_raido (_raido) wrote,
_raido
_raido

Из-за Марии Марковой я купила – без шуток на последние деньги – огромную и тяжелую книгу воспоминаний Анастасии Цветаевой. То есть сначала Машину книгу, невесомую «Соломинку», а потом вот этот неподъёмный кирпич. Из-за волшебного фонаря. Точнее потому, что Асе волшебного фонаря осталось больше, чем Мусе, и Асей он горше был оплакан.

А потом с разницей в неделю две ангелоподобных воздухоросли (чей бы щегол щебетал) сказали мне, что у Марковой слишком приличные стихи.
Давно хочу поговорить о слишком приличных стихах. В общем, опять тут книжку прочитала и тыщи знаков про нее написала.

Книга-то страшная. При всей нежности, чистоте, застенчивости, невесомости, простодушности, прозрачности (это слова из отзывов на «Соломинку» в сети).
Все мы, человеки, одинаковые, только потому и разговариваем друг с другом, только потому и стихи читаем, узнавая: «это было со мной», «это может случиться со мной».

Вся «Соломинка» - волшебный фонарь, прошлый рождественский вертеп, давешний гербарий, сплошная утрата, тончайшая фантомная боль. Такие медленные, сами себе вовнутрь уроненные, тихие стихи, как будто шесть часов утра, светает и слёзы кончились.
«Сквером одним постоянно хожу,//книги одни постоянно ношу»; «Как будто я знаю, куда приведёт меня память,//пчела повивальная: плакать и медленно падать»; «Оставим же тоску//и будем у воды – у самой-самой – идти куда-то молча по песку//с закрытыми глазами»; «Все слышу, ничего не понимаю,//за краем платья чёрного иду», «над Ирочкой в пальтишке тесноватом,//над маленькой отпрянувшей землёй»; «Что ты плачешь, сестра?//Разве можно оплакивать это://простоватую жизнь, опалённое горькое лето».

«Оплакивать жизнь» - не скажешь верней.
Жизнь маленькая.
Её жалко.
Не события, не места, не человека, не отдельного дня – вся жизнь целиком такая маленькая и так жалко её.

Пускай ещё какая-нибудь воздухоросль расскажет мне о приличном и безболезненном – в противовес постыдному и больному. Стихи-то сами болезнь, сами следствие того, что всем нормально, а одному – невыносимо.
У Марковой вот время невыносимо. Оно такая болезнь-привычка, с которой не кричат, а свыкаются и ведут себя тихо, и внимательнее становятся, и осторожней, и медленнее.

Жизнь – бездарность, сводня, грамотейка, -
я тебя, безделицу, люблю.
Ты меня за пазухой носила,
полумёртвой двигала рукой.
Ты меня ни разу не спросила,
хорошо ли мне с тобой такой.

---

Все обернулось земным. Это я в суете
жалкий язык человеческий в пропасть вложила

---

Ученица времени, кружевные манжеты,
выше колена – возраст, вишнёвый цвет –
юбка. Но выгорают легко за лето
лица, не остаётся от них примет.
(…)
Я отпускаю тёплую чью-то руку,
я выпускаю, - мертвею или расту –
не понять, но, во времени извернувшись,
извернувшись взглянуть и запомнить, запечатлеть
тлеющий контур тела, цветок сверкнувший,
вижу яснее, чем раньше увидеть могла бы, ведь
с каждым взглядом нам открывается больше.
Но и уходит (а это – еще ясней).
(…)
дольше, мучительней, а остается яма,
чёрный провал, пугающее окно.

---

Да, я хочу, чтобы время остановилось,
чтобы застенчиво кто-нибудь произнёс:

«Жили мы, жили и красоту проспали,
но проводить успеем её к реке»

Детское прозвище вслух бы моё назвали,
дали с собою бы сладостей мне в кульке.


«Красоту проспали» - детская какая бессонница за этим стоит. Поехать к далёкому морю и жалеть там времени спать. Прожить летние каникулы – не спать и в них. Под конец услышать, как в саду падают яблоки - это «Вино из одуванчиков», нет?
В «Соломинке» всё детство – оттого, что взрослый-то выспится. Выспится и всё невозвратное проспит.

Когда читаю стихи, всегда ищу им соседей у себя в голове, вот и Марковой нашла –

Сергея Шестакова:

*
Вспоминать, но реже, не по звонку
Заскучавшей боли, уподобляя
Сердце раненому зверьку, –
Так до воя можно дойти, до лая,
Так дичают, всякий теряя стыд
От того, что пахнет полынью донник,
От того, что эта земля стоит
Не на трех китах, а на двух ладонях...

*
убери её имя господи вычеркни из всех
списков как будто нет её для земного дня
утром мы сами справимся утром легчайший снег
и тишины серебряная броня
переставляя горы меняя теченье рек
смотрит она сквозь мир за кромешный край
так неотступно будто навек навек
так безоглядно будто прощай прощай...

Ольгу Седакову:

Из тайных слёз, из их копилки тайной
как будто шар нам вынули хрустальный –

и человек в одежде поминальной
несет последнюю свечу
(…)
Гляди же: за последнюю свободу,
через последнюю листву,
по просеке, по потайному ходу,
раздвинутому веществу,
ведут меня. –
И, сколько сил хватило,
там этот свет еще горит,
и наших чувств темнеющую силу
он называет и благодарит.

Дмитрия Воденникова, конечно:

И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще не про это.

Не про то, что кто-то умер, а кто-то нет,
не про то, что кто-то жив, а кто-то скудеет,
а про то, что всех заливает небесный свет,
никого особенно не жалеет.

— Ибо вся наша жизнь — это только погоня за счастьем,
но счастья так много, что нам его не унести.
Выйдешь за хлебом — а жизнь пронеслась: «Это лето, Настя.
Сердце мое разрывается на куски».


И Седакова, и Шестаков – страшнее и огромней, но Маркова-то в дочки им обоим годится, и на ней отпечаток той же породы – природы – вещества.

Если бы одним оплакиванием невозвратного обошлось, не о чем было бы говорить. В одной из рецензий на стихи Марковой сказано: «ни прорыва, ни порыва» - вот он, порыв, направленное движение, намерение:

На последней выйти и долго смотреть назад.
Забери что хочешь – оставь мне тепло утрат.

дальше:

А я всё знаю. Я теперь всё знаю.
Сфотографируй. Будет – без пяти.

Застывшая, сидящая, цветная –
и глаз не отвести.

дальше:

Будет прах в сиянье облечён
и спасён от смерти и распада

дальше:

Закрывается дверь. Никого. Пробегает мышка.
Убегает в белый, присыпанный хлоркой лес.
Это воздух, воздух, любовь моя, не одышка.
Это счастье, счастье, любовь моя, не болезнь.

дальше:

А это жизнь росла, сквозь слёзы проступая,
печальная моя, и просыпалась я,
как вечная весна, зелёная, слепая,
а это – жизнь моя.

Смертное – сохранить. Умершее – обессмертить, сказав. Смертное сровнять с сиюминутным, сделать драгоценным. То, чего лишен добросовестный вспоминальщик: вычеркнуть «было» и сверху написать: «всегда». Что стоят категории «прилично» и «неприлично» против бесстыдности этого «всегда».

…Всё. Еще могу сказать, что Марию Маркову читаю задолго до книжки – и уже небольшое время после, и у меня всё время разные любимые ее стихи, сейчас – вот это:

Медоблако
                                          Тоне.
Чего ему над облаком не спать,
чего ему медоблако не встретить.
Прикрутят к полу тумбу и кровать.
Соседи смотрят, нежные, как дети,
вытягивая шеи, кто идёт.
И мама говорила «идиот»,
и цыкала сквозь зубы тётя Клава,
а это время всё ещё поёт,
в листве деревьев всё ещё поёт,
и радостных уносит самолёт
в лиловые и голубые травы.

«Поговори со мною, логопед,
небесная волнительная Тонья.
Я – мальчик Коля, двадцать семь два лет,
небрит и холост, насморк, недоед,
вот-вот утонет.

Поговори за ночь и немоту.
Моя прекрасна речь – не оторваться.
Изык мой детский прячется во рту –
до носа дотянусь и проведу –
айда смеяться.»

Кто говорил, что облака нема?
Идёт по коридору облакиня –
такая белая – зима, зима.
Спаси его, лиши его ума
незрелого и доноси, как сына.
И видишь – там, над вами – самолёт?
То белый спутник твой, листок тетрадный.

«…и то ещё мне, господи, отрадно,
что каждый день цветную карамель
она мне, чуть не плача, подаёт».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments