?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Лурк, говорят, заморозили, патамушта у истоков его стоят взрослые люди, приученные ходить пешком назло кондуктору (я так думаю). Вероятно, кондуктор на этот раз зело зубаст.
Ну да ладно.
Нежность моя к Луркоморью не поддаётся описанию: создатели и участники его много лет совершали семиотический (или семиологический даже) подвигЪ.

Из глубочайшего чувства солидарности надо бы совершить какой-нибудь каминг аут — так вот, я очень, ОЧЕНЬ люблю «South Park», я смотрела его весь целиком и даже не один раз, ибо отрабатывала на нём синхронный перевод. И, вероятно, хорошо понимаю, из чего он вырос — то есть из чего его вырастили злые и весёлые мальчики, едва ли не мои ровесники.

Поэтому у меня тут есть заключительный эпизод «Южного Парка» изложенный от лица Кевина МакКормика (это старший брат Кенни, если кто не в курсе)
Девочки иногда пишут фанфики, сами понимаете. Ну вот, какая девочка, такой и фанфик.
(Уважаемые сообщники его уже читали, там ничего нового))




На прежнем месте жил только Лео, остальные разъехались.
В школе у него было прозвище, но я забыл.
Он почти не изменился, это большое искусство — прожить на свете больше тридцати лет, сохраняя прозрачный мальчишеский облик. Слово «невинность» огненными буквами горело на его чистом лбу, именно: невинность во всём — в выражении лица, смущённом развороте некрепких плеч, робком ангельском взгляде сквозь стёкла очков с нулевыми диоптриями. На свете нет ни одного человека, в отношении которого это слово было бы большей неправдой.
— Хорошо, что зашёл, — сказал он, шмыгая носом и дёргая себя за рукава. — Я тебя тысячу лет не видел. Хочешь заглянуть к маме?
Я заглянул. Линда сидела в своём кресле у окна. Она давно не красила волосы, и сверху они были седые и гладкие, а снизу, на затылке и у шеи, похожие на жёлтую свалявшуюся паклю.
— Здравствуйте, — сказала она, увидев моё отражение в стекле. — Как дела?
— Неплохо, — ответил я. — А у вас?
— Неплохо, — отозвалась Линда эхом и наконец обернулась. — Я вас не помню, да? Но вы друг Лео? Всё хорошо?
— Да, всё хорошо, — сказал я и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Ей вроде лучше, — сказал Лео. — Вообще-то она запросто протянет ещё лет тридцать. Получается, я здесь навсегда.
— Мне жаль.
— Мне тоже. Хотя, знаешь, во всём есть свои преимущества. Каждый день ровно в четыре часа она выходит на кухню и готовит обед. А потом идёт и запускает стиральную машину. И будет делать это даже когда забудет собственное имя. Ладно. Как дела вообще? Братец твой, кстати, как? Я его что-то потерял.
— Я тоже.
— В смысле, он опять свалил куда-то?
— В смысле — он умер. Об этом я и хотел поговорить.
Вот тут-то Лео и сел где стоял.
— Ты чего? — сказал он. — Как?
— А вот так.
— И что, мы тоже можем?
— Не знаю, — сказал я.
— Так что, этот старый хрен нам наврал?


И мы пошли к этому старому хрену.
Кроме бессмертия, мы ещё много чем были ему обязаны. Если бы наши предки знали, чем именно — они бы линчевали Герберта Гаррисона.
Не исключено, что это был бы лучший выход тогда.
— Привет, мальчики, — сказал он как ни в чём ни бывало, сияя лысиной над своими клумбами и альпийскими горками. — Решили навестить старика?
И тут Лео в два счёта оказался возле него, сгрёб за лямки комбинезона и хорошенько потряс над душистым горошком.
— Решил обмануть нас, сукин ты сын? — прорычал он жутко и убедительно, словно в его тщедушном интеллигентном теле скрывалась как минимум дюжина пьяных лесорубов.
— Что, опять? — раздражённо пробурчал Герберт, совершенно не впечатлённый, хотя ноги его всё ещё не касались земли. — Мальчики снова куда-то влипли и не могут разобраться сами, но прилично вести себя так и не научились?
— Кевин, давай прикончим его, а? — нормальным человеческим голосом сказал Лео. — Он меня раздражает.
— Чёрт, — сказал Герберт, — так ты Кевин? Хорошо выглядишь. А твой брат…
— А вот он, — сказал я, — выглядит плохо. Очень плохо. Ты, ублюдок старый, представляешь, как выглядит человеческое тело через три недели после похорон?
— О господи, — сказал Герберт и сел на грядку. Он был классический истерик и даже истеричка, и это движение, выражающее крайнюю степень душевного смятения, совершил продуманно, плюхнувшись не в горошек и не на мальвы, а на пустой ещё участок земли, примостив там свою задницу практически ювелирно.
— Рассказывай, — потребовал Лео.
— Да нечего мне рассказывать.
— То есть ты нас всё-таки обманул.
— Да нет же! Я не знаю, почему не сработало! Хотя…
— Ну?
— Мальчики, я не хотел бы подозревать вас, но…
— Говори уже.
— Помните, что мы должны были положить в ковш?
— Коллекцию значков Кайла. Куклу из кукурузного початка. Красного Мегамэна. Филадельфийский серебряный доллар. И ещё…
— Вот! — торжествующе сказал Герберт. — Я, честно говоря, практически уверен, что кто-то из вас украл серебряный доллар. Я, честно говоря, практически уверен, что это не ты. И не Лео. И не Кайл. И не Стен.
— Картман! — хором сказали мы с Лео.

Жиртрест переехал в Индианаполис и учился на медицинского психолога. Впрочем, жиртрестом он давно не был: к четырнадати годам у него начались проблемы с коленями, и мать запихала его в клинику, откуда Картман вышел очень даже похожим на человека. Хотя бы снаружи. Он до сих пор хромал на правую ногу, обзавёлся тростью с серебряным набалдашником, отпустил бакенбарды и причислял себя к республиканцам.
— Да ладно, — первым делом возмутился он, явившись перед нами на экране, — этот старый хрен вас наебал!
Но сопротивлялся недолго — и наконец признал свой детский проступок.
— Я не так уж виноват, — тараторил он, — это всё равно вина мистера Гаррисона, это он рассказывал нам про серебряные доллары, которые вышли в восемьсот третьем году с отметкой «восемьсот четыре», или наоборот, не помню, короче, они стоили целое состояние, прикиньте. Мы же были такие придурки. Я почему-то решил, что это как раз такой доллар.
Мы его ещё немного поуламывали, и Картман наконец раскололся. Доллар был прилеплен на жевательную резинку под решётку ливневой канализации неподалёку от его бывшего дома. То есть найти его представлялось маловероятным — но решётка оказалась прежней, и я сломал перочинный нож, отковыривая этот чёртов доллар. Как раз когда монета оказалась у меня в руке, неузнаваемо чёрная, в грязи и остатках жвачки, Картман позвонил и сказал: я только что понял, что Кенни действительно умер. И заплакал. И ещё сказал: я прилечу утром, кто-нибудь уже звонил Кайлу и Стену?

Утром мы сели и поехали.
Почти двадцать лет назад мистеру Гаррисону пришло в голову, что мы можем достичь бессмертия. Ему ещё и не такое приходило в голову, — хихикнул Стен, — я бы даже сказал, какая херня только не приходила в его голову, хотя нормальные люди в голову вообще-то едят.
Мы по очереди окунулись тогда в дождевую воду, скопившуюся за лето в ковше экскаватора на окраине Денвера. Был пасмурный день, вода противно пахла. Я никогда с тех пор не болел, однажды переспал с девушкой, у которой был ВИЧ, и не заразился, и однажды на спор прыгнул с четвёртого этажа. Я очень зря это сделал тогда. Это видел Кенни — и уверовал в силу нашего дебильного ритуала, и пошёл в каскадёры.
И мы все почему-то поверили.
Особенно мистер Гаррисон. Всю дорогу он сидел и пялился на родинку у себя на левом запястье, которую собирался показать врачу ещё двадцать лет назад, а потом передумал, а теперь, наверное, поздно, а он похудел на двенадцать фунтов и кашляет по утрам.
И мы все почему-то были уверены, что это сработает, если всё сделать по правилам.
Кайл всю дорогу вырезал куклу из кукурузного початка. Он сделал ей глаза из патронов от мелкашки, проковырял раззявленный рот и приделал член из зубочистки.
— Примерно такую, — сказал он, — я сделал бы тогда. Годится?
Мы одобрили.
Кстати, — печально заметил мистер Гаррисон с заднего сиденья, — экскаватора там может и не быть. Двадцать лет прошло.

Но он там и стоял.
Утративший следы былого величия, с выбитыми стёклами кабины, лишившийся внутренностей и части зубов по краям ковша, разрисованный краской из баллончиков, загаженный изнутри и снаружи, мёртвый — да, может быть даже мёртвый — он встал перед нами прежним железным монстром, таинственным и опасным, — старый экскаватор на окраине Денвера. Зелёная плесень вьюнков взбиралась по его иссохшим гусеницам, к нему со всех сторон подбирались обманчивые в своей безобидности ромашки, а на верхней точке стрелы свил гнездо дрозд. Но всё равно это был он, блистательный и безмерный ужас нашего детства — и он воскрешал в нас детство, и мы подошли к нему слабыми и беззащитными, с разбитыми коленками и веснушками, с проволочными браслетами на загорелых руках, с ореховыми копьями и рябиновыми палками, и ковш его, как и прежде, был полон зелёной бродячей воды, в которой плавали бледные артемии, размокшие окурки и смятые сигаретные пачки.
Подтянуться к краю ковша — то, что в детстве было нелёгкой задачей — у меня заняло одно движение сейчас.
— Я готов, — сказал Кайл и бросил куклу в воду.
— Я готов, — сказал Лео и бросил серебряный доллар.
Я нырнул.

Сегодня на закате, когда глаза заполнила зелёная водяная мгла, я многое понял, мой старый железный друг. Я понял, что мистер Гаррисон обманул нас, потому что обманывать — это свойство взрослых: они обещают и не выполняют, они возвышаются над нами и постыдно падают, они сажают нас под домашний арест, свидетелей их позора, они затаскивают нас в сияющие утробы мегамоллов, а потом снова сажают под домашний арест, когда мы хотим там слишком много игрушек, они говорят одно, а хотят другого, они надеются, что мы можем обо всём догадаться, хотя никогда не догадываются сами, они убили Кенни, сволочи.
Я понял, что мы и так под домашним арестом, потому что взрослым нужны экскаваторы и мегамоллы, но не нужны космические корабли, и Земля навеки останется одинокой точкой на фоне огромного Солнца.
Я понял, что нельзя любить Уитмена прилюдно, тем более нельзя писать букв на бумаге, если ты любишь Уитмена — все скажут, что ты подражаешь Гинзбергу, и плевать хотели на Томаса Вулфа.
Я понял, что нет никакой разницы, двоится ли сейчас у меня в глазах, вижу ли я действительно две серебряных монеты на илистом дне ковша, ведь если даже Картман украл какую-то другую монету, а наша была на месте и ритуал не работает — это больше не важно.
Я понял, что мы и были бессмертны, когда впервые пришли к тебе, но ржавчина этого мира не утратила над нами власти — и однажды проест нас насквозь, как проест и тебя, и твой волшебный ковш, и никому не будет дела до того, что когда-то он был нам чудесным котлом, завещанным старинными книгами, но я, Кевин МакКормик, и мой брат Кеннет МакКормик из могилы, до сих пор свидетельствуем о тебе.

Comments

( 10 comments — Leave a comment )
evizvarina
Jun. 22nd, 2015 01:45 pm (UTC)
О!
Спасибо за встречу с люимыми героями ))))
_raido
Jun. 22nd, 2015 08:48 pm (UTC)
о, так вы тоже!)))
evizvarina
Jun. 23rd, 2015 07:34 am (UTC)
Я мало смотрела, но мне очень нравилось ))
psy_alex
Jun. 22nd, 2015 06:45 pm (UTC)
Отличный рассказ! Кстати, в этом году должен быть новый сезон :-)

Лурка жалко. Но это было предсказуемо. С тех пор, как появились вещи, над которыми нельзя смеяться даже на Лурке, он был обречен.
_raido
Jun. 22nd, 2015 08:49 pm (UTC)
А над чем нельзя смеяться на Лурке? %)
ukdouble1
Jun. 22nd, 2015 08:47 pm (UTC)
Сори, возможно, я чего-то не понял, но лурка доступна (даже без FriGate) по адресу http://lurkmore.to/ .
_raido
Jun. 22nd, 2015 08:50 pm (UTC)
Она доступна и будет доступна, говорят, что не будет новых статей.
dyk_de_bosch
Jun. 23rd, 2015 09:11 am (UTC)
Отличный текст, пусть и не каноничный - но отличный!

А в конину лурка я что-то не верю. Эту песню не задушишь, не убьешь - даже если прижмут, будет что-то новое.
patashinsky
Jun. 24th, 2015 11:27 pm (UTC)
а я верю в конину лурка
и в лососину снарка
и в оленину порка
_raido
Jun. 25th, 2015 12:20 pm (UTC)
конина - это классика баш.орг, между прочим. всё не просто так)
( 10 comments — Leave a comment )