?

Log in

No account? Create an account

Jan. 8th, 2019

перед новым годом читала один рассказ, написала автору, что он чудесный, добавила в закладки, вернулась — а текст удалён. потому что, говорит автор, всем не понравилось. человекам четырём «всем». но моё «да» весило больше, чем их «нет». взяли количеством. вернее — автор взял себе это их бестолковое количество.

читала другой рассказ, плохой, не до конца. а под ним десятки комментариев. пошла смотреть, что там можно вообще комментировать. главного героя в шестидесятых в глубокой провинции мама выпорола ремнём за тройку. оказалось, они там на полном серьёзе обсуждали, что нехорошо бить детей ремнём за плохие оценки.
Вот это, я понимаю, итоги года.
(Рецца, много картинок)
иногда убеждаешь себя, что хочешь проверить, как эмали разных производителей с разной температурой плавления и коэффициентом сжатия при остывании ведут себя в сложном и многослойном соседстве. а на самом деле просто хочешь раскраску-антистресс.

Dec. 16th, 2018

чего нашла-то, а. два года назад запаслась немного темперой под праздники, порисовала ей одной, не понравилось.

«сейчас у нас с вами будет долгий и неприятный разговор» — пишет одна женщина в фейсбуке. не знаю её. должно быть, не понравился мой комментарий или лайк где-нибудь. «почему вы так думаете?» — спрашиваю. висит онлайн, молчит, не даёт ответа.

любопытно, что я всё ещё произвожу впечатление человека, чувствительного к подобным интонациям. из меня, возможно, получилась бы отличная подсадная уточка.

но вот думаю: а что, если множество людей, которых я привыкла читать в сети и которые исчезли отовсюду, как раз были чувствительны ко всей этой дряни и просто ушли оттуда, где им стало нехорошо? где стало нормальным изначальное сообщение «я лучше тебя, я обвиняю тебя, оправдывайся»?

раньше у меня была смутная надежда, что эти обвиняющие чуваки — динозавры и вымрут. но, к сожалению, нет.

Dec. 16th, 2018

постоянно неловкость такая, как будто ешь на глазах у голодного, как будто идёшь меж голодных не просто сытым, а с едой в руках, откровенно и чуть ли не напоказ их не разумея;
единственное спасение и оправдание в том, что я среди них — не сытый, а пьяный.

кем надо быть, интересно, чтобы проебать единственный мистический опыт, данный тебе в ощущениях? в двенадцатом, не помню, тринадцатом ли году пили с несколькими поэтами возле памятника Мандельштаму, и вдруг оказалось странно и досадно, что вот мы собрались, но не произошло преображения пространства. и есть только память о том, что мы собирались (не с ними, нет), и оно происходило.

я потому теряю волю от фильмов Марка Захарова, что в них присутствует чистейшая иконография декораций: казалось бы, всё из говна и веток, потому что якобы не важен задний план, а важен только сюжет; но это иной механизм. иногда я думаю о том, что истинность материального предмета может оказаться противоположна его аутентичности. о, да, я о занавесках и лыжах…

и ещё я думаю о том, что вне религии способность зрения и чувства обращаться к некоему первообразу, опираясь на слабые условности, — это, может быть, свойство возраста. и тогда очень жаль; мне никогда не захочется вернуть детство и юность. разве что вернуть — как призраки, чья красота умножена утратой.

Tags:

наступает ночь, засыпают маленькие соседи,
застывают в прозрачных раковинах, тихо ворочаются во мху,
завтра все ягоды станут тяжелее и слаще.

ночью никто не приближается к озеру, там пустынно и грустно,
и вода так растерянно смотрит, словно она уже не вода,
и воздух как будто не воздух; две
находящиеся в равновесии тёмные фазы,
между которыми мёрзнут сосновые иглы и жук-плавунец,
не успевший отчалить к тёплому сердцу земли,
когда ночи стали длиннее.
никого возле берега, все отвернулись,
чтобы вода не теряла лица перед смертью.

человек приходит испортить своими следами
вещество тумана, которое так старалось
вырасти тонкими иглами на прибрежной траве.

зачем ему больше не спится, что он забыл
в лесу, одинаково удалённом
от города, неба и лета,
выставившем кругом заградительный хрупкий валежник,
оснащённом системой распознавания птиц?

я действительно что-то забыл,
помоги мне вспомнить.

Tags:

Nov. 2nd, 2018

Если мы теряем предмет разговора, я иногда прошу человека рассказать неожиданную, странную, а лучше вообще дурацкую историю про себя. Это обычно истории про детство. Так вот: давным-давно одной девочке тринадцати лет подарили чёрную куртку из кожзама в металлических заклёпках. Не совсем косуху, поддельно-женственный её вариант, но девочка была на седьмом небе от счастья, примерила куртку и поняла, что в ней она — совершенно другой человек. И нравится себе этим другим человеком намного больше, чем раньше.

А потом она несколько месяцев умоляла родителей перевести её в другую школу, и родители сходили с ума, пытаясь выяснить, что с этой-то школой не так. Учится, вроде бы, неплохо. Учителя, вроде бы, хорошие. Кажется, не поссорилась ни с кем, не травят, не доводят, вообще никакого внятного аргумента для перевода. А девочке просто хотелось прийти в этой куртке, — тем человеком, которым она стала в ней, — туда, где её никто не знает. И в каком-то смысле начать себя с чистого листа. Несколько лет спустя девочка была счастлива, что её никуда так и не перевели, потому что куртка была просто куртка, и ощущение себя другой — просто ощущение, и того человека, которым она нравилась себе, на самом деле не существовало. Его можно было бы вызвать из небытия огромным усилием и долго, очень долго кормить самой собой, чтобы укреплялся и становился правдой, но что из этого получилось бы, и получилось ли вообще, никто не знает.

Я иногда подозреваю какую-то вещь на человеке в том, что она говорящая, определяющая, и тогда рассматриваю её внимательно и пытаюсь понять высказывание. Но беда в том, что даже всерьёз существующее высказывание может означать для нас разное и остаться непонятым. Иногда человек надел чёрное, а иногда Надел Чёрное, а иногда прочитал книжку, в которой чёрный — очень особенный цвет, и Надел’ Чёрное’.

Когда все мы были юны и прекрасны, нам часто оказывалось по пути с одним мальчиком-ролевиком. И на вопрос «как дела?» он обычно отвечал: «а что, по лицу не видно?» (дела, как правило, были трагически плохи). Лицо мальчика всегда было эталоном покерфейса, но он этого про себя не знал.

Nov. 1st, 2018

Если бы я не посмотрела в сентябре Breaking Bad, то по сей день недоумевала бы, отчего меня легко обмануть; вернее, отчего я сама в некотором смысле рада обмануться. Всегда была уверена, что ложь — досадная необходимость, способ увернуться и избежать неприятностей, совершить преступление и не быть наказанным. И, следовательно, пыталась уловить это выражение мимолётного облегчения, когда ложь удалась, и, не обнаружив его, удивлялась: чувствую же, что неправда; это не может быть правдой, а датчик-то не срабатывает…

И вот, залипнув в экран и бесконечно сочувствуя страшно запутавшемуся лжецу, поняла вдруг, что удавшаяся ложь вызывает совсем другие реакции. Для этики и морали, для интеллекта, для всей размышляющей и ощущающей надстройки ложь — проблема, слабая почва, неприятная область. Но для тела, для некоего его бессознательного электричества, ложь — это спорт, и удавшаяся ложь — взятая планка. Поэтому не будет никакого облегчения, а будут превосходство и торжество. Не «Уф, я увернулся…», а «Ура, я победил!».

Это как бы всего лишь человек, и он как бы сложно, но совершенно объяснимо устроен. Копни человека — найдёшь теплокровное животное; копни глубже — обнаружишь ящера. И впору бы признать, что мир полностью объясним и его законы детально описаны, и, следовательно, мы все однажды окончательно умрём. Но некто внутри меня уверен, что в пещере ящера сокровище, поэтому копать туда, в расчеловечивающую глубину, не страшно.
когда выходишь на улицу и по привычке чувствуешь себя злостным прогульщиком, и ещё осень эта ваша вся

I
сидят и читают под тёплым торшером, а им на колени
из книжки бианки осиновый лист, и становится зябко,
становится пусто, и хочется в прошлую осень,
когда приходил в воскресенье из леса,
пах кровью и порохом, грибами и прелой листвой,
охотой, и жаждой, и голодом, и табаком
из вот этих его отвратительных самокруток,
от которых всегда были жёлтые пальцы;
в прошлую осень, когда он ещё возвращался,
ворчал: ну какой тебе разводной ключ,
ты хоть знаешь, что это такое?
чего там на рынок? чего ты орёшь, ну как будто не знала,
за кого пошла, я же по жизни прогульщик,
машка, иди сюда! тут вот картошина печёная, будешь?

пока ещё сам возвращался, а не когда его привезли,
вызывали кого-то, кричали, а те приехали и говорят: опоздали.
говорят: уже ничего нельзя было сделать,
это лисичкин хлеб встал ему поперёк горла.

II
человеку так, может быть, нужно:
столько золота, столько железа и цветного стекла,
и осеннего мягкого солнца, и силы, и правды,
и торжественной музыки,
чтобы однажды проснулся в слезах и шептал:
я твой человек, не оставь меня, не оставь.

немыслимо: ты, управляющий ходом планет,
создаёшь его, любишь, а он человек
своей кошки или собаки, а он человек,
и однажды в нём поровну жизни и смерти,
но чем дальше, тем меньше и больше,
как с ним быть, рассказать ему страшную книгу,
написать им страшную книгу, чтобы сказать наконец:
я твой, не оставь меня.

III
остальное скрыто в той части травы, где она волна.
на изнанке словаря, в которой он музыка.
человек, под корень сточивший зубы о тёмный гранит,
исчезнет из жизни блаженно усталым. и скажет спасибо,
а мне, не знавшей гранита, окажется мало мёда.
в общем, всё будет плохо.

IV
посмотри на меня, говорит, сквозь эти старые мутные стёкла,
угадай меня, будто клад,
подними меня из глубин, оправдай!
что мне делать: когда о тебе говорил почтенный литературовед,
чтобы я могла записать синей ручкой в толстой тетради
с отчёркнутыми полями, где можно делать заметки карандашом,
мне стало скучно, и я убежала с лекции,
потому что была хорошая погода и звёздное небо.

ты — не ты, а то, на что я размениваю тебя,
малая мера веса, ломкий осиновый золотник,
выпавший на колени из книги, потерянной в детстве,
найденной в библиотеке первого гуманитарного корпуса,
из которого я убегала на открытые лекции
в астрономический институт через липовую аллею.

я никогда не видела звезду алькор, ни в очках, ни без них,
но она есть.

Tags: