_raido (_raido) wrote,
_raido
_raido

Categories:

2. Царь-щука

I

В кустах сначала зашуршало, потом звякнуло, а потом негромко чертыхнулось. Мишка Филимонов тут же вспомнил о болотных мертвяках. Пацаны со слободки говорили, что они не воняют, а сладко пахнут ивой, осокой и плесенью. Кожа у них тёмная из-за недостатка кислорода и низкой температуры воды. Мертвяки нередко охраняют затопленные клады или древнее оружие, а вот нападают ли на людей, науке неизвестно.
Этот нападать не спешил. Всё копошился чего-то, бранился и кашлял.
Мишка ещё раз прислушался, покрепче перехватил увесистую корягу и встал навстречу врагу.
— А ну, выходи! — прикрикнул он новым суровым голосом, прорезавшимся пару недель назад. — Выходи, хуже будет! — и на «хуже» дал позорнейшего петуха.
— Помогите, пожалуйста, — вежливо попросили из зарослей.

Не отпуская коряги, Мишка подошёл ближе. Посередине запутанного кривого куста в неудобной позе торчал какой-то человек. На нём была брезентовая куртка и потрёпанная бейсболка с поломанным козырьком. Под козырьком блестели очки, которые мертвякам, как известно, без надобности.
— Ага! — обрадовался человек, увидев его. — Филимонов джуниор! Здорово, тёзка! Помоги выбраться, а? Я тут сломал…
— Ногу? — обречённо спросил Мишка.
— Да нет, спиннинг. А бросать жалко. Руку мне дай… а лучше, слушай, папку позови! Далеко он?
— Далеко. Так что давайте я попробую.
— Подожди-ка. Ты сначала спиннинг у меня возьми. И садок. И ещё вот корзину. А теперь я… — человек совершил неловкое усилие, подтягиваясь на ветках и одновременно протискиваясь сквозь них; что-то чавкнуло, и он вдруг вывалился из куста на берег.
И тут Мишка узнал двоюродного соседа Русакова. С соседями ведь считалось как: кто живёт на Восьмого марта или на Комсомольской улице — родные; кто хорошо знаком, но поселился на слободке и ближе к новым дворам, — вроде того что кузены. Сейчас двоюродный сосед сидел на траве и печально разглядывал свои ноги. На левой был резиновый сапог, а на правой красный шерстяной носок с крепко заштопанной коричневыми нитками пяткой.
— Да, — пробормотал он наконец, — нелепо вышло. Заблудился. Спиннинг сломал. Теперь вот ещё сапог…

— Миха, кто там? — спросил Гришка издалека.
— Русаков! Он тоже заблудился!
— Это как — тоже? — опешил сосед. — Ну-ка отца позови!
— Понимаете, — вздохнул Мишка, — такое дело… в общем, папы здесь нет.
Гришка с пыхтеньем вытащил на поляну небольшой сосновый ствол, аккуратно уложил его, вытер пот со лба и радостно сказал:
— Здрасте, Михал Евгенич. Вы спасать нас пришли, да?
— Мы тут одни, — пояснил Мишка. — В смысле, вдвоём.
Русаков выругался таким словом, за которое Филимонов-старший мог бы отвесить хороший подзатыльник. Гришка взглянул на него сурово.
— Мужчина должен сдерживать эмоции, — назидательно произнёс он. — Миха, глянь, по-моему, нормальный ствол.
— У вас спички есть? — с надеждой спросил Русаков. — Я зажигалку потерял…
— Это не для костра, — сказал Мишка. — Тут всё сырое, огня не разведёшь. Но спички есть. Вам закурить?
— Ага.
— Вредная привычка. Папа вот бросил. И вам надо. Держите.
Затянувшись несколько раз, Русаков ощутил приятное головокружение и лёгкость в мыслях.
— Вы как вообще сюда забрели? — спросил он.
— А мы не забрели, — сказал Гришка. — Мы приплыли. Только у нас плот немного развалился. Может, починим. А забрести сюда нельзя, нет такой дороги… Постойте, а вы что, пешком пришли?..

II

У Русакова не задалось утро. В пять часов он со вчера ещё договорился рыбачить с мужиками на прудах, но уснул поздно и разлепил глаза только без пятнадцати десять. Умывшись и затеяв яичницу, обнаружил, что керосина остались жалкие капли; следовало сходить в автолавку. Обругав бесполезный керогаз некрасивыми словами и скучно добредя до края деревни, Русаков выяснил, что, во-первых, керосина сегодня не завезли, во-вторых, кончились творожные коржики, которые всегда отлично шли с утренним кофе. Он купил банку шпрот и какую-то безвкусную булку, мрачно зажевал всухомятку и вдруг принял решение поймать большую щуку.

Под конец лета на Русакова иногда находило. В каждом августе он пару недель мучился бессонницей, тратя ночи на построение фантастических планов касательно собственного будущего, а потом легко и стремительно принимал какое-нибудь важное решение: например, сделать ремонт, купить подержанную «Ниву» или побриться наголо. Из этого никогда не выходило ничего хорошего. Ремонт растягивался на долгие месяцы, «Нива» требовала бензина и техосмотра и мешалась соседям во дворе, а бритая голова обнаруживала неправильную форму черепа и совершенно не нравилась женщинам. На фоне прочих судьбоносных решений ловля щуки в болотах казалась совершенно безобидной задумкой. Памятуя о грибной поре, Русаков, кроме спиннинга и садка, прихватил с собой корзину; привесил к поясу нож, натянул резиновые сапоги и отправился в путь. Огородники провожали его недоуменными и слегка презрительными взглядами. За грибами полагалось выходить ни свет ни заря, на рыбалку тем более. Так что в нём легко распознали бестолкового городского человека.

Рыбак из него был так себе. В детстве он любил сверлить лунки на зимней рыбалке и остро жалел замерзающих на снегу подлещиков. У рыбы, вытащенной на воздух, из-под чешуи выступала кровь — красная, как будто человеческая. У Русакова тоже была рыбья кровь: он замерзал в два счёта, выстукивал чечётку по речному льду и дышал на пальцы. Раздражённый необходимостью возвращаться домой и отогревать мерзляка, отец вскоре перестал брать его с собой.
У Русакова, как и у многих задумчивых людей, была мечта о Большой Рыбе, но мечта, скорее, умозрительная, не требующая никаких практических действий. Было бы, действительно, очень хорошо изловить Большую Рыбу — но так, чтобы ни одно живое существо в итоге не пострадало.
Царь-щука, конечно, тоже была живой, но каким-то особенным образом. Щука представлялась ему артефактом, реликтом, древней камышовой богиней. Она являлась Русакову во сне, покрытая старинной узорной чешуёй, золотоглазая, с прозрачными плавниками. Щука была плотью от фантастической непрочной плоти здешних болот; она мерцала из стоячих глубин, подобно утонувшему кладу, и было совершенно непонятно, что делать с ней, если и вправду поймать, — но хотелось её остро и страстно.

Болота начинались сразу за огородами, через топкое поле; в них утекала коричневая речка Гнилуха, чья вода была пригодна только для полива (хотя некоторые дачники соблазнились байкой об особенной чистоте и пользе торфяной воды и затеяли себе на Гнилухе небольшую купальню с деревянными мостками). На эти самые мостки Русаков по утрам выходил покурить, неся с собой остывающий кофе в большой эмалированной кружке. Он смотрел вдаль, где высилась осока и трепетали слабые осины, где ярко зеленели молодые топи, где вода цвела и затягивалась ряской, а иногда чернела, а иногда отражала бледное августовское небо, — и сердце у него сжималось болезненно и сладко. Когда Русаков услышал, что через болота тянется множество троп, хотя на карте они отмечены непроходимыми, что местные испокон века ходят туда собирать грибы и рыбачить, ему впервые привиделась царь-щука.

