразумительное.
— Что?
— В танчики поиграть хотел, — сказал Гоша чуть громче.
Кукушкина-старшая отпустила сына и повернулась к гостям.
— Я даже не знаю, что сказать. Простите, пожалуйста.
— Сколько? — сквозь слёзы спросила Митина мама, и Кукушкина сразу её поняла.
— Шесть недель у нас прошло. Правда, простите.

Распрощались, успокоились. Русаков вывел всех на край леса, а потом свернул с председателем и Шурой на другую тропинку, по которой было ближе до Сорочьих дворов. Его немного удивляло, что Кукушкины для зареченцев — явление совершенно в порядке вещей. Конечно, их избегали, и по совершенно понятным причинам, но не полагали чем-то особенным, и это было трудно понять сразу.

Когда вошли в Заречное нижней дорогой мимо новых дач, Лев Степанович остановился, глубоко выдохнул, закинул в рот какую-то таблетку и удовлетворённо сказал: «Вот и делу конец».
— Повезло, — сказал Банников. Вид у него был измотанный.
Русаков посмотрел под ноги. Дорожная пыль в ином зрении имела явственный голубоватый оттенок. Земля была непривычно далеко и уплывала из-под ног. Он почему-то впервые ощутил высоту собственного роста, и это было неприятное ощущение.
— Вернуться можно было, ещё когда мы на край леса вышли, — издалека, с помехами, как из трубки старого телефона раздался голос Льва Степановича. — Держу, не бойся.
И, вместо того, чтобы помочь сесть в эту странную голубую пыль, резко крутанул его на месте. Как только поворот насчитал полных триста шестьдесят градусов, в ушах перестало звенеть и равновесие вернулось.
— Именно через левое плечо? — спросил Русаков. Это могло пригодиться в будущем.
— Да без разницы.

Было солнечно и почти по-летнему жарко. Объявились откуда-то Филимоновы-младшие с волейбольным мячом и предложили Русакову пойти с ними. Он попрощался с председателем и Банниковым и пошёл. Нужно было привыкнуть к ощущению (чувства — чувствами, но твёрдое знание возникло тотчас, стоило лишь подумать), что он может просто так сходить к Кукушкиным в гости. И ему ничего за это не будет.
Tags: Заречное
Subscribe

  • 11. Илешкино

    I В начале августа, затеяв недолгий, но бестолковый процесс перевоза вещей из городской квартиры в Заречное, инженер Русаков узнал о своих новых…

  • 10. Наташкины мельницы

    I За первые три дня отпуска Филимонова-старшая узнала о себе много нового. Вернее, хорошо забытого старого, а это было ещё обиднее. Картошку никто…

  • 9. Что мы знаем об осиновых сёстрах

    I Дни стояли дождливые. Туман продержался всю ночь и к утру не рассеялся, разлитый в лесу, словно в диковинном просторном сосуде. Время суток было…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

  • 11. Илешкино

    I В начале августа, затеяв недолгий, но бестолковый процесс перевоза вещей из городской квартиры в Заречное, инженер Русаков узнал о своих новых…

  • 10. Наташкины мельницы

    I За первые три дня отпуска Филимонова-старшая узнала о себе много нового. Вернее, хорошо забытого старого, а это было ещё обиднее. Картошку никто…

  • 9. Что мы знаем об осиновых сёстрах

    I Дни стояли дождливые. Туман продержался всю ночь и к утру не рассеялся, разлитый в лесу, словно в диковинном просторном сосуде. Время суток было…