?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В этом году я, скорее всего, никаких стихов сюда уже не повешу, так что вот:



***
тлеют ли сумерки, лето на свете,
дремлют ли травы, не зная косы.
в доме неприбранном добрые дети
недорогие хранят леденцы.

спят ли солдаты в далёком походе,
дышат ли ночью берёзовый дым.
чуден ли китеж при тихой погоде,
страшен ли свет оловянный над ним,

или недолгие ходят другие,
на деревянном своём бормоча…
имя его, непрозрачное имя
сразу скажи, а потом обещай

не говорить тяжелей и чудесней
вслух, в голубые его провода,
ни наяву, ни во сне, ни в болезни,
ни на каком, никогда, никогда.


***
ни о ком, наверное, ни о ком –
словно воздух резала тонкой леской,
подневольным радио, проводком
в голубой оплётке замоскворецкой.

отдышалась, выросла на окне,
сочинила в зимней пустой скрижали,
что остался праздничный леденец
на покатой крыше за гаражами:

кто проглотит – станет гореть внутри,
неразменный, ибо других не знаю,
потому что дышит и говорит
лубяная, белая, ледяная,

потому что талую воду пьёт,
в чистом поле мерит себя следами…
охраняй меня, горюшко ты моё,
музыка холодная молодая.


***
говорит: хорошо живу, как вода в посуде.
позабыл – называй Марией, хулы не будет.
однодневка моя, нашивка на рукаве,
костяная куколка, я ли тебе не свет?
плоскодонка глупая, я ли тебе не парус?
ты исчезнешь, совсем исчезнешь, а я останусь –
перелётный дым, певучая пелена –
передумывать, переспрашивать, вспоминать,

как полуночью из каменного подвала
выходил немой иноземец, я с ним ночевала,
обнимала его, прирастала к нему ребром,
целовала его до крови в горящий рот,
ибо речь у немого беззвучная и сквозная…
на кого покинул и кто был такой – не знаю,
перекована в звон, переплавлена в колокола.
вот поэтому и не спрашивай, с кем была,

отчего стою, нелепая, в горле комом,
лепечу, притворяюсь дымом, плыву над домом,
задыхаюсь, вдыхаю речь, выдыхаю плач –
сторожу тебя, беспокойный мой, незнакомый,
нелюбимый его, пересмешник его, толмач.


***
марта, марта, который час, нежилое время.
погляди на часы, те и эти часы,
раздели, сложи, отними.
третья стража, она говорит, а только у нас под окном
никаких сторожей, кроме бродячих собак,
кроме белой дрёмы, сырой лебеды, лопухов.

приносила воду и хлеб, собирала яблоки.
целый август зеленый антонов огонь,
никого не спасут.
это чтобы касаться огня и воды, понимаешь,
касаться огня и воды, оцепеневшего дерева,
тёплой земли, так касаются рук и губ.
сердце у марты слепое, бродячие пальцы.

а звалась бы мария – пошла бы с пустыми ведрами
поперёк всем прохожим, дразнилась бы, белоручка,
принесла бы воздуха два ведра,
уронила бы ложку, затеяла ждать гостей,
кончилась бы вместе с летом.
изошла бы на дым, на звук, на прощальный выдох.
улыбалась бы до конца.

так листать бы тебе голубиную книгу небес,
обгорелые свитки пустых деревень, травяные страницы,
тяжкий глиняный переплёт, водяные знаки,
никому не давать руки.
не глядеть на часы.
марта, марта, который час, – нежилое время,
говорит, третья стража, пошла за водой,
не вернулась, сама себя унесла в решете,
вот и всё, говорит.

***
показалось, верно: мелькнуло – и больше нет.
человек за бортом, улыбаясь, глядит на свет.
человек земноводный дух, нитевидный дым,
кистепёрый морок, не дышит – и чёрт бы с ним.

показалось, верно: как будто ослеп – и рад.
человек в глубине удильщик, недобрый брат.
посвети туда, видишь, руки его пусты?
он пропал, пропал, погоди, пропадёшь и ты.

человек за бортом беглец, пассажир извне,
да плевать он хотел, кто там его больше не.
обернётся – и видит, что высится за спиной:
подходи, голландец, парусник жестяной!

подходи, хороша моя водяная твердь,
подходи, послушай, как я тебя стану петь
на таком языке, которого никому
не слыхать вовек ни в атлантике, ни в крыму,

собирать в темноте ракушки для белых бус…
у тебя на борту пожар и опасный груз,
у меня ничего, кроме мёртвого языка,
я безделица до последнего позвонка.

святый крепкий, помилуй туриста с материка,
полуночного пьяницу, велосипедиста,
смотрителя маяка.


***
в синем небе чёрный зяблик что не надо пересёк,
а под ним плывёт кораблик и хреновину везёт.
на дворе такое лето – море видно за версту.
браво, милая джульетта, всё бывает на борту.
кто поднимется со свистом, встанет раком на горе?
не берут меня в радисты, точка, точка, два тире.
я одна души не чаю, где положено молчать,
у меня-то за плечами ни врача, ни скрипача.
раю мой, весёлый раю, раскачайся на краю,
я на море умираю, в синем воздухе пою,
море никого не просит, молча празднует родство,
и грустит авианосец, потому что у него,
где подводная могила и девятый грозный вал,
самолётик легкокрылый на груди заночевал.


***
И этого, который ужас птичий,
бродяге морок и кроту погибель,
стоящего под ветром, береги.
Пиджак его хозяина не знает,
а знает только мокрую солому,
похожую чуть-чуть на человека.
И шарф его хозяина не знает,
висит, побитый молью и погодой,
и трогает соломенное горло
(которая вязала – умерла).
Смотри, как он стоит.
И в дождь, и в стужу.
Такая ночь в рукав к нему залезла,
такой подземный гул живет в жестянках,
а всё равно, держи его и слушай,
пускай стоит: плечо его – причал
для всех стрекоз и бабочек-крапивниц.

И этого, чьи мраморные руки
обуглены закатом и пылают,
простёртые над городом неспящим,
где в каждом доме чайник и свеча,
где в каждом доме глобус голубой,
где каждый дом вертеп неутолимый,
подсвеченный, горящий изнутри.
Пускай стоит недвижный и прямой
над площадью и площади не чует,
отравленный искрящим языком
проезжей бестолковой фотовспышки.
Он держит только собственные крылья –
и это очень важная работа,
ведь там, внизу, и голуби, и дети,
и два киоска, и блошиный рынок.

И этого, бредущего в запое,
несущего латинское клеймо
холодное меж сердцем и ключицей,
поющего на мёртвом языке.
Он потерял читательский билет,
и кошелёк, и проездной, и память,
и говорит: душа моя сибирь.
Он говорит и сам не понимает,
но слышит, как под рёбрами растёт
крылатый жар, один сквозной простор
огромный, от которого так больно,
что боли нужно дать другое имя.
И он её по имени зовёт.

Всех нас, пожалуйста.
Любой, кто сам себе
бессменный часовой – других не видит.
И даже если любит – то не видит,
и даже если плачет – то не видит,
и охранять не может. И в ночи
не смеет ни позвать, ни дотянуться.

Поэтому смотри и охраняй.


***
Погляди, он скажет, шар голубой и воздушный колокол,
молоко тумана, ранние сумерки вдоль берегов.
Господи, нет ничего тяжелее облака.
Горше мёда нет ничего.

Погляди, он скажет, набело перелистаны
перелески, выселки, двери с пустых петель.
Дети мои осины, синицы, лиственницы.
Не плачь, не пугай детей.

Погляди, он скажет, водоросли и волосы,
корни и руки, золото и шитьё.
Господи, нет печальней воды, поющей о воздухе.
Нет счастливей её.


***

I
гляди, зима, под ветреною ветошью твоей
темнеет родниковая изнанка, говорит;
что хочет говорит, ей непривычен голос,
ей щепку – поиграть.

теперь туда, где воздух прошлогодний, зимовье
печальных лодок, где сеть, переплетённая с травой,
вода несёт своё молчание, как плот.
ей хорошо, она любой колодец
за рёбра деревянные сухие,
за шею журавлиную берёт.

II
вот она, большая, и держит крепко.
просит – не оступись, мне тебя не надо.

смилуйся, государыня рыбка.
ничего не дари.
дай мне только спуститься к воде,
пусть глядит на меня.
дай вернуться – не в тонкие стены холма,
но в распадок, обратный холму.
дай мне только спуститься к воде,
где холодная отмель и в зарослях птичий приют.

III
закрываешь глаза и оказываешься в раю.

была ли глина, пела ли вода, летело ли
дыхание, не знающее тверди,
которому оплотом облака.
теперь не помню. круглая земля
дана в подарок.

землю вылепили на вырост.
теперь она всем велика.

подарили – и ждёшь, и ходишь, как будто после
дорастёшь макушкой до верхнего края дождя.

не случится,
ни с кем ничего не случится,
сделаешь шаг на свет – а свет уже тот,
уходящий за синюю гору, за тёмный лес,
отражённый, рождённый водой от воды,
голубой, близорукий, невидимый, бог с тобой.

закрываешь глаза и оказываешься в раю.
и стоишь на свету,
и стоишь над водой, и дышать не умеешь.
в куртке с чужого плеча.
рассыпная махорка в кармане и камушек круглый.


***
...потому что в какую зелень ни глянь,
всё равно зима
окликает глухонемого, как обнимает камень.
Люди нечеловечьи ходят в заоблачные дома,
воздух из дыма берут руками.

Что тебе, спрашивают, ещё?
Долгое будет завтра, маленькое сейчас.
Говорят: обернись, попрощайся.
За левым плечом.

произносишь и заикаешься сердце господи
забери что хочешь и уходи

...потому что какую блажь ни возьмешь,
это будет снег,
под углом выходящий шатко,
прилегший плоско.
Вот и сверни в шереметьевский шорох, сверни
в домодедово, где
шёпот тоски вавилонской,
голос в царапинах частых помех,
обожжённый снаружи, как хворост сырой.

Ни о ком, говорю, не жалей.
Поменяйся со мной,
сколько можешь живи за меня,
молодая весна, чернокрылая водоросль, дымная поросль.
Даже те, что уже пристегнули ремни,
даже те, кто ладонью к ладони сгорел,
умирают порознь.


***
где всё что можно носят в решете,
в бесснежной невеликой простоте
по холоду от дома до колодца,
на плоскости заречной межевой,
где от котельной свет сторожевой.

уже никак на свете не живётся,
пока стоит не морось и не взвесь
помимо глаз и окон; это здесь
нехорошо, и делятся больные
на тех, кто обожжён и кто остыл,
поскольку ниже некуда – тагил,
сорочий край, дожди непроливные.
земля сама себя не узнаёт,
и всякий называющий её
отчасти речь и в целом часть от речи.
где вышки, обращённые в зенит,
безоблачная ярмарка звенит,
и балаган брезентовый трепещет.


(морская фигура)

I
будешь спать недолго, и встанешь рано,
и откроешь рот – а оттуда свет,
завернёшь рукав – и оттуда свет.
василиса, тоже мне, несмеяна,
лебедь белая, ангел мой осиянный,
сразу видно, царских больных кровей.
чё, не помнишь, вчера полцарства лежало пьяным,
слово не воробей.
оземь ещё ударься, будет летучая –
там, где падучая у приличных людей,
лихоманка с пыльцой золотой у рта,
особая, чёрт тебя побери, старательская.
продалась царевна первому встречному
за бубенчик медный, за колокольчик,
бегает в каске теперь, улыбается,
и стоят поперёк лица, как чужая вода,
незакатные очи её.

II
бывает так: приклеишь долгий взгляд
к остывшей посторонней чашке.
к надкушенному яблоку, к простому
и твёрдому карандашу.
не к ним, а им насквозь, в упор не зная.

потом глядишь – они уже летят.

невысоко, но всё-таки летят.
какие чудеса на белом свете.
и что с глазами, отчего это они
летают над землёй кого хотят.
чего они хотят – давно не помнят сами.
бессонница и нежность близоруки.
я тоже, потому и никуда смотреть не стану.

а если человек туда попал
(случайно, между яблоком и чашкой, ненарочно,
ходил себе и трогал карандаш, а тут глаза),
и тут ему воздушная подушка,
висячий сад, верёвка бельевая
и мыло земляничное. и ждут.

на человека так больше смотреть не надо.
ибо перьев лишённое, прямоходящее,
земноводное в крайнем случае.
хорошо ли видеть – вот он коснулся земли
ступнями, потом коленями,
потом локтями и подбородком, замер.
на человека так больше смотреть не надо,
потому что следят – наверху и выше,
там, куда поднимаются яблоки, чашки
и простые карандаши.
подойдёшь – проверят: морская фигура
не выжжена ли у тебя поперёк зрачка.
если да, то уже никуда.

III
вот человек,
ходил как прежде, с виду невредим,
снаружи цел, когда внутри раславлен.
выплакивал: меня учили плавать,
разжали руки, дальше только дым,
подводный дым, тягучий, невозможный,
забивший горло, тлеющий под кожей.
гори огнём, обетованный крым,
огнём гори, раз утонуть не можешь.

вот отсюда, с этого самого места –
до земной мертвеющей колыбели –
смотреть
только на тех, что в ответ смотрели,
чьи глаза проломы, выстрелы и поцелуи,
чья любовь листва, и молчание чьё огонь,
и души человечьей чтобы ни у кого.
на зелёное дерево.
на облако, например.

IV
там, где светло и холодно,
там наяву приснится,
там загадаю, в сонный шагнув проём:
пусть поглядит на облако.
пусть облако раздвоится.
пусть я скажу: это, слева, – теперь моё.


***
Пришёл не потому, что слышал звон, что видел
далёкий слабый свет, что трещину в ребре
носил, как знак, что воздух в тесном горле
носил, как воду.

Пришёл и не хотел
ни утешения, ни дома, ни лекарства.
Но – винограда, спящего у медленных ворот,
но тёмного терновника, но меди колокольной,
но каменного мёда из расселин
на северном обрыве, там, где воздух
прочнее вереска. О чём ещё просить.

Не обмани меня, похожий на свечу,
открой мне книгу, да любую книгу,
и колокол на речь переведи, да, речь его сквозную
на шелест человечий.
Есть ли такая молитва – что скажешь вслух,
и тебя унесёт в океан, и тебя в океан
утащит солёная лапа, бескрайняя пена,
прямо в зелёное сердце его,
в бьющееся, кружащееся сердце его,
не обмани меня, есть ли такая молитва?

Ты ни одной молитвы не услышишь,
как ни пытайся, головы не склонишь
и не услышишь. Будто сам не знаешь,
что у тебя под кожей птичье войско,
что у тебя под сердцем птичье войско,
там княжеское злое войско у тебя,
за ним шатры горят, за ним пылает поле,
ты ни одной молитвы не услышишь, в руках
непрочных не удержишь, как держат камень или нож.
И если бы однажды человек сумел случайно
поджечь морскую воду – это был бы ты.
Пока стоишь один, и колокол, и полдень,
не вымолишь себе другие руки,
другое сердце попроси: он всё отнимет –
и всё отдаст…

Умер ли, подался ли в мореходы, не знает
даже тот, кто с восхода до сумерек смотрит
на дорогу к солёной воде,
на большую дорогу к солёной воде – смотрит
всякий раз, отрываясь от книги, и книге недолго
оставаться пустой, потому что должно быть
моление об океане,
о терновом кусте,
о неведомом винограде,
чтобы читать его вслух, как воздух,
который вдыхаешь – и знаешь,
что вдохнул его в е с ь.
Утешение неисцелимым.


тоже поезд

*
белые лодки
бологое валдай соловки
названы так
чтобы их сложить нанизать на нитку
чтобы сырая гать
подвесные леса
и фонарь над водой

чтобы ехал, сквозь ночь повторяя:
"всё, что было когда-то мной...",
чтобы стучались, и чай, и звенела ложка,
нержавеющая молодая сестра неутешная
разбитой бутылки на лунной плотине.
та глядела и умерла.
а эта живёт и звенит.
всё, что было когда-то мной, никуда не умрёт:
перебираю себе: это облако, это дерево,
верю всякому зверю,
иду по высокой траве к небольшой воде,
думаю: я иду, как дождь.

*
вот бывает лисичкин хлеб,
а бывает змеиный чай.
а бывает лягушкин мёд.
а бывает ящеркин квас.
и пока слепая елань от лица твоего не прозреет,
не говори, что мастер подземных дел.
а бывает дурацкий чай:
из железного кипятка,
из пакетика,
изнутри.
выпьешь - и ничего не будет.

*
белый день.
белый
день.
как будто у глаза украли зрачок.
просыпаются.
на ходу качаются, как моряки.
сдают полотенца.
идут курить.
что ещё можно делать с музыкой,
что ещё.
жить?
да не ври.


***
тихое сердце не знает иных скорбей
певчая птица заступница ли в печали
что говорить летучую смерть к себе
как некрасивую девочку приучая

я ли тебя не слышу не вижу зла
чтобы обманывать
нет посиди побудь
у меня есть столько всего
что можно тебе сказать
в чёрные утекающие глаза
в сжатое горло
и в костяную грудь
чтобы заплакала и ушла


Стихи для Кати Симоновой

I
с помятою флягой отцовской,
с футбольным мячом и разбитой коленкой,
из самого сердца холодных каникул на третий этаж,
из ласковой стыни чужого двора – ты ещё не уснула? –
кричал, – выходи!
говорил: никакая ты не королевна,
зачем ты меня обманула?

я-то репейником рос, сиротой и царевичем сразу,
спал на дощатом полу головою на чёрный восток.
никогда не сиял на меня самоцветик змеиного глаза,
никогда не летал надо мной семицветик посмертный, пустой лепесток.
я-то ходил-выжидал, перекатным гулял молодцом,
громоздил стеклотару и свет в новогодние алтари,
а у тебя из-под кожи выросло серебряное кольцо –
и всякий, кто видел, сказал: это смерть, не смотри.

это свет не тебе, это звук не тебе,
не обнимет тебя, не укроет тебя, не утешит
и по имени не окликнет – о, забыла ли, как зовут?
там не сердце живёт и поёт, не болит самоцвет подснежный,
странствует ли во сне,
плачет ли наяву.

II
если долго смотреть, как течёт вода, проплывут к середине дня
две байдарки и красный катамаран.
и ни одного мертвеца.
если стоять по щиколотку в быстрой воде, то она говорит:
я люблю тебя, чувствуешь, – нет, не чувствуешь,
холодно здесь; что горит под горой, то согреет.
заберу тебя, говорит, поглядеть на мои тайники,
будешь пропавший без вести,
будешь живой и мёртвый,
будет сон твой плач, будет явь золотое кочевье.

III
земли как будто нет, но кажутся дома.
того из сердца вон, кто прошлое помянет.
и смерть ещё не здесь, и жизнь идёт сама,
но выспишься не впрок, замешкаешься – встанет
по самые глаза холодная гряда,
голодная река по самые колена.
попал данила так, что кай не попадал,
что с камушком во рту живёт, военнопленный.
и там ему цветёт – в неведомом плену –
горячий уголёк, живое пепелище,
и говорит: прощай, куда ни поверну –
земля моя зима сама меня отыщет.
где камешек цветной небьющийся пустяк,
и глянцевый тайник то светится, то гаснет,
и где она горит – на каменных костях,
на глине и воде замешенная насмерть.

IV
и всё уже знает, когда опускается на пол,
отчаянным лбом в голубое стекло неподвижного книжного шкафа,
в котором стоит и красуется гжелью,
поблекшей глазурью и золотом белым –
обещавшая
охранять.
говорит: ты меня обманула,
всё детство я думал, ты – снежная королева.
посмотри на меня, хозяйка, посмотри на меня…


***
медленной воды далека долина что морской конёк что речной трамвай
человечий берег зовут марина а подводный берег не называй
хорошо молчим от чего лечили забывали днями звонить родным
ночевали санта моя лючия на холмах и лодках по выходным

берег далеко водяные звоны чужеземцу родина но пока
говори ещё календарь бессонный колокол без трещины у виска
маленькому сердцу награда ветер и слезе отрада горючий шёлк
никого не люблю никого на свете никого на свете и хорошо


***
но дай дождя, наполни и умой, возьми непрочных, обними бумажных.
два языка, певучий и хромой, цветут во рту, стеклянные, как жажда.
не погляди, куда ушли в отказ, что тверди отреклись, нащупав фазу.
больного колокольчика балласт расклеивает ласты водолазам.

а тот, который виделся и нет, заговорит, отчаливая выше,
когда руками поднимает свет из глубины на леске и не слышит.
не отпусти, возьми его за край, возьми огнём под горло и ключицы,
и даже двойника ему не дай, не надо рыбаку, пускай не спится.


***
помани речным и колотым золотое ремесло,
сердце зелено и молодо, а в глазах белым-бело.
позови меня по имени, а потом наоборот:
я плохого роду-племени, из невиданных болот.

внучке-манечке, соседу ли, запинаясь, не дыша,
строю в костроме неведомой космодром из камыша.
бедной музыке обучена, вся насквозь седым-седа,
улетай, моя плакучая, в три ступени лебеда.


***
без памяти ловлю. люблю откуда звон,
когда сплошной узор что уголь на подзоре.
до будущей зимы не стало никого,
кто сам себе горит, но сам себе не горе.

не стало никого, кому ещё тепло,
когда стоит назло, дыша январский ладан,
переломав стекло на больше не стекло,
на беглое прошло, на выцвело и ладно,

когда не говорит, что выбыл адресат.
не называйся сад, оказывайся раем!
неси меня, коса, за тёмные леса,
кусачая оса, я больше не играю.

что небыли её. что не было её,
поющей из меня. немедленно не больно.
солёное с лица какая птица пьёт,
кого в поля зовёт пустая колокольня.


***
где носило тебя, запоздалая алгебра, замолчи-трава,
гостья недорогая, бедная королевна,
раздели моих ангелов, раз и два, сосчитай их по головам,
чтобы не путалось и не плакалось, не болело.

а лодка моя камышиная, легче лёгкого, до зимы стояла в углу,
так и жила наказанная, никому её не показывала,
а взялась водою, качнулась – переломалась в иглу,
уколола палец и поплыла.

а доспех у неё жестяной, а фонарь у неё подвесной,
понесло слепую на красный, говорит, не чуяла светофора,
говорит – я тебе припомню, услышишь – ой, приплыла домой,
тут и сказке конец, а сплошная сказка была, а сказалась скоро.


***
кому говорю, не бывает прозрачней летучей.
оставь, подарю и покину, и больше не мучай,
когда онемел, и поехал, и ходит во сне,
когда человеку ни дома, ни омута нет,

а есть закорючка под рёбра, больная заточка,
а ты говори белоручка, молчи полуночка,
а кто там ключом к батарее и песни поёт.
а ты возвращайся скорее, узнаешь её,

что ветхую кровлю калечит прозрачным пожаром.
на части несчастная речь распадается даром,
и та, что глядит из колодца, ночует в реке
и страшно смеётся на чёрном своём языке.


***
не бери ты в больную голову, если замертво проглядел.
а пока намели с три короба, станешь мастер недобрых дел.

не отсвечивай, поворачивай неживое насквозь на свет.
молоточком по колокольчику никакого секрета нет.

кто покатится за околицу, или сказки скрипеть крыльцу,
или встанет, как будто кается прокажённому близнецу:

мне ли дело с такой-то радости полыхать под твоей горой.
вон из города, милый августин, уходи и лицо закрой.


***
миновали, молчи, переплыли в ночи на пароме,
до утра берега проглядели, а дальше века
ничего не останется, кроме в холодной соломе
нелетучего шороха, звука его тростника.
промолчи, ничего не останется, больше не станет.
отчего потянулось гореть голубое, как спирт,
где темней водоём,
и вода из него так глядит, будто встала вдвоём,
но обманет, обманет,
показала лицо, притворяется или не спит.
дотянись в темноте, рядом ножницы, дальше окно,
всё равно кто ночует один, или больше не горе
онемевшее слышит, как медленно падает свет,
или воздуха нет, или воздухом стало другое.


***
- погоди, малой, ты куда один, ты сюда поди, непутёвый, сядь-ка.
- не могу я, до киева доведи, у меня в киеве дядька.
говорит, двоюродный мне навроде, возле дома ходит седой без сна,
у него качается в огороде такая страшная бузина.
я его по памяти угадаю – пропадаю, дядька, незнамо где.
бузина прозрачная молодая, глаз не отвести как боюсь глядеть,
а гляжу и помню невесть откуда: пробовал на зуб, говорить не мог.
не хватай меня, отпусти, паскуда, догони-ка, враг.
догадайся, бог.

Tags:

Comments

( 9 comments — Leave a comment )
o_huallachain
Dec. 18th, 2013 06:27 pm (UTC)
Спасибо.
ipostacy
Dec. 18th, 2013 06:49 pm (UTC)
ужасно нравится про сплошную сказку и про далека долина, и про прозрачный пожар, и про душа моя сибирь. спасибо. (и прошу прощения за незаное вторжение)
lady_vi
Dec. 18th, 2013 07:11 pm (UTC)
Спасибо!
kat_bilbo
Dec. 18th, 2013 08:40 pm (UTC)
Как здорово. Спасибо.
tellforme
Dec. 19th, 2013 07:12 am (UTC)
Много интересного. Благодарю.
bleichen_morgen
Dec. 19th, 2013 06:27 pm (UTC)
прекрасно,спасибо
irkathena
Dec. 21st, 2013 11:06 am (UTC)
какие волшебные у тебя стихи...
стихам и положено быть волшебством, но у тебя концентрированное такое.
ну сложно высказать, что чувствую.
psy_alex
Dec. 22nd, 2013 09:32 pm (UTC)
Спасибо, сохранил в ворд, прочитаю на праздниках, медленно :-)
evizvarina
Dec. 23rd, 2013 11:54 am (UTC)
Всё вместе - очень мощно!
( 9 comments — Leave a comment )