Мечтательный морок начал развеиваться примерно на четвёртый час блуждания по топям. Русаков устал с непривычки, в резиновых сапогах было жарко. Шесть найденных подосиновиков и один подберёзовик с подъеденной слизняками шляпкой не стоили затраченных усилий. Он любил ветер с болот, их тревожный торфяной запах, но теперь уже не чувствовал ничего, кроме крепкой вони одеколона «Гвоздика», которым как следует облился в надежде спастись от комаров и прочего гнуса. Ему встретились две или три прозрачных водяных ямы, и он по правилам, как в просмотренном недавно видеоуроке, опускал приманку на глубину, поднимал удилище под острым углом и крутил катушку. Стоял немного, собирал снасти и брёл дальше, чувствуя себя совершенным дураком. Может быть, щука просто не водилась в этой части болот, а может, он что-то неправильно понял в видеоуроке. Потом Русаков застрял в молодом ивняке и, расчищая себе дорогу, поскользнулся, крепко навернулся через поваленный ствол и сломал удилище ровно пополам. Рыбалка, понятное дело, отменилась, но драгоценной царь-щуки уже не было жаль: домой бы вернуться…

Он смутно помнил, что шёл всё время на восток, значит, обратный путь должен был лежать на запад. Но западных тропинок почти не встречалось, а те, что находились случайно, вскоре сворачивали, петляли и снова вели на восток.
Русаков привязал к большой осине белый полиэтиленовый пакет, чтобы видеть его издалека, и принялся бродить от дерева в разные стороны. Выяснилось, что кругом сплошные топи: тропки упирались в водные заросли и таяли. Потратив час или больше в попытках отыскать путь, он решил одолеть заросли наугад, прошёл метров десять по чавкающей заросшей трясине и окончательно застрял. Трясина не хотела отпускать ноги, высокие кривые кусты мешали пробраться что дальше, что обратно. Русаков остановился, повесил садок и корзину на ветки, вытащил пачку сигарет и уронил зажигалку. Она была яркая, оранжевая, но то ли отлетела далеко, то ли утонула; так и не нашлась.
И тут за кустами, метрах в пяти впереди, кто-то начал негромко насвистывать. Русаков рванулся туда что было силы, ломая ветки и обдирая руки; тогда свист прекратился, и какой-то пацан грозно выкрикнул: «А ну, выходи! Выходи, хуже будет!».

III

Юрий Петрович Филимонов, специалист по беспилотникам вертикального взлёта, с гордостью говорил, что у его сыновей есть инженерная жилка. Правда, немного недоговаривал: у Мишки и Гришки была на самом деле не жилка, а натуральное инженерное шило в одном месте.
Давешним вечером по каналу National Geographic показывали полинезийских аборигенов, уделив немалое внимание их средствам передвижения по воде. Утром братья Филимоновы нашли на свалке две старых фанерных двери, скрепили их рейками поперёк и сочли, что плот вышел неплохой. Для повышения плавучести по бокам плота примотали бечёвкой несколько пластиковых канистр. Испытания решили проводить на Гнилухе. Пруды были ближе и подходили больше, но там постоянно то рыбачили, то купались взрослые, которые могли хорошенько надавать по шее за опасные игры на воде.

Гнилуха текла так медленно, что почти стояла на месте. Братья Филимоновы направляли плот, отталкиваясь от дна шестами — у Мишки была ореховая палка, а у Гришки черенок от граблей, — и нескоро, но уверенно продвигались в сторону болот. Цвёл водяной горец, шелестели тростники, припекало солнце. С берега в воду прыгали увесистые лягушки, скрежетала в камышах смешная какая-то птица. День обещал быть замечательным.
Сперва хотели плыть только до края топей, но то, что со слободки виделось неодолимыми зарослями, вблизи оказалось редким и мягким кустарником, растущим из воды. Кустарник не задерживал плота; под ним кружили мелкие жёлтые рыбёшки, меж веток скользили водомерки, а комаров отчего-то совсем не было.
Большая вода тоже не видна была из деревни: за ивняком и осокой простиралось настоящее озеро, заросшее рогозом и почти полностью затянутое ряской, — самое раздолье для испытаний. Озеро было всем хорошо, но шесты скоро перестали доставать дна, и плавсредство стало практически неуправляемым. Мишка и Гришка были готовы к трудностям. Они легли на плот и немного синхронно погребли руками, разворачиваясь туда, где находилось устье Гнилухи.
Нужная протока в камышах нашлась легко, и плот скользнул в неё шустро, увлекаемый течением, будто река не впадала в озеро, а, наоборот, вытекала из него.
— А мы точно тут плыли? — настороженно спросил Гришка, озираясь по сторонам.
— Точно, — уверенно ответил Мишка. — Блин…
Протока неумолимо относила плот в другое озеро, больше прежнего; такое же заросшее и незнакомое.
— Ой, — сказал Гришка.
Брат начал было убеждать его, что всё в порядке, но тут увидел, как одна из фанерных дверей дала трещину посередине, и в неё просочилась вода. Плот довольно крепко накренился в Гришкину сторону, серединные рейки пошли трещинами, не выдерживая нагрузки.
— Надо на берег, — сказал старший брат спокойным-спокойным голосом. — Всё в порядке. Пойдём обратно пешком. А если не найдём дороги, починим плот и снова поплывём. Ты только не реви, ладно?

IV

— Вот это вы даёте, — сказал Русаков строго, но братьям в его голосе послышалось восхищённое одобрение. — Показывайте ваше плавсредство.
Филимоновы отвели его к плоту, вытащенному на слякотное, травянистое мелководье. Одна из дверей треснула почти пополам, рейки держались на честном слове, бечёвка, державшая канистры, размоталась и запуталась, но была цела. Двоих он, наскоро залатанный, ещё мог бы выдержать. Троих, тем более со взрослым человеком, вряд ли.
Было уже пять или шесть часов вечера. Телефон у Русакова давно разрядился, а под часовым стеклом разрослась от влажности белая испарина. Ему стало не по себе. Августовские ночи были уже довольно холодны, развести костёр в окружающей сырости представлялось маловероятным, начинали гудеть вечерние комары, а мальчишки Филимоновы были в одних футболках. И если Гришка ещё в сандалиях, то Мишка совсем босой. Еды и воды они, конечно, с собой не взяли.
Несколько минут поразмыслив, Русаков решил держаться следующего плана: в меру сил реанимировать плот, сказать пацанам, что пора отплывать домой, а на самом деле держать путь к любому попавшемуся месту посуше. Плот можно было вытащить на берег и использовать как платформу для разведения костра. Продержаться бы ночь, а с рассветом снова искать дорогу; тем более что Филимонов-старший обнаружит отсутствие детей и снарядит поиски.
— Господа инженеры, — торжественно сказал Русаков, — готовность номер один! Тащите сюда всё, что может держаться на воде!

Работали хорошо, невзирая на подступивший туман и очнувшихся комаров. Под дверями соорудили платформу из перекрёстных веток, под трещину прикрепили поплавок из маленькой пластиковой бутылки. Всякое найденное на берегу небольшое дерево проверили на плавучесть и приспособили к делу.
Гришка, конечно, ныл. Он устал, проголодался и замёрз. Мишка, наоборот, вёл себя как настоящий старший. Он сноровисто подтаскивал к плоту всё новые ветки, умело переплетал их и деловито, по-мужски переговаривался с Русаковым. Обсудили уже ловлю рыбы, разведение бездымных костров и постройку сруба без единого гвоздя; перешли на беспилотники и автожиры.
— Кстати, у вас девушка есть? — вдруг спросил Мишка.
— Это почему «кстати»? — удивился Русаков.
— Ну, так говорят просто. «Кстати» — и всё. Так есть девушка, или нет?
Русаков задумался, а потом осторожно ответил:
— Скажем так. Была.
— Долго?
— Долго.
— Значит, вы понимаете в этом, — уважительно сказал Мишка. — Можно, я у вас совета спрошу?
— Попробуй.
— Если я девушке одной нравлюсь, а она мне нет… мне как тогда быть? Ну, чтоб не обидеть её?
— Она тебе так и сказала, что нравишься?
— Не то чтобы, — Мишка смутился. — Просто она ходит за мной всё время. Увидит на улице — и сразу ко мне. И главное, почти не говорит ничего, просто ходит. Верку Найдёнову знаете?
Русаков выпустил из рук ветку и сказал: дай-ка я, брат, покурю.

Найдёнову он знал. То есть, как знал: видел на улице. В городе девочке давным-давно поставили бы какой-нибудь психиатрический диагноз, а здесь она, неприсмотренная, бестолково бродила по деревне и вокруг, цепляясь к людям с разными странными вопросами. И ходили слухи, что больше всех Верке-дурочке по сердцу те, кого ожидает скорая и неминуемая смерть. Слухам он никогда не верил, но сейчас, посередине глухих топей, накануне холодной ночи, сердце замерло, будто придавленное суеверной тяжестью.
— Она мне штуку одну подарила, — сказал Мишка. — Просит носить. Я бы носил, мне не жалко, но пацаны же засмеют.
— Покажи.
В ладонь Русакову легла длинная девчонская подвеска из прозрачного стекляруса. Плетённая с фантазией, сочинённая будто не деревенской дурочкой, а изобретательной и старательной отличницей: с отдельными круглыми бусинами, с крохотными улиточьими панцирями, с мелкими бубенцами из индийской лавки, — Русаков хорошо знал эти бубенцы, потому что его бывшая девушка занималась танцами и расшивала сценические костюмы.
— Давай пока у меня побудет, — предложил он. — Потом придумаем что-нибудь.
— Без проблем, — согласился Мишка. — Ну, что, будем спускать на воду? Ни пуха ни пера, да?
— К чёрту, — тоскливо сказал Русаков.
Гришка за спиной брата переминался с ноги на ногу, обхватив себя за плечи. Лето стояло жаркое, но от болотной сырости он совсем окоченел. Русаков спохватился, снял куртку и рубашку: куртка досталась младшему, а рубашка старшему брату. Настроение у него испортилось, и уверенности сильно поубавилось. Ночь обещала быть трудной.

Плот держался неплохо. Наверное, даже лучше, чем утром, когда братья Филимоновы только построили его. Всё-таки инженерное образование — это сила. Боковые поплавки Русаков примотал покрепче, до половины притопив; приладил спереди наспех сочинённое рулевое весло, выломал длинную молодую осину, чтобы толкаться от дна.
— Отдать швартовы! — скомандовал Мишка.
— Нет у нас швартовов, — сумрачно отозвался Гришка. — И ещё попить нету. И бутербродов тоже.

Всего через несколько минут до Русакова дошло, что поиск места посуше и разведение костра — плохая идея. С берега туман казался прозрачным и лёгким, но над водою стоял сплошь, непроглядно белый, словно подсвеченный снизу. Если вокруг и можно было найти прочный берег, то не в сумерках.
— Может, течение поискать? — вдруг подал голос Гришка. — Я вчера по телевизору видел. Если мы сядем тихо и никуда не будем рулить, а будем смотреть вот на эту берёзу, то есть, куда нас от неё отнесёт, вправо или влево… Там, может быть, и выход есть.
— Нормальная идея, — от безнадёжности сказал Русаков.
И они замерли, ожидая течения.

Плот долго качался на месте. Гришка подтянул колени к подбородку и целиком запахнулся курткой; плечи у него мелко дрожали. Мишка пока держался молодцом. Русаков, как самый тяжёлый, сидел посередине плота и немного сзади. Смотреть, как Мишка наклоняется над водой, словно пытаясь разглядеть что-то в глубине болота, было тревожно.
— Миш, сядь на моё место, — попросил он.
— Плот перекосит.
— Не перекосит. Сядь, я сказал.
Когда стемнело и похолодало вовсе, братья приуныли и, нахохлившись, подползли друг к другу поближе. Русаков черпанул горстью воды и выпил.
— Из болота пить нельзя, — сказал Гришка.
— Может, пронесёт.
— Да в любом случае пронесёт, — вздохнул Мишка.
Смеялись недолго: хохот, отражаясь от водной глади и туманных клубов, звучал жутко.
Вода была сладковатой и неприятной на вкус, и странно давала в голову, напоминая крепкий напиток.

— Светится! — вдруг сказал Русаков. — Смотрите, как здорово светится!
— Гнилушки, — со знанием дела подтвердил старший пацан, — на болотах их полно. А где, я не вижу?
— Вон там же! А давайте-ка, ребята, рулить туда. Гнилушки в воде не видны, значит, там у нас что?
— Берег, — сказал Гришка. — А толку-то?
— Костёр, — сказал Русаков.
— Я к рулю, — сказал Мишка.
В сторону огней правили не жалея сил; Гришка даже приспособился подгребать справа рукой. Но огни показались ещё немного правее, потом дальше, — и отступили, и провалились в темноту. Прочного берега впереди всё не было. Гришка прекратил грести и тихо захныкал.
— Дядь Миш, — спросил старший брат, — как думаете, мы ночь продержимся?

Слева что-то плеснуло, словно рыба ударила хвостом. Русаков оглянулся и увидел лодку. Или, скорее, ему примерещилась лодка: в таком тумане нельзя было сказать наверняка. На вёслах сидел, кажется, ребёнок, — во всяком случае, человек, слишком маленький для взрослого.
— Эй! — крикнул Русаков.
— Кто там? — подобрались пацаны. — Люди?
— Лодка, — сказал он. — Так что, наверное, люди.
— Ничего не вижу, — прошептал Мишка, изо всех сил вглядываясь в туман.
Серая тень, скользнувшая над водой, могла быть и нависшим над болотом деревом, и островком травы, но Русаков уверенно перехватил шест и скомандовал: за ней! Впереди еле различимо плеснуло ещё раз, и он снова крикнул вслед, но никто не отозвался.
— Выберемся, — подбадривал он пацанов. — Григорий, не вешай нос! Не так уж и холодно, — у него самого, между тем, давно уже зуб на зуб не попадал.
Плот вынесло к широкой, хорошо различимой протоке. Тростники и осока с краю были примяты: должно быть, и правда прошла чья-то лодка.
И тогда Мишка вдруг сказал:
— Я устал. Хватит. Может, это опять не домой, а в другое озеро протока. Чего зря стараться?
Гришка лёг на спину и сказал, что уже не мёрзнет, потому что больше мёрзнуть некуда. Подумал о маме, захлюпал носом и притих.
Русаков, потеряв всякое чувство времени и пространства, отталкивался шестом от дна, изредка нашаривая по краям протоки сначала вязкий, а потом уже довольно прочный берег. Протока была почти бесконечно длинной. Туман, кажется, немного поредел.

V

— Вот теперь и я чего-то слышу, — сказал Гришка.
Слева на берегу действительно кто-то был. Похоже, что женщина, и даже не одна.
— А она что? — отчётливо спрашивала женщина из тумана. — А ты что? Да ты что! А она? Нет, ну она с ума сошла!
Другая женщина отвечала неразборчиво, басовито смеясь.
— Мама? — неуверенно прошептал Гришка.
Русаков закашлялся и засмеялся одновременно.
— Мы на Гнилухе, — выговорил он сквозь смех, — возле купальни. — Я же сказал, выберемся.
— В кусты рулите! — скомандовал Мишка, — пока она не увидела!
Мама тем временем жаловалась кому-то:
— Я полдня у плиты, а они, засранцы, ужинать не пришли. То гороха наедятся, то кукурузы. То вообще чипсов накупят, зла на них не хватает! Я для кого, спрашивается, стараюсь?
— Да мои такие же, — сочувствовала собеседница.
— Кажется, — шепотом сказал Мишка, — нас сегодня не будут убивать. Если мы сейчас быстренько вылезем на берег и сделаем вид, что просто гуляли. Дядь Миш, вы одежду свою возьмите только. Гриха, снимай куртку!

На берег выбрались возле молодых ив за купальней. С мостков рыбачил дядя Толя Генералов. Филимонова-старшая и Мартынова из новых дачников сидели на поваленной берёзе и жаловались друг другу на сыновей. В домах на слободке уже горел свет.
— Мам! — позвал Гришка.
— Явились? — строго спросила Филимонова-старшая. — Я для кого ужин готовила, можешь мне объяснить?
— Мы гуляли, — сказал Мишка. — Не одни, с дядь Мишей Русаковым. Недалеко, так что ты не волнуйся. Он нам объяснял, как построить сруб без единого гвоздя. Ну, или плот.
— Догуляетесь до гастрита, будете знать! А ну, быстро домой! Миша, ну ты-то взрослый человек! — Филимонова-старшая повернулась к двоюродному соседу. — Пацаны целый день могут шляться, ты бы хоть намекнул им, что надо сходить поужинать. А пойдём к нам, может? У меня оладьи кабачковые, пальчики оближешь!
От упоминания о еде Русакову стало нехорошо, хотя ещё пару часов назад он всерьёз размышлял о возможности съесть сырой подосиновик или погрызть водяных орешков. Он сделал неопределённый жест, отказываясь и прощаясь, и стал подниматься наверх, к слободке и Сорочьим дворам. В носу неприятно щипало: должно быть, к насморку.

Следом за ним от берега увязалась девочка — и он, конечно, сразу узнал дурочку Верку Найдёнову. А может быть, даже не дурочку, просто невоспитанную. Вон, какие косички аккуратные. Глазки ясные. Подумать только, всерьёз испугаться этой сопли…
— Что тебе, Вера? — спросил Русаков.
— А Миша вам мой подарок отдал, — сказала девочка. — Как ему не стыдно...
Русаков вытащил подвеску из кармана. И правда, неловко вышло… Лицо у Веры было совсем несчастное: похоже, Мишка всерьёз ей нравился.
— Вообще-то, — нашёлся Русаков, — он не просто отдал, а я у него выпросил.
— Зачем?
— Понравилось. Ты сама сплела? Тебе говорили, что у тебя отличный художественный вкус?
— Мама говорила, — смутилась Вера. — И что, он просто так отдал?
— Не просто так. Я очень просил. Вернуть тебе? Хотя нет, я ещё лучше придумал, — он покопался в карманах и вытащил пакет с блеснами, — давай поменяемся. Держи. Приспособишь к своему рукоделию?
— Красота какая! — Вера высыпала блесны на ладонь, — я из них серьги сделаю, можно? А что это? Где вы их берёте? У нас продаются или надо в городе искать?
— Это для рыбалки. У меня где-то ещё были, потом поищу.
— Вы здесь живёте? — спросила Вера. — Тогда поищите, пожалуйста, а я потом ещё зайду.

Русаков бросил во дворе садок, корзину и сломанный спиннинг и вошёл в дом.
Нелепое строение на шести заросших сотках, которое он прежде именовал то сараем, то хибарой, на этот раз действительно было домом, ещё хранившим внутри сухое летнее тепло. Он не раздеваясь повалился на раскладушку, с наслаждением прислушался к скрипу пружин и пению сверчка снаружи дома и закрыл глаза.
Нужно было встать и переодеться, но силы кончились. Снаружи за стенами поднимался тяжёлый августовский ветер, изнутри подступала простуда. В темноте перед глазами поплыл светящийся болотный туман, и шевельнулась где-то глубоко маленькая, но колючая тоска: он знал, что царь-щука уже никогда больше не приснится.

Tags: Заречное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments