?

Log in

No account? Create an account

June 2nd, 2007

Система поглотила два поста не поперхнувшись, то есть недвусмысленно намекнула, что не стоит. Поэтому давайте я вам лучше про кино расскажу. Вот про это:

LOST AND DELIRIOUS: Lea Pool, Dummett Films, 2001.
В русском прокате фильм назывался «Вас не догонят», в нагрузку прилагались все положенные аллюзии. Но если вам кто-нибудь скажет, что это кино про однополую любовь и про нетерпимость подростков к тем, кто отличается от них, стукните его больно.
На самом деле эта история совершенно о другом. Точный перевод названия — «потерянная и безумная»; так вот, это фильм о чистейшем, прекрасном, истинном безумии — об одержимости мифом.
С первых кадров вспоминаю, где я могла видеть это лицо, и понимаю: этого не видела, но встречала множество похожих.





В Москве. В Нескучном саду. По четвергам. Нам, знаете ли, повезло несказанно. У нас худо-бедно, но создалось то пространство, в котором естественны были категории мифа, легенды, предназначения, в котором хотя бы через миф возможно было себя определить, объяснить свою несхожесть и отдельность. А там страшно. Там измученная девочка с рапирой и соколом на плече — и никого кругом. Там она бесспорно сумасшедшая. Там ей отчётливо не место.



Давайте я не буду пересказывать сюжет. Фильм, в конце концов, в сети лежит и на русском, и на английском. Впрочем, сюжет все пересказывают по-разному. Говорят: вот одна девочка любит другую девочку, а эта другая девочка просто играет в любовь, из любопытства или из подросткового протеста, не суть важно. И вот первая за безнадёжную, невозможную любовь свою дерется насмерть. Точнее — до смерти.
Да что же у них свет клином сошелся на этой любви, осуждаемой и запретной. Не в ней же дело. Она не за неё — за себя проваливается в безумие и дерётся на дуэли. Не за жизнь свою, а за право быть такой, потому что быть иной — всё равно что мертвой. За душу, отделённую от тела, зачарованную принцессу, раненную птицу. За мир, в котором есть место той любви, что с начала до конца — рыцарство и служение.



Её не любят, может быть, вовсе не за нарушение общественного табу. Просто эта девочка на голову выше. Просто она своим существованием создает раздражающий постоянный контраст: рядом с ней всё — мелко. Я только не знаю — который раз смотрю первую четверть фильма и не знаю — она с самого начала такая или становится такой — от борьбы, от боли, от любви, от ненависти.







Прежде чем увидеть сам фильм, я наткнулась на его подробный разбор в какой-то передаче. Лысый дяденька умно рассказывал о Юнге и архетипах, об образе сокола, об отношениях с матерью, говорил скучно и сочувственно. А увидев, я подумала — с неожиданной злостью такой, детской, правой, возмущённой, — убей себя, дяденька. Тебе слабо. Ты не дотягиваешь.
Разбор вообще походил на скомканное оправдание.
А в фильме учителя и одноклассники смотрят на неё снизу вверх — так построен кадр. Она читает стихи, стоя на парте. Она сидит в развилке ветвей на старом дереве. Она стоит на краю крыши.
Она там, в обычном месте, в обычном времени, совершает то, что и положено совершать рыцарю: биться с драконом за сокровище. Пленная принцесса, похищенная драгоценность, душа, единая в трех лицах: она сама, любимая и птица. Окружающим невыносимо. Окружающие — статисты и декорации, не больше. С этим трудно мириться.



То, что всё закончится плохо, ясно с самого начала. Впрочем, плохо ли? Когда жизнь сюжетна, когда её требуется уместить в единственное описание… Она могла бы быть «женщиной, у которой в детстве был глупый такой эпизод, да, но с ней поработали психологи, она адаптировалась, с ней теперь всё хорошо». Но миф не может быть частью сюжета: он заведомо больше. Но трагедия не терпит втискивания в рамки эпизода. Рыцарь гибнет в сражении за принцессу — это трагедия и миф. Это выше на голову всего остального.



Последние кадры даже сами по себе стоят всего фильма.
А еще я нарочно не стала показывать здесь остальные лица. На их месте мог быть кто угодно. А эта девочка с рапирой — одна.