?

Log in

No account? Create an account
наступает ночь, засыпают маленькие соседи,
застывают в прозрачных раковинах, тихо ворочаются во мху,
завтра все ягоды станут тяжелее и слаще.

ночью никто не приближается к озеру, там пустынно и грустно,
и вода так растерянно смотрит, словно она уже не вода,
и воздух как будто не воздух; две
находящиеся в равновесии тёмные фазы,
между которыми мёрзнут сосновые иглы и жук-плавунец,
не успевший отчалить к тёплому сердцу земли,
когда ночи стали длиннее.
никого возле берега, все отвернулись,
чтобы вода не теряла лица перед смертью.

человек приходит испортить своими следами
вещество тумана, которое так старалось
вырасти тонкими иглами на прибрежной траве.

зачем ему больше не спится, что он забыл
в лесу, одинаково удалённом
от города, неба и лета,
выставившем кругом заградительный хрупкий валежник,
оснащённом системой распознавания птиц?

я действительно что-то забыл,
помоги мне вспомнить.

Tags:

Nov. 2nd, 2018

Если мы теряем предмет разговора, я иногда прошу человека рассказать неожиданную, странную, а лучше вообще дурацкую историю про себя. Это обычно истории про детство. Так вот: давным-давно одной девочке тринадцати лет подарили чёрную куртку из кожзама в металлических заклёпках. Не совсем косуху, поддельно-женственный её вариант, но девочка была на седьмом небе от счастья, примерила куртку и поняла, что в ней она — совершенно другой человек. И нравится себе этим другим человеком намного больше, чем раньше.

А потом она несколько месяцев умоляла родителей перевести её в другую школу, и родители сходили с ума, пытаясь выяснить, что с этой-то школой не так. Учится, вроде бы, неплохо. Учителя, вроде бы, хорошие. Кажется, не поссорилась ни с кем, не травят, не доводят, вообще никакого внятного аргумента для перевода. А девочке просто хотелось прийти в этой куртке, — тем человеком, которым она стала в ней, — туда, где её никто не знает. И в каком-то смысле начать себя с чистого листа. Несколько лет спустя девочка была счастлива, что её никуда так и не перевели, потому что куртка была просто куртка, и ощущение себя другой — просто ощущение, и того человека, которым она нравилась себе, на самом деле не существовало. Его можно было бы вызвать из небытия огромным усилием и долго, очень долго кормить самой собой, чтобы укреплялся и становился правдой, но что из этого получилось бы, и получилось ли вообще, никто не знает.

Я иногда подозреваю какую-то вещь на человеке в том, что она говорящая, определяющая, и тогда рассматриваю её внимательно и пытаюсь понять высказывание. Но беда в том, что даже всерьёз существующее высказывание может означать для нас разное и остаться непонятым. Иногда человек надел чёрное, а иногда Надел Чёрное, а иногда прочитал книжку, в которой чёрный — очень особенный цвет, и Надел’ Чёрное’.

Когда все мы были юны и прекрасны, нам часто оказывалось по пути с одним мальчиком-ролевиком. И на вопрос «как дела?» он обычно отвечал: «а что, по лицу не видно?» (дела, как правило, были трагически плохи). Лицо мальчика всегда было эталоном покерфейса, но он этого про себя не знал.

Nov. 1st, 2018

Если бы я не посмотрела в сентябре Breaking Bad, то по сей день недоумевала бы, отчего меня легко обмануть; вернее, отчего я сама в некотором смысле рада обмануться. Всегда была уверена, что ложь — досадная необходимость, способ увернуться и избежать неприятностей, совершить преступление и не быть наказанным. И, следовательно, пыталась уловить это выражение мимолётного облегчения, когда ложь удалась, и, не обнаружив его, удивлялась: чувствую же, что неправда; это не может быть правдой, а датчик-то не срабатывает…

И вот, залипнув в экран и бесконечно сочувствуя страшно запутавшемуся лжецу, поняла вдруг, что удавшаяся ложь вызывает совсем другие реакции. Для этики и морали, для интеллекта, для всей размышляющей и ощущающей надстройки ложь — проблема, слабая почва, неприятная область. Но для тела, для некоего его бессознательного электричества, ложь — это спорт, и удавшаяся ложь — взятая планка. Поэтому не будет никакого облегчения, а будут превосходство и торжество. Не «Уф, я увернулся…», а «Ура, я победил!».

Это как бы всего лишь человек, и он как бы сложно, но совершенно объяснимо устроен. Копни человека — найдёшь теплокровное животное; копни глубже — обнаружишь ящера. И впору бы признать, что мир полностью объясним и его законы детально описаны, и, следовательно, мы все однажды окончательно умрём. Но некто внутри меня уверен, что в пещере ящера сокровище, поэтому копать туда, в расчеловечивающую глубину, не страшно.
когда выходишь на улицу и по привычке чувствуешь себя злостным прогульщиком, и ещё осень эта ваша вся

I
сидят и читают под тёплым торшером, а им на колени
из книжки бианки осиновый лист, и становится зябко,
становится пусто, и хочется в прошлую осень,
когда приходил в воскресенье из леса,
пах кровью и порохом, грибами и прелой листвой,
охотой, и жаждой, и голодом, и табаком
из вот этих его отвратительных самокруток,
от которых всегда были жёлтые пальцы;
в прошлую осень, когда он ещё возвращался,
ворчал: ну какой тебе разводной ключ,
ты хоть знаешь, что это такое?
чего там на рынок? чего ты орёшь, ну как будто не знала,
за кого пошла, я же по жизни прогульщик,
машка, иди сюда! тут вот картошина печёная, будешь?

пока ещё сам возвращался, а не когда его привезли,
вызывали кого-то, кричали, а те приехали и говорят: опоздали.
говорят: уже ничего нельзя было сделать,
это лисичкин хлеб встал ему поперёк горла.

II
человеку так, может быть, нужно:
столько золота, столько железа и цветного стекла,
и осеннего мягкого солнца, и силы, и правды,
и торжественной музыки,
чтобы однажды проснулся в слезах и шептал:
я твой человек, не оставь меня, не оставь.

немыслимо: ты, управляющий ходом планет,
создаёшь его, любишь, а он человек
своей кошки или собаки, а он человек,
и однажды в нём поровну жизни и смерти,
но чем дальше, тем меньше и больше,
как с ним быть, рассказать ему страшную книгу,
написать им страшную книгу, чтобы сказать наконец:
я твой, не оставь меня.

III
остальное скрыто в той части травы, где она волна.
на изнанке словаря, в которой он музыка.
человек, под корень сточивший зубы о тёмный гранит,
исчезнет из жизни блаженно усталым. и скажет спасибо,
а мне, не знавшей гранита, окажется мало мёда.
в общем, всё будет плохо.

IV
посмотри на меня, говорит, сквозь эти старые мутные стёкла,
угадай меня, будто клад,
подними меня из глубин, оправдай!
что мне делать: когда о тебе говорил почтенный литературовед,
чтобы я могла записать синей ручкой в толстой тетради
с отчёркнутыми полями, где можно делать заметки карандашом,
мне стало скучно, и я убежала с лекции,
потому что была хорошая погода и звёздное небо.

ты — не ты, а то, на что я размениваю тебя,
малая мера веса, ломкий осиновый золотник,
выпавший на колени из книги, потерянной в детстве,
найденной в библиотеке первого гуманитарного корпуса,
из которого я убегала на открытые лекции
в астрономический институт через липовую аллею.

я никогда не видела звезду алькор, ни в очках, ни без них,
но она есть.

Tags:

May. 28th, 2018

рядом, где метро и новостройки,
и цивилизация вообще,
из дому выходит самый стойкий
с ёлочным скелетом на плече.

комнату покинул самый смелый
и бредёт к помойке чуть дыша.
что ему зелёное на белом,
что ему разбитый снежный шар, —

он шагает, тихий и угрюмый,
словно погружается на дно:
год не минул, и никто не умер,
ничего сломаться не должно.

долго курит возле баков ржавых,
щурясь, озирается на свет.
я один. всё тонет. боже правый,
жизнь прожить осталось (или нет).

Tags:

(А.)

I
как будто ни звука, но память о голосе ходит,
и ночь происходит, но видит рыбак рыбака,
где тёмное тело воды, вещество половодья,
стоит над землёй, обнимая свои берега,
восходит в колодцах наутро и прячется в яме,
но знаешь другую - и просишь поющей лозы,
чья дрожь обещает ключи глубоко под камнями,
чьё сердце легко, и волшебно раздвоен язык.
бежала, искала колодец, иглой укололась,
о камень споткнулась и затемно бродит без сна.
над целой водой разлетевшийся, чей это голос?
чей свет без окна?

II
исчезает, прячется окрест,
где вода печальней и обширней.
говорит: я житель этих мест,
мирный был, а стану неотмирный.
это я пою любому вслед
голосом мучительным и вещим
о душе, которой вовсе нет,
о вещах, которые не вещи,
раньше видел, а потом ослеп
от вещей, лежащих на земле.
о земле; и сам из-под земли,
страшный клад в расколотой посуде.
только этот, гаснущий вдали.
и другого голоса не будет.

Tags:

Облака из окна самолёта можно сфотографировать, и картинка получится достоверная: у меня в планшете с плохонькой камерой целая коллекция высотных облаков. И можно показать её кому угодно, и это как будто ослабляет первое детское впечатление: в созерцании неба на высоте десяти тысяч метров есть нечто чудное и запретное, как будто видишь не дозволенное человеку.

Но если набрать в любом поисковике «расплавленное серебро» или «расплавленное стекло», не найдётся ни одной фотографии, похожей на правду. Нет иного, кроме человеческого глаза, способного передать свечение — из вишнёвого в золото и белизну и обратно, — и скользящую подвижность поверхности, и ещё не-зрительный, может быть, толчок в сердце.

Или вот ещё флюорит, мой любимый минерал. Он хорошо получается на фотографиях, со всеми тончайшими переходами цвета, но без ощущения сахара, и соли, и нехолодного льда: так, картинкой, и не объяснить, за что люблю его.

Вообще с минералами страшная засада: я всё время разглядываю их на выставках вживую и в сети на картинках, и каждый раз, как нравится какой-то неизвестный и прекрасный, оказывается, что он либо радиоактивен, либо токсичен, либо просто слишком хрупок. Тот же флюорит — четвёрка по Моосу; любовательный, то есть, камень, — и только.

Нашла себе маленькое развлечение, иногда тащу из лома непарную серьгу, предназначенную в переплавку, и делаю из неё подвеску с витражной эмалью. Забавное чувство: как будто случайно спасаешь нечто крохотное и бессмысленное, но немного живое.

три штучкиCollapse )

Tags:

ещё одна чудо-птичка, янтарная
D28 мм, серебро, состаренная горячая эмаль

птички 6

Jan. 23rd, 2018

Пошла на все выходные занять голову и руки, и получилось много разных птичек. Покажу всех по очереди, если и дальше по утрам будет хоть немного света.

D 22 мм, серебро, состаренная горячая эмаль.
У той, что голубая-разноцветная, в эмаль запечена золотая краска и серебряная пыль: это мне однажды Лена Касьян загадала получить сложный неоднородный цвет, — и понравилось что вышло, и запомнилось.



птички 4 птички 5
Алексей Кубрик

* * *

Вот придумал тебе ремесло:
вынимать из внимательного колеса
скрип — летящее в ноль число,
чтоб в него влетала оса
по привычке, чтобы потом в листве —
круглой каплей завязанная вода
или в густовенчающей синеве —
провода, одни провода.
Из непройденного: обратный лес,
он потомственный тому, что потом.
Потому что дождь — приличный отвес
для того, кому нужен дом.
В том дому на дудочке из пустот
мне мурлычет облезлый кот,
а другой восхитительно рыжий кот
с ним росу потихоньку пьёт.
И у них на двоих одно ремесло:
вынимать из души печаль,
потому что музыка есть число,
а числа никому не жаль.