Tags: lines

diminuendo

Людмила Витальевна

мне иногда встречаются такие люди, о которых хочется рассказывать всем и взахлеб. почему-то часто - это такие люди, которых невооруженным глазом не всегда заметишь... такие маленькие люди, которые делают такие огромные дела. или это мне кажется, что дела огромные, потому что я вообще впечатлительная девочка. но я, в общем, вдруг взяла и написала про одного такого человека. очень хотелось рассказать ) 

* * *
Я тогда в первый раз вывезла своих волонтеров в детский дом. Нас было много, человек 8, наверное, и администрация детского дома, на радостях, отправила нас на сельхозработы  - раз уж приехали помогать, так помогайте.  Ребята мои, волонтеры, в большинстве – сами выпускники детских домов, довольно радостно, в отличие от меня, «домашней девочки», принялись окучивать картошку. Я, для прикрытия взяв с собой свой Canon, заявила, что буду делать фоторепортаж, и вообще я девочка и резиновых сапог  у меня нет, а зато есть свежий маникюр, и, под общее поддразнивание, стала бродить в поле рядом – ловить кадры и греться на июньском солнце.  Кадров было не счесть – наши мальчишки с ведрами и мотыгами, наши девочки с венками из одуванчиков на голове, небольшое стадо козочек неподалеку, которое пасла пожилая женщина… Лицо ее показалось мне вдруг знакомым. «Можно я вас поснимаю немножко?» - из курса репортажной фотографии я твердо усвоила, что со своими «моделями», особенно при съемке репортажа, очень правильно сначала поговорить.  Мы разговорились. Людмила Витальевна, так звали мою модель, оказывается, работала нянечкой в нашем детском доме и жила в этом же селе, совсем неподалеку.
Collapse )






forte

и я да, я повторяюсь, потому что липы и невозможно.

 А в детстве, наверное, это просто не нужно. Не нужно давать определений и устанавливать взаимосвязи. Просто мир принимается таким, какой есть, безоглядно и бесповоротно. Снег белый и съедобный. Лужи грязные, но приятные ногам. Конфеты – запретное счастье. Бабушка бывает только летом.
И потом, когда уже прошло столько лет этой безумной растрепанной жизни, когда все то, детское, вспоминается в основном, чтобы найти причины, потом ты идешь по московскому бульвару, совсем ни о чем похожем не думая, и вдруг теряешься в каком-то стремительном хороводе налетающих непонятно откуда воспоминаний. Collapse )
fortissimo

с козы - 20 рублей, с собаки - 18.

на всякий случай - это не Франция. Это - деревня Коваши, Ломоносовского района Ленинградской области. там полдетства прошло у нас с сестрой, потому что в ковашах была психиартическая больница, где работала мама. я до сих пор помню запах в этих деревянных домиках, где были палаты, процедурные и кабинеты врачей. запах больницы, сырости и деревянных полов. мне в детстве почему-то очень нравилось. к тому же некоторые пациенты были страшно милые, кто-то из них катал меня на телеге, запряженной старой клячей, кто-то угощал конфетами, кто-то просто радовался, когда мы приезжали.
а в крохотной речке коваш ловили раков. ведрами.
теперь больницу закрыли и она стоит на окраине деревни и разрушается, зарастает крапивой и всякое такое. и раков, кажется, в речке тоже больше нет (почему?). зато в сельмаге теперь пластиковые окна, кондиционер и ассортимент как в супермаркете.

а недавно маму встретил на улице ее бывший пациент оттуда и сказал:
"Галя, ты была моим самым лучшим врачом, Галя. Таким настоящим и честным, Галя".

в общем, как-то так.



Collapse )
forte

Про выборг и не только буквами и картинками

когда нас с сестрой родители повели на фильм "и на камнях растут деревья", нам вообще не было удивительно, что деревья там и правда росли прямо на камнях, потому что в километре от бабушкодедушковой дачи под выборгом была целая березовая роща, растущая на плоских скалах. а мне тогда казалось, что это просто огромные валуны, обросшие мхом, травой и земляникой.

в выборг меня отправляли каждое лето, где я покорно несла всеобщую детскую повинность "должны же и родители иногда от тебя отдыхать". я его страшно не любила тогда, этот город, он казался мне мрачным, тоскливым, и, каждый день, проходя за руку с дедом и бабушкой по дороге на дачу большой указатель ВЫБОРГ, я читала про себя "Выборг-Гробыв, ыборг-гробы, борг-гроб" и повторяла это как заклинание каждый вечер, укладываясь спать, и вычеркивая в маленьком блокнотике очередную цифру прошедших дней. еще 10 дней осталось мне тут. выборг-гробыв.

это я сейчас понимаю, какой редкий у меня дед. которому 90 и язва желудка, потому что пережил блокаду. то есть не пережил, а перевоевал, конечно. который кем-только-не-работал и работал лет до 80 что ли, потому что без работы не мог. который (два? три?) года назад, после перелома бедра (когда врачи говорили, что если и произойдет чудо и он встанет, то ходить сможет только с ходунками, а скорее всего не встанет совсем), встал, пошел и ходит с палочкой сейчас и то, в основном, потому что контуженная в войну голова иногда кружится. (и просит - привези мне из парижа красивую трость, а то я хожу как старый дед с этой палкой ужасной!). это я сейчас понимаю. а тогда тянула за рукав и ныла "ну дедууууль, ну пойдееем!!", когда он останавливался на улице в очередной-пятнадцатый-раз, чтобы поздороваться со старым другом или поцеловать ручку красивой знакомой, сказать комплимент кассирше в булочной за углом или проводить взглядом интересную женщину.

мы часто гуляли с ним по тишайшим мощеным выборгским улицам, идущим то вверх, то вниз, проходящим параллельно берегу залива, ветренным, почти всегда холодным. но только сейчас я стала замечать эти смешные каменные домики, вдруг втиснутые в крохотные дворы пятиэтажек, вдруг вырастающие из нависающих над улочками скал, вдруг выныривающие навстречу, огорошивающие своим черезчур аккуратным и строгим скандинавским видом, таким неожиданным в компании деревянных развалюх и стен, исписанных, как положено - "Лера - толстаR дура". только сейчас я вдруг ощутила строгое и чуть мрачноватое обаяние этого странного города. только сейчас я вдруг поняла, как они крепко сцеплены с ним, как они похожи - мои старики и этот старый холодный стойкий город со скандинавским акцентом.

forte

couple of words about luv

в киеве идешь, и под ногами хрустят гладкой скорлупкой свежеупавшие каштаны
в киеве идешь, и солнце говорит - раздевайся, а ветер с днепра лопочет за пазуху - осень
в киеве идешь вверх, потом вниз, потом снова вверх, стираешь пятки о мощеные улицы и кажется, что ты так всю жизнь и ходил тут, что было только это сегодня, а того вчера и того завтра и не бывает вовсе
в киеве идешь и думаешь - дОма, дОма
киев, даже капельными наездами (коготок увяз - всей птичке пропасть), заползает тебе в самую сердцевинку, сворачивается уютным комком, урчит, потягивается, пока поглаживаешь его неутомимыми шагами; смотрит с укором, когда жадно ловишь убегающие за окном фирменного скорого ступеньки холмов, домов, куполов, мурашки днепра, цепляется последними коготками рано облетевших каштанов и вытягивает из тебя клятвенное: вернусь
forte

кажется, это называется - малая родина

я тут не была, вот так, чтобы целую неделю и никуда не спешить - уже лет 7 наверное. и уже просто стерлось, как это бывает, когда на заливе будний день и лето и ветер. когда ты идешь по трехкилометровому пляжу только с чайками (в ногу) и слышишь только ветер и шум воды. когда выходишь из дома (из обычной городской девятиэтажки), переходишь дорогу (в городской парк, который совсем как лес) и собираешь горстями крупную спелую чернику, мелкую лесную малину с большими косточками, и, если повезет, - несколько земляничин.
как голосуешь на дороге (справа - залив, слева - сосновый лес, все это с таким сосново-морским запахом, из детства запахом лета, а машины пробегают раз в десять минут по одной), и тебя, конечно, берут и довозят прямо до подъезда и такой упрек во взгляде, когда протягиваешь деньги, что стыдишься и прячешь комканную бумажку обратно в карман.
я уже не была тут вот так, чтобы вспомнить, 7 лет, и все, конечно, очень изменилось, но ощущается совсем как раньше, по-детски - дома.
pianissimo

про корни

двоюродный брат, которого помню 18-летним курсантом, носит седеющие уже усы, важно говорит таксистам, рассказывая про семью, "мои ребятишки", и строит, достраивает, перестраивает старый дом. двоюродные племянники, которых видела только на фотографиях в папиных альбомах, живут в доме, построенном их прадедом. смотрят из окна на яблоню, которую сажала их прабабушка. вытаптывают те же порожки, стирают босыми пятками тот же, в коричневый крашеный, деревянный пол. их мать шьет руками занавески на те же, с геранью, окна и хранит яблочные повидла, свареные по старинным рецептам, в том же подполе. и в доме все так же оживленно - пять кошек, собака, кроль.

и бабушка, к которой меня отвезли потом на кладбище, она, на самом деле, все еще в том доме. и это не потому даже что портреты ее, молодой, с орлиным взглядом, висят в тех же старых углах, и даже не потому, что запахи этого дома, все - о ней, и даже не моя память, которая каждую ту деталь зацепила и вернула на место - нет. просто и они, молодые, сегодняшние, так крепко сцеплены с ней, с ними, со стариками, весь этот быт создавшими, весь этот мир построившими, что как дерево, кажется, как моя старая любимая липа, упадут и не поднимутся, потеряв эти цепкие, живучие, живые корни.
у меня крышу сносит, когда я думаю про это.
diminuendo

* * *

вот перекатываешь ее языком во рту - под нёбом, под губами, даже где-то у самого горла, смакуешь ее, такую гладкую, округлую, сладковатую с горчинкой, как любимый шоколад "верность качеству 75 процентов". выплевываешь на ладонь, гладишь пальцем, как маленькое животное, смотришь на просвет, как она, прозрачная, серебрится и переливается. думаешь - моя, моя. потом кладешь в карман, забываешь, помнишь, живешь с ней, уживаешься, ссоришься, срастаешься. иногда думаешь - зачем она мне? то ли на шею ее повесить, чтобы гордиться, хвастаться, чтобы всем видно, то ли наоборот спрятать - а вдруг позавидуют, позарятся. а иногда ужасно, до зуда в ладошках, хочется ее кому-то подарить. вот такую вот красивую и совсем свою. вот такую сладко-горькую и округлую.
чтобы кто-то смотрел на нее и думал - твоя, твоя, моя. прятал в карман вешал на шею, радовался, гордился, помнил, забывал, жил с ней, ссорился, мирился, срастался.но жаль становится - она ж одна у тебя, такая гладкая и округлая, а кто-то, может, вовсе и не любит горького шоколада.
и каждый раз вот так прячешь ее в карман, и, как талисман, в который не очень-то веришь, а выкинуть рука не поднимется - носишь с собой, носишься с ней, лелеешь, гордишься, радуешься, забываешь, помнишь, живешь с ней, живешь, живешь, живешь
перекатываешь ее языком во рту
это свою сладковатую с горчинкой,
прозрачную свою свободу.
piano

руки. живые картинки.

в метро рядышком со мной сидят девочка и мальчик. лет 18-20
у нее пальцы такие тонкие, что, кажется, чуть что - сломаются.
он бережно берет ее ладонь в свою руку и начинает перебирать пальчики
потом отгибает указательный и гнет его, гнет назад, пока она не вскрикивает"что ты делаешь?!"
"они у тебя такие тонкие, говорит, так и хочется сломать"...

в ресторане напротив сидят две подруги, закуривают
мне видны только руки, параллельно стоящие локтями на столе, совершенно одинаковыми жестами держащие сигареты
и спина одной из собеседниц. периодически она кивает.
сигареты дымятся похожими струйками, в одну сторону, руки неподвижны, голова согласно кивает
потом женщина замирает, перекладывает сигарету в другую руку, начинает мотать головой,
а через секунду решительно гасит сигарету в пепельнице.
вторая рука с дымящимся почти уже окурком все так же неподвижна.