?

Log in

No account? Create an account

December 17th, 2007

Дом моего детства стоял на границе, узкая полоска травы и асфальтовая дорога отделяли его от песчаных пустырей, карьеров и полей, тянувшихся до самой Москвы-реки. Там кончался город. Там начинались чужие пространства — одинаково пустые, одинаково просторные зимой и летом.
Я уже восьмой год живу в этом доме снова. Все мои детские драгоценности извлечены из пыльных углов и сложены в жестяную коробку. Пустыри, если смотреть из окна, так же темны и просторны. Слева копошится стройка — бетон, кирпич, забор. Дома, растущие на глубоких песках, это страшно. Впрочем, стоят как-то…

В детском резиновом сапожке двадцать лет пролежало моё первое украшение — браслет, в котором чередовались собранные на пустырях ракушки и бесформенные розовые бусины производства лыжной фабрики. И вот что: викторианские кольца с черепами, траурные украшения — это совсем не страшно, потому что металл быстро согревается до температуры тела и перестает казаться чужеродным. Про кольцо на пальце можно забыть. Про ракушечный браслетик никогда. Он тёплый со стороны кожи и неприятно холодный снаружи. Дети, собирающие ракушки, знают что делают, даже если у них нет слов для этого знания. Тот, кто в детстве носил при себе чужой, пустой, хрупкий известковый домик, никогда больше не будет бояться пустых домов.

Однажды позапрошлым летом я видела, что находится под свежим асфальтом на глубине человеческого роста. Наступила в лужу, а асфальт подался под ногой, пошёл трещинами и целым пластом ухнул вниз, и я вместе с ним по плечи в мутную воду. Вода быстро ушла в яму, а по стенам ямы был слоистый жёлтый песок с белыми прожилками известняка и кусками ракушек. Олег вытащил меня за шиворот, а провал вырос под ноги ещё двум тетенькам и остановился. Их, мокрых и напуганных, тоже вытащили. И вот я стою на краешке бывшей лужи, и думаю про себя: «Ты чего, я же никуда не уезжаю, я никуда отсюда не денусь, хочешь честное слово дам?». Автобусы приходят вовремя, в подъезде на моём этаже горит свет, а в канцтоварах напротив стали продавать масляные краски. А я подбираю чёртовы пальцы и кусочки тусклого желтоватого кварца. И складываю в шкатулку. На всякий случай.

Пустыри за домами. Песок, помнящий те времена, когда деревья были большими. Даже не деревья, хвощи и папоротники. Песок, просеянный вручную обитателями окрестных школ, десятилетиями добывающими камни с отпечатками доисторических ракушек, крошечные улиточные панцири и чёртовы пальцы — главные детские сокровища. Оля, вывезенная с Припяти в восемьдесят шестом, называла чёртовы пальцы ведьмиными стрелами, а учительница географии белемнитами. Такие серо-розовые длинные камушки в палец толщиной, и не камушки вовсе — пустые трубки, бывшие внутри у древних моллюсков.

За чёртовыми пальцами нельзя было ходить в одиночку. На пустыри вообще пускали неохотно. Родители говорили, это потому, что когда-то давно двух мальчиков где-то там засосало в песок. Но мы-то знали, что дело в Ракушечнике, хозяине песчаных карьеров. Мне показывали его нору — дырку в земле, размером с мой кулак, затянутую жидкими белёсыми корнями. Судя по норке, существо было не слишком крупное и вряд ли опасное, но боялись мы его как положено: до дрожи в коленках и перехваченного горла. Никто из нас не знал, как он выглядит, и от этого было еще страшнее.

После того как в книжный привезли «Мумми-троллей», на пустырях завелся муравьиный лев. Все подозрительные дырки обходились за метр — на всякий случай. Ирка показывала содранную коленку и красочно рассказывала, как лев схватил её и почти утащил под землю, но тут шел мимо дядька с собакой, чудищу накостылял, а Ирку спас. Нас, конечно, интересовали подробности. «У него лапки такие… чёрненькие…» — смущённо говорила Ирка и замолкала. Мы тактично прекращали расспросы: всё же такой ужас человек пережил…

Кто-то рассыпал в песке зелёные стеклянные бусы — щедро рассыпал, широко, будто семена бросил по ветру. Мы собрали их все до единой — сорок шесть штук — за две недели. И тут кто-то сказал, что никакие это не изумруды. И девочки сразу поняли, что не бывать им принцессами, а мальчики — что им не светит выкупить бедных негров-невольников у злых плантаторов Бразилии. Мы извлекли бывшие изумруды из тайника под гаражами, завернули в розовую фольгу от заграничной шоколадки и торжественно «похоронили обратно» в карьере.

Одного я не разгадала до сих пор: что происходит с секретиками, сделанными на пустырях. Найдёшь красивый фантик, выкопаешь ямку в песке, прикроешь стёклышком. Через неделю вернёшься, разгребешь песок: стекло на месте, а фантика нет. Версия, что Ракушечник поедает фантики, потому что они пахнут шоколадом, была с негодованием отметена.
Чудовища шоколад не едят.
Они выше этого.

Но ничего страшнее бульдозера в карьерах не водилось никогда — это я как специалист говорю. Хотя у меня это немного личное: я до сих пор боюсь грузовиков с тупыми мордами и обтекаемых машин с узкими фарами: мало чего такому существу в голову взбредет. Бульдозер вне конкуренции. У него гусеницы и отрицательный IQ. И железные зубы торчат. Поэтому, приметив его, надо срочно лезть как можно выше на песчаную насыпь, как можно крепче держаться за высохшую траву на склоне, а если поблизости родители — вопить во всю мочь: «Идите сюда, лезьте скорее, он уже близко!!!» — благоразумно опуская «а то сожрёт».

С пустырей хорошо смотреть звездопад: выйдешь в темноту, в позднюю осень, подальше от фонарей и ярких окон, запрокинешь голову — и все Леониды твои до последней звёздочки, загадывай — не хочу.

Детская фантазия со временем обеднела, это жалкь. Теперь на пустырях другие чудовища: собаки и их хозяева, не говорящие по-русски строители с непроницаемыми лицами, какие-то серьезные дядьки на машинах и непременная история про то, как бандиты привезли в карьер связанного человека и закопали живьем, и старший брат друга знакомого одного мальчика ну почти своими глазами это всё видел.

Это земля, из которой не вырастают; это пространство, которое всегда тебе по росту. Невзирая на все твои в/о, ж/п, иностранные языки, серьезную работу и полжизни за спиной. Впрочем, какие там полжизни…
Всякий, и ребенок и взрослый, по щиколотку тонущий в песке, сжимающий в кулаке чёртов палец — бессмертен.
Всякий, чьё запястье тянет к земле тяжёлый холод ракушечного браслета, неуязвим.

Tags: