?

Log in

No account? Create an account
melancholy

_o_tets_

Бутылка, найденная в рукописи


Entries by tag: герман

melancholy
_o_tets_

...

И еще раз про "Трудно быть богом".

Я не помню в точности первые слова, которыми жена сообщила мне о беременности, так как сосредоточился на их смысле. Зато окончание второй или третьей фразы я запомнил дословно.

(торжествующим голосом) "...поэтому своего Ярмольника пойдешь смотреть ОДИН!!"


Бастер-сыщик
_o_tets_

...

А какие известны яркие примеры того, как широкая публика, ознакомившись с творением художника (в широком смысле этого слова), сперва кидалась тухлыми яйцами и кричала "автор психически болен, верните деньги за билет", а потом это творение становилось обычным, привычным и признанным широкой публикой?

Импрессионисты и прочий Ван Гог не очень катят, потому что и сейчас вам средний человек пояснит, что такую мазню он сам за полчаса нарисует, а настоящий художник - это Шишкин.

---
Это я в комменты на рутрекере заглянул, где  ̶о̶д̶н̶о̶м̶у̶ ̶с̶л̶е̶п̶о̶м̶у̶ ̶п̶о̶д̶а̶р̶и̶л̶и̶ ̶в̶я̶з̶а̶н̶у̶ю̶ ̶ш̶а̶л̶ь̶  выложили "Трудно быть богом".


melancholy
_o_tets_

Арканар Германа. Всмотреться в темноту

В сокращенном и местами отредактированном виде мой текст про "Трудно быть богом"  находится здесь:

http://prochtenie.ru/movies/27520

Спасибо работникам журнала "ПроЧтение" и e_smirnov за ряд ценных замечаний, части из которых я внял)

melancholy
_o_tets_

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть IV. Эпилог. "Что это было?"



«Девочка Надя, чего тебе надо?»  – выводит мелодию гармошка в стане арканарских землян, напоминая про "Двадцать дней без войны".

«Один табачник, очень умный человек, сказал... »  – много раз начинает слуга Руматы, Муга, но что сказал умный табачник, мы так и не узнаем - Мугу каждый раз прерывают. Партизану Локоткову из «Проверки на дорогах» никак не удается закончить анекдот про Гитлера.

В подергивающейся ноге агонизирующего раба узнаем ногу раненного Ханина. «Мой друг Иван Лапшин».

«Так было всегда и так будет» - говорит Румата. «Все по-старому, бывалому, и было так всегда» - это «Хрусталев, машину!»

Закадровый текст в начале, люди, смотрящие прямо в камеру, теснота в кадре, комические, вроде бы, актеры в трагических ролях…

Вроде все мы видели у Германа раньше, все абсолютно узнаваемо. Почему при этом «Трудно быть богом» оставляет впечатление оглушительной новизны и непохожести ни на что, включая предыдущие фильмы режиссера, – непонятно совершенно. «Трудно быть богом» - не самоповтор, не старые кубики в новом порядке, ни в коем случае не «завещание художника» и даже не «последний шедевр мастера». Это произведение по своему духу новаторское, дерзкое, и совершенно отдельное от всего, что было до него.


[почему?]
Первые два фильма Германа восстанавливают для нас военное время, порой доходя в своей документальной правдивости до уровня кинохроники. «Мой друг Иван Лапшин» и «Хрусталев, машину!» дают представление о тридцатых и пятидесятых годах уже на другом уровне погружения – мы смотрим на изображаемую жизнь не со стороны, а будто изнутри. Мы уже не внутри фотографии, но внутри картины – более условной, но одновременно и более реальной – как забытое воспоминание из далекого детства. Другой рассказывает – и ты вспоминаешь, хотя помнить не можешь.

В своем последнем фильме Герман решил задачу качественно иного уровня сложности – перестал рассказывать о знакомых нам эпохах, создал чужой мир и закинул нас в него так же безжалостно, как в сталинские коммуналки «Хрусталева», - ничего не объясняя, почти совсем беспомощных. В «Хрусталеве» зыбкой путеводной нитью могло быть только знание эпохи – практическое, у тех, кто ее застал, и теоретическое, у тех, кто получал его из книг и воспоминаний старших. В «Трудно быть богом» может помочь только знание сюжета Стругацких и крупицы закадрового текста в фильме. Мы таскаемся за Руматой, как маленький ребенок за матерью по незнакомым переулкам – мало что понятно, немного страшно, и остается только глазеть по сторонам.

Все это придает фильму осязаемый эффект дополнительного измерения – то, что рецензент Илья Митрофанов остроумно назвал «3D от Германа».

Ощущение несомненной реальности достигается не только подробнейшей выделкой отчасти восстановленного, отчасти придуманного Германом «Средневековья», но и отказом от киноязыка, когда в фокусе оказывается то, что имеет значение для сюжета. В традиционной киноистории с большим числом персонажей, герои делятся на главных, второстепенных и «массовку», звуковая дорожка – на «главные диалоги» и всегда менее интенсивный «фон». В жизни такого разделения нет, а фильм Германа следует непосредственно за жизнью, достигая эффекта небывалой правды, и усложняя задачу непривычному к такой подаче зрителю.

Легко придумать, как, внешне не изменяя манере Германа, можно было бы значительно расширить аудиторию фильму, сделать его легче и доступнее для зрителя. Во-первых, добавить «понятности», сделав акценты на ключевых моментах сюжета и увеличив объем закадрового текста. Во-вторых, сократить фильм минимум на полчаса, выбросив некоторые «необязательные» для сюжета подробности и «длинноты». В-третьих, выстроить ритм повествования так, чтобы у зрителя чаще захватывало дух и ни в коем случае не появлялось чувства растерянности: зачем ему это?

Нет сомнений, что этим можно было бы сделать из фильма мировой хит. Нет сомнений и в том, что такие компромиссы со зрителем уничтожили бы фильм, как явление искусства. Прежде всего, подобное упрощение означало бы явное вмешательство в живущий собственной жизнью арканарский мир, что могло бы непоправимо нарушить его хрупкую и убедительную реальность. Думается, фильм сознательно сбалансирован так, чтобы даже его "целевой" зритель почувствовал к концу не подъем и удовлетворение, а растерянность от столкновения с чем-то большим и непознанным.

***

"Трудно быть богом" можно разгадывать долго. Можно примерять к Румате образы Гамлета, Христа, Раскольникова. Можно рассматривать фильм, как актуальное политическое послание, отталкиваясь от времени создания и ориентируясь на факт, что Герман отказался снимать фильм в перестройку, когда будущее страны казалось относительно светлым, а путь - ясным. Можно увидеть в фильме историю ХХ века, особенно русскую, как делает большинство западных критиков. Все это будет правильным и ничто из этого не будет единственно верным. Умберто Эко в сборнике эссе "Открытое произведение" пишет:

"Произведение искусства — это принципиально неоднозначное сообщение, множественность означаемых, которые сосуществуют в одном означающем.
Каждое произведение искусства, даже если оно создано в соответствии с явной или подразумеваемой поэтикой необходимости, в сущности, остается открытым для предположительно бесконечного ряда возможных его прочтений, каждое из которых вдыхает в это произведение новую жизнь в соответствии с личной перспективой, вкусом, исполнением"

"Характерная особенность произведения искусства — быть неисчерпаемым источником опыта: стоит ему попасть в фокус, как выявляются все новые и новые его аспекты"

"Трудно быть богом" подходит под эти определения идеально.
           
Последний фильм Алексея Германа - не история с моралью, не зашифрованное послание, не результат перевода с языка книги на язык кинопленки и даже не совокупность "предположительно бесконечного ряда возможных прочтений", хотя это ближе всего к истине. Как и в любом произведении искусства, главное в нем – то, что во всех смыслах остается "за кадром", то, что чувствуется, но до конца не формулируется. Ощущение важности полученного опыта.
                          
Путешествие не прошло впустую. Ты не знаешь, что с этим делать, но знаешь, что тебе это нужно.


-------------

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть I. Красота. Грязь. Юмор. Страх

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть II. "Зачем он извратил Стругацких?!"

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть III. Благородный дон Румата

melancholy
_o_tets_

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть III. Благородный дон Румата

p_F

Первый час фильма хочется назвать «Один день Руматы Эсторского». Благородный дон просыпается после попойки, ворчит на слуг, играет на саксофоне, бродит по городским лабиринтам, посещает почти неразличимые кабак и королевский дворец... Везде приходится общаться с десятками людей, липнущих к нему, как мухи. Отпихнуть или пнуть под зад - тоже сойдет за общение - назойливые арканарцы путаются у Руматы под ногами, кажется, радуясь любой возможности обратить на себя внимание "сына языческого бога". Зритель невидимым спутником следует за Руматой, и, так же, как Румате, ему постоянно мешают свисающие с потолка тюки, веревки, крюки, заслоняют обзор чьи-то лица и тела. Самый скандальный кадр фильма, на котором виден ослиный член, не выглядит нарочитой пощечиной общественному вкусу и никак не выделяется из видеоряда. Это просто вид на Арканар с другой точки – то, что можно увидеть, если вы упали на землю.

К середине фильма понимаешь, что для одного дня событий слишком много. Сколько прошло - день, неделя, месяц? Вероятно, мы перестали замечать это вместе с Руматой. А может быть нам показана не только временная перспектива, но и множество дней, длящихся одновременно, наслоившихся в сознании Руматы один на другой? Это  ответило бы на вопрос почему в кадр лезет столько лиц сразу.

[много текста]Умберто Эко ошибся, пожелав зрителю "приятного путешествия в ад". Нет, это не ад. В аду есть черти и мучимые, здесь эта граница незаметна. Если вам кажется, что в фильме царят лишь жестокость с пороком, и есть только рожи вместо лиц, значит ваши глаза не привыкли к темноте. Постарайтесь не отстраняться от арканарцев с отвращением, внимательно присмотритесь к ним и вы увидите, что почти все они - люди.

«Сообразите, что весь ужас в том, что у него уж не собачье, а именно человеческое сердце!»

И если в доне Рэба человека обнаружить все-таки сложно, то в солдате из «черных», врывающихся в замок Руматы, – запросто. Мы видим его несколько секунд, но отмечаем обезьянку на плече – очевидно, он ее кормит, бережет, говорит с ней. А сейчас он восторженно смотрит во все глаза на невиданное зрелище. Нет, это не черт и не орк, это человек, хотя и способный убивать без угрызений совести.

5

Да, отделив откровенно "черненьких", остальных надо постараться полюбить или понять "серенькими" - беленьких здесь нет. Зато есть те, кто лучше остальных. Пусть барон Пампа донес на Будаха и, неловко оправдываясь, недоумевает, как это получилось («Имя у него какое-то собачье…»). Зато он добрый, доверчивый, любит свою баронессу и умеет дружить. Оказывается, в этом мире и это – много! Пусть Ари похваляется, что беременна от бога, скандалит со своим благодетелем и способна без видимой причины плюнуть ему в лицо. Худшее в ней – от страха. Зато она плачет, рассказывая, как брат всю ночь избивал книгочея, и поэтому она – человек.

А смешной изобретатель с самодельными крыльями: "Летать учимся! Но все больше вниз»? Опустившийся поэт? Старик-книгочей, которого топят в выгребной яме? Другие "бесполезные для государства люди", которых пытается спасать Румата? Будах, пусть и не мудрец, но в отличие от Рэбы с ним можно не только говорить, но и беседовать. И кто-то же нарисовал мадонну на стене и картину в духе Кранаха Старшего. Их мало, их почти не замечаешь, они не задают тон, они прячутся, но все-таки они есть.

***

Благородный дон Румата выглядит таким же жестоким и грубым, как и другие обитатели Арканара. Он щедро раздает пинки и подзатыльники направо и налево, всех презирает, кривляется, все время цинично шутит. Что он сам еще не превратился в арканарца, догадаться непросто, но можно. Мы в его замке. Огромный раб колодках с нескрываемой приязнью смотрит на Румату, в шутку угрожающего продать его в порт. Другой слуга так обнаглел, что ходит в хозяйских сапогах. Мы понимаем, что в этом доме слуг не бьют и даже балуют, раз они не боятся и обожают своего странного господина.

4

Нет, Румата еще не стал арканарцем, он продолжает блестяще играть свою роль – и вынужден ее играть, даже оставаясь с близкими людьми. Его настоящее лицо мы видим редко - несколько раз за фильм. Когда Румата видит кол для казни проституток. Когда Румата, раздосадованный, опустошенный и вселенски усталый, отвечает Будаху «Сердце мое полно жалости». В конце фильма. И в эпизоде, когда он читает придворному поэту, зарывшему свой талант: «Гул затих, я вышел на подмостки…» Очевидно, это одна из придумок Германа, которая родилась  в процессе съемок - в сценарии, как и в книге, на этом месте стоит шекспировский монолог Гамлета. Стихотворение Пастернака - это и монолог самого Руматы, уставшего играть эту роль, Руматы, на которого направлен арканарский сумрак ночи, Руматы, который поневоле участвует в другой драме (ученые отправлены в Арканар поддержать Возрождение, а Возрождения-то и нет). Он один, и уже предчувствует гибельную, предрешенную развязку. И, когда на вопрос Гаука "Кто это написал?" Румата со смехом отвечает "Я!", в этом можно расслышать не только юмор.

Шекспировский Гамлет задается вопросом "терпеть" или "оказать сопротивленье". Этим же мучается и Румата, пока еще может терпеть. С убийством Ари рушится последний смысл его присутствия в Арканаре - становится ясно, что "бог" не может ничего - даже защитить близких. И тогда он берется за мечи. В конце фильма мы видим Румату изменившегося, слегка безумного, но, несомненно, счастливого. Ему уже не нужно скрываться и лицемерить, он может открыто носить очки или играть джаз на весь Арканар, а не только у себя в замке. Фильм можно трактовать и как историю человека, освободившегося через поступок.

6

Не стоило ли повыбить эту сволочь раньше, и взять на себя ответственность за будущее страны? Или будет только хуже? Или это все равно, потому что принципиально ничего не изменится? Мы не знаем правильных ответов, потому что не знаем будущего - ни своего, ни Руматы. Мы даже не знаем стал ли он правителем Арканара или просто послал все к черту и, наконец-то, может искренне сказать: "Я  не дьявол и не бог, я кавалер Румата Эсторский, веселый благородный дворянин, обремененный капризами и предрассудками и  привыкший  к  свободе  во  всех отношениях".

Мы знаем только, что пока он счастлив, что есть музыка и есть необычайный простор, и кровь от арканарской резни ушла в землю, и там, где она пролилась лежит белый, все скрывающий и очищающий снег. Неизвестно, станет ли лучше, но красота не ушла из мира и жизнь бредет своим чередом медленно и спокойно, как лошади в кадре.

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть I. Красота. Грязь. Юмор. Страх

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть II. "Зачем он извратил Стругацких?!"

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть IV. Эпилог. "Что это было?"

melancholy
_o_tets_

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть II. "Зачем он извратил Стругацких?!"

8735212_original

Книгу Стругацких перед просмотром читать не просто желательно – необходимо – иначе зритель неминуемо заблудится в германовском Арканаре. Роман нужно прочитать хотя бы, чтобы отличать отца Кабани от короля (это непросто!), понимать откуда взялась фраза "таков наш примар", смеяться, когда в грубой речи арканарских детей вдруг возникают вепрь Ы и птица Сиу.

Однако, у большинства поклонников книги творение Германа вызывает предсказуемое резкое отторжение. Связано это с заблуждением, что любой фильм, поставленный по литературному первоисточнику (тем более культовому!), является его экранизацией - то есть произведением изначально вторичным, тяготеющим к чему-то вроде визуального варианта аудиокниги. Некоторые вольности допускаются, но сюжет и судьба главных героев должны оставаться максимально нетронутыми, а типажи актеров, их играющих, должны отвечать представлениям поклонников книги. Главное достоинство экранизации - конгениальность первоисточнику. Эти требования, предъявляемые к принципиально другому жанру - самостоятельному произведению искусства, лишь берущему начало из того же корня, аналогичны претензии к художнику: "Почему не похоже на фотографию?!" Да потому и не похоже, что он - художник, а не фотограф. У него другие задачи и другие средства. А то, что он рисует тот же пейзаж или вдохновляется теми же сюжетами, что иллюстратор, так это ему запретить нельзя.

[много текста]По этой части у Германа есть могучий адвокат в лице Бориса Стругацкого, к сожалению, так и не дождавшегося премьеры. Претензии к фильму оформились задолго до его выхода на экран, и Борис Натанович, отвечая возмущенным поклонникам книги, требовавшим "запретить эту мерзость", много раз дал понять: "похожести" и "соответствия книге" он от фильма не ждал и не хотел.


"Все не так просто. То, что Вы называете «режиссерской отсебятиной», может оказаться солью замечательного фильма, снятого «по мотивам». Пример – тот же Тарковский. Совершенно не исключаю, что нечто подобное получится у Германа с «Трудно быть богом» – фильм «по мотивам», но замечательный в своем роде"

"Что же касается Германа, то я уверен, что он создаст произведение значительное, – хотя, может быть (и даже наверняка!), достаточно далекое от нашего романа"

Ранее любимой мишенью поклонников Стругацких был "Сталкер" - произведение максимально далекое от "Пикника на обочине" и того, что называют "духом Стругацких" (куда более далекое, чем германовский "ТББ"). Однако, сами братья, после множества попыток придумавшие сценарий "Сталкера", который удовлетворил режиссера, неизменно гордились результатом  сотрудничества с Тарковским, а Аркадий Натанович называл этот фильм "одним из лучших в мире". И, хотя будет опрометчивым утверждать, что братьям так же понравилось бы и творение Германа, высказывания Бориса Стругацкого говорят о том, что разочарования не ожидалось и в этот раз.

"Фильма Германа я жду с нетерпением. Мне кажется, это будет явление высокого искусства"

"Я полагаю, что с Ярмольником все обойдется. Лично я такого Румату вижу очень хорошо, и он мне – по сердцу"

"Я заранее знаю, что фильм получится замечательный и даже эпохальный"

"Я очень рад, что дожил до этого. Если кто-нибудь в мире и способен снять хороший фильм по ТББ, то это Алексей Герман. Я буду с нетерпением ждать, что у него получится. Наверняка, это будет нечто значительное"

О степени терпимости к конечному результату свидетельствует ответ Стругацкого человеку, вычитавшему в интервью Ярмольника, что "дон Румата теперь будет носить на лбу член, а замки Арканара сплошь украшены барельефами с мужскими половыми органами".

"Что же касается «фаллического» антуража... Звучит, конечно, эпатирующе, но давайте все-таки подождем. Герман – «гений второго плана». У нас нет в стране другого такого же мастера по созданию антуража. Будем надеяться, вкус ему не изменит и на этот раз. Я, например, почти уверен в том, что он создаст мир Арканара невиданный, неожиданный и абсолютно достоверный. Что от него и требуется"

Даже сердитым критикам фильма Германа придется согласиться, что этим требованиям Бориса Стругацкого результат полностью соответствует.

***

Сценарий Германа и Кармалиты "Что сказал табачник с Табачной улицы" показывает, что цели подальше отойти от первоисточника создатели фильма не ставили. "Табачник" очень близок к книге Стругацких, - он почти дословно повторяет ее во множестве эпизодов. Однако, образы ряда персонажей подверглись серьезной коррекции уже на этом этапе, а фильм получился еще дальше от романа Стругацких. Частично это объясняется тем, что на киноязык переводится далеко не все. Книга имеет дело с абстрактными образами, кино - с визуальными, и то, что не вызывает вопросов на бумаге, часто не может быть достоверно показано на пленке.

Сложно представить "стругацкую" Киру естественно существующей в  "настоящем", зримом, не условно фантастическом Арканаре. Фильм неожиданно открывает ту истину, что у Стругацких Кира - явная землянка, что заложено даже в ее земном имени (Герман переименовал ее в Ари). Откуда в арканарской семье могла появиться девушка, разговаривающая с Антоном-Руматой, который старше ее на восемь веков, на одном языке и проявляющая свое арканарское происхождение только в наивных вопросах вроде "Как это так: барон — мужик?"

Тем более невозможно вообразить средневекового предводителя крестьянских восстаний Арату таким, как он описан у Стругацких, - благородным революционером, будто вышедшим из коммунистических утопий двадцатого века, речь которого неотличима от речи ученого Будаха. "Стругацкий" Румата, перечисляя в своих размышлениях редких обитателей Арканара, которые могут называться людьми, называет имя Араты в одном ряду с бароном Пампа, Кирой, Будахом… У Германа получился куда более достоверный Арата - такое же чудовище, как Рэба, но по другую сторону. «Зато ты останешься в песнях» - говорит ему Румата, и мы вспоминаем про Стеньку Разина.

В романе Стругацких все эти отходы от реализма не просто незаметны и легко прощаются - они даже вряд ли могут быть названы недостатками. В переписке братьев времен написания «Трудно быть богом» упоминаются «Три мушкетера», как образец стиля задуманной книги. Серьезные мысли и драматичный сюжет в увлекательной «мушкетерской» оболочке - вот блестяще реализованная формула романа. Стала бы эта замечательная книга культовой и одновременно доступной читателю с подросткового возраста, напиши ее Стругацкие с претензией на реалистичность средневековой картинки? Разумеется, нет. "Трудно быть богом" - не "Имя розы" Умберто Эко. И, с другой стороны, прямолинейное перенесение романа Стругацких на экран – прямой путь к Фляйшману или Юнгвальд-Хилькевичу.

Дух Стругацких (прежде всего «мушкетерская» легкость стиля и увлекательность сюжета) в фильме не сохранен, но большинство главных поворотов сюжета, та же, как и основные идеи романа, остались почти нетронутыми. Серость всегда приводит к власти черных, богом быть трудно, а быстрых путей в истории зачастую нет. Ужасен выбор, когда вмешиваться нельзя, а не вмешаться невозможно. И, наконец, самое худшее: средний человек – очень непривлекательное существо. Когда говорят о беспросветном пессимизме фильма и мизантропии Германа, почему-то забывают, что и роман столь же невесел – и сюжетом, и настроением. Кажущаяся легкость книги объясняется ее стилем, но не развязкой и, конечно, не мыслями, которые в ней заложены.

"Души этих людей полны нечистот, и каждый час покорного ожидания загрязняет их все больше и больше. Вот сейчас в этих затаившихся домах невидимо рождаются подлецы, доносчики, убийцы, тысячи людей, пораженных страхом на всю жизнь, будут беспощадно учить страху своих детей и детей своих детей. Я не могу больше, твердил про себя Румата. Еще немного, и я сойду с ума и стану таким же, еще немного, и я окончательно перестану понимать, зачем я здесь..."

Когда мы знакомимся с германовским Руматой, он еще не стал таким же, но уже перестал понимать, зачем он здесь. Это и есть главное отличие фильма от романа Стругацких.

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть I. Красота. Грязь. Юмор. Страх

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть III. Благородный дон Румата


"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть IV. Эпилог. "Что это было?"


melancholy
_o_tets_

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть I. Красота. Грязь. Юмор. Страх

7


"Трудно быть богом" Алексея Германа - поразительно красивый фильм. Из множества эмоций, которые я нес в себе, выходя из кинотеатра, эта была главной. Остальным требовалось отстояться, чтобы превратиться в мысли и формулировки - хотелось помолчать, отдохнуть, подумать. Вспомнить.

Меня обязательно спросят, какой эпизод мне показался особенно красивым. Отправление нужды в кадре? Вывалившиеся потроха дона Рэбы? Ослиный член крупным планом? Или, может быть, я люблю смотреть на хлюпающую грязь, которую тоннами завозили в чешский замок Точник специально для съемок? Все эти удивительно однообразные претензии, которые можно в изобилии прочитать в откликах на фильм, несостоятельны изначально, потому что метят не в мастерство художника, а в избранную им палитру, фактуру холста, выбранную тему. Так же пожимали плечами люди, рассматривая "бельгийские" полотна Ван Гога. Зачем он рисует растоптанные башмаки? Зачем эти коричневые лица? На это же неприятно смотреть. Разве это – тема для искусства?

Вчера, например, я слышал, как кто-то позади меня сказал: «Ну и художник! Он рисует задницу коня, вместо того чтобы рисовать его спереди». Мне это замечание даже понравилось. (из письма Ван Гога брату Тео)

Можно начать объяснять, почему едоков картофеля нельзя рисовать в манере прерафаэлитов, а задница коня может быть необходимой для создания правдивого и живого пейзажа. А можно попробовать объяснить красоту – в данном случае фильма Германа. Отталкиваясь от того, что красота - это гармония и притягательность.

[много текста]Фильм открывается просторным пейзажем - крупным планом населенного, дышащего, незнакомого и смутно родного мира. "Это не Земля. Это другая планета..." - обыденно и чуть устало звучит за кадром голос Алексея Германа и с этих первых нот проваливаешься в фильм с головой и веришь ему уже до конца. Показывают город, в городе идет жизнь. Видишь пику всадника, чей-то зад в дыре сортира.

Толстый мужик пробирается куда-то, тяжело дышит, зачем-то зачерпывает грязь с земли - и вдруг ты узнаешь его, знаешь, что все это непостижимым образом угадано - и был такой мужик много лет назад - в Пскове? в Коломенском? - одетый именно в эту мешковатую одежду. И был именно такой город, и крепостная стена, и мужик так же остановился и схватился рукой за землю. Но потрясение от узнавания не успевает зафиксироваться - на экране разворачиваются драматические и гнусные события - и чем дальше в это вглядываешься, тем больше понимаешь: "нет, это не Земля, это другая планета. И все же это – мы, это – правда, это где-то было, это - могло быть". Досадно за зрителя, который не почувствовал, просмотрел, не увидел чуда рукотворного мира - а чудо не может быть некрасивым! - и ханжески поморщился, и запомнил только голую задницу и грязь.


169691_ns

Красота фильма не только в иррациональной притягательности и своеобразной гармонии Арканара, красота – в зрелом и свежем мастерстве его создателя, которое проявляется во всем – в выстроенности каждого кадра, в движениях камеры. Подробного рассмотрения и восхищения заслуживает операторская работа Владимира Ильина и Юрия Клименко. Фильм черно-белый, но немонохроматичный, в нем обнаруживается множество оттенков. Изображение разнообразно, - то мягко размыто и уведено почти в сепию, то контрастно, резко, густо. Румата снят не так, как мужик из пролога и понятно, что это не случайность.

Вот Румата едет в седле и освещает тлеющей лучиной туман арканарских болот. Мы следим за огоньком лучины, а потом камера начинает почти биться по его доспехам, как притороченная, - и мы подробно разглядываем шипастую хищную перчатку, чуть забрызганные грязью латы, стремя, бок коня... Бок вдруг всхрапывает и подается в сторону. А вот мальчик, которого ведут в Веселую башню, смотрит в камеру долгим и пронзительным взглядом. А вот слякотный простор и льет дождь – такой желанный и очищающий после клаустрофобии помещений и бесконечных лиц. Вот в камеру оглянулся человек - мужчина это или женщина? - у него странное, но значительное лицо - отталкивающее и красивое одновременно. А вот готовится отъехать телега - и то, что в изумительный пейзаж вдруг - вроде бы неуместно влезает и исчезает рукоятка меча? булава? – снова делает изображение живым и естественным.

Финал фильма – и снова крупный план – и вселенское спокойствие. Белый снег засыпал Арканар.

***

И все же тему грязи, дерьма, трупов собак (спокойно! в фильме животных не мучают) обойти не удается – слишком многим она застит глаза и мешает разглядеть еще хоть что-нибудь. И вроде бы столько раз говорилось о жуткой антисанитарии средневековых городов – можно вспомнить и страшные эпидемии, пропалывавшие Европу, и нечистоты, выливаемые прямо из окон на улицу... Нет, не работает. "Почему столько грязи в кадре?!" Можно лишь посоветовать внимательно перечитать Стругацких, в отходе от которых упрекают Германа.

"- Отвратительная вонь, - с чувством сказал Румата.
- Да, ужасная, - согласился дон Тамэо, закрывая флягу. - Но зато как вольно дышится в возрожденном Арканаре!"


"Мы забыли брезгливость, нас устраивает посуда, которую по обычаю дают вылизывать собакам и затем для красоты протирают грязным подолом"


"Огни светильников с трудом пробивались сквозь туман испарений, как в большой и очень грязной парной бане"


"Они спустились к свалке и, зажимая носы, пошли шагать через кучи отбросов, трупы собак и зловонные лужи, кишащие белыми червями. В утреннем воздухе стоял непрерывный гул мириад изумрудных мух"


1

Все отсюда – даже трупы собак. И еще много, много цитат. Даже выражаясь фигурально, земляне у Стругацких постоянно поминают грязь.

"А ведь ходим по краешку трясины. Оступился - и в грязь, всю жизнь не отмоешься. Горан Ируканский в "Истории Пришествия" писал: "Когда бог, спустившись с неба, вышел к народу из Питанских болот, ноги его были в грязи"



"Если бог берется чистить нужник, пусть не думает, что у него будут чистые пальцы..."


Каких декораций требуют от фильма? Какого мира?

***

Последнее, что я, начитавшись рецензий, ожидал от фильма, так это то, что я буду смеяться. Но я смеялся неоднократно! При всей мрачности мира Германа в нем есть смешное - иногда – в диалогах - что-то оставлено и от юмора Стругацких. Чаще - в ситуациях. Безобразный солдат (по сюжету - гнусный убийца) - заглядывает в камеру и вдруг улыбается беззубой улыбкой кретина – не хочешь, а ухмыляешься вместе с ним. Слуга Руматы запихивает в уши грязные тряпки, чтобы не слышать саксофонных упражнений хозяина.

3

Герман утверждал, что его "Хрусталев, машину!" – на самом деле трагикомедия и гоголевская Россия. Вспоминая этот фильм, с удивлением замечаешь, что абсурдного юмора там действительно немало – и придурковатый Федя Арамышев, и "Либерти, блядь!" и кот, испугавшийся рыбины в ванной и, наконец, финальный проезд генерала со стаканом портвейна на голове. Все это делает воздух пригодным для дыхания, но смеяться не получается, потому что очень жутко. "Трудно быть богом", на который было откровенно страшно идти после рецензий, упоминавших пытки, резню, натурализм, скотскую человеческую природу и беспросветный пессимизм автора, оказался сравнительно не страшным. Подобного сцене с изнасилованием генерала – и по натурализму – и, главное, по безысходному ужасу, отхватывающему зрителя, вываливающегося вместе с генералом из воронка – снег, пустота и равнодушный смех ментов – вы здесь не увидите. Тот, кто выдержал "Хрусталева", может уже не бояться вообще ничего.

Да, количество насилия зашкаливает, есть две сцены с вываливающимися внутренностями, но - почти не трогает. Тут и подмеченный Умберто Эко технический прием – "обильное использование длинных кадров, создающих у нас чувство, будто смотрим из отдаления (и даже как будто бы из другого пространства, и нас-то изображаемое не касается) " – и, то, что при всей реальности арканарского мира, мы не воспринимаем увиденное в масштабе один к одному. В "Хрусталеве" – мы понимаем, чувствуем кожей, что это – чистая правда, относящаяся конкретно к нам, это было в нашей стране всего шестьдесят лет назад и реально до сих пор. С "Трудно быть богом"   - не так. Если и есть что-то слегка бутафорское в этом сверхдостоверном мире - так это дегтеобразная кровь на лице Руматы и отрезанные головы в конце фильма. А ведь Герман, с его перфекционизмом и стремлением к жизненной правде, мог снять все так натурально, что нашлись бы поседевшие от страха - с него бы сталось показать нам настоящих мертвецов из морга. Но подобной задачи не ставилось. Режиссер решил не переключать все внимание зрителя на расчлененку

Пожалуй, единственная страшноватая сцена - та, где непосредственные ужасы остаются за кадром. Румата видит окровавленный кол и слышит, как равнодушно, даже одобрительно, со смешками, ему рассказывают, как при помощи кола казнят проституток. Контраст работает. Мы видим глаза Руматы, и как у него шевелятся волосы - но нет, не от ужаса, – от дыма костров.


"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть II. "Зачем он извратил Стругацких?!"

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть III. Благородный дон Румата

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть IV. Эпилог. "Что это было?"


melancholy
_o_tets_

...

На следующей неделе я начну выкладывать в ЖЖ здоровенную рецензию на фильм Германа "Трудно быть богом", которую в данный момент с увлечением пишу (кстати, если какой журнал заинтересуется - с радостью отдам).

Но прежде чем я вывешу свой текст, я хотел бы настоятельно порекомендовать тем, кто в теории хотел бы посмотреть фильм, но сомневается или боится, успеть купить билеты и увидеть его на большом экране. Фильм сложный, длинный, далеко не всем понравится (усредненному большинству - резко не нравится), но он замечательный, новаторский и уже понятно, что великий. Лично я остался в полном восторге и уже неделю только о нем и думаю.

Несколько советов:

- перечитать Стругацких, но не сравнивать с ними
- не зацикливаться на грязи, дерьме и прочей фактуре
- в идеале знать, что такое эстетика Германа, т.е. посмотреть хотя бы "Лапшина"
- просто пожить в этом фильме, не требуя от него сюжета, чтобы все было понятно и т.п.

И, самое главное, - я, честно признаюсь, очень боялся идти в кино, но оказалось, что он не страшный своим натурализмом и не жуткий психологически, по крайней мере и близко не такой, как его размалевали. Насилия действительно много, но смакования пыток нет. Да, пару раз вываливаются кишки (с детьми и особо брезгливыми идти все же не стоит), но это вполне терпимо, к тому же в ч/б. С известной сценой из "Хрусталева" просто не сравнить.

К.С.
_o_tets_

...

"Румату до поры хранит защитная оболочка бога, точнее, ироничного богемного интеллектуала, не применяющего к рабам телесных наказаний, цитирующего Шекспира в пастернаковском переводе и играющего джаз"

Передайте, пожалуйста, киноведу Вадиму Рутковскому из журнала "Сноб": то что он принял за Шекспира в пастернаковском переводе, было стихотворением Пастернака "Гамлет". Отличить легко: Шекспир про гул и подмостки не писал.

UPD: Передали. Спасибо natabelu!

melancholy
_o_tets_

...

Когда умер Герман, я стал запойно читать все его интервью и копировать себе из них какие-то отрывки. Не помню с какой целью я делал эту подборку, и даже по какому принципу - все, что рассказывает Герман всегда интересно, а здесь есть повторы, противоречия, спорные для меня вещи.

Но сегодня вспомнил, что через месяц - российская премьера "Трудно быть богом" и захотелось запостить это сюда.

АЛЕКСЕЙ ГЕРМАН - ИЗ ИНТЕРВЬЮ ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ

(интервьюеры - Елена Боброва, Валериц Выжутович, Петр Вайль, Елена Новоселова, Ядвига Юферова, Мария Липкович, Виктор Шендерович)

Это картина про нас, про наши перспективы, не самые лучшие. Мне интересно, вы говорите, почему – мне кажется, это самая современная картина из тех, которые я снимаю. Это будет наш земной сюжет, как мы пытались построить демократию в стране, которая этому не поддаётся. А там мир этому не поддаётся. Нужны десятки и сотни лет. Я их не вижу. В России было несколько лет отсутствия рабства. И когда вдруг с людей сняли колодки, они взялись одни воровать, а другие бедовать.

***

Я бы очень хотел сделать кино про то, как люди умирают и попадают на тот свет. Потому что мне кажется, что тот свет — это детство. Вот они боялись, мучились, с трудом отрывались и…вот мама выходит на крыльцо, вот папа чинит сапоги или читает книгу под лампой. Ты с ними говоришь, и вот чудо, они тебе отвечают, соглашаются с тобой, не соглашаются…


***

Ты думаешь, я не знаю, какая судьба постигнет «Трудно быть богом»? Та же, что и «Хрусталева…», уверяю тебя. Несколько копий и один показ в три часа ночи по телевизору.

***

Я стал снимать «Трудно быть богом». В том числе я снимал про то, что после Серых всегда приходят Черные. Про то, что эта последовательность неотменима. Про то, что неучастие — утопия, слиться с серыми получается лишь на время. Мне казалось, что эти мои мысли про человеческую историю, про человеческую природу волнуют не только меня. Посмотрим.


[много]
***

Во всём мире политика — дело гадкое. Туда не надо лезть, надо быть от них всех подальше. Лучше в сторонке, в сторонке. Мы, они — это никогда не смыкается. Гибель кино, гибель искусства в стране, то, что ничего не написано хорошего за последние годы, — всё это только от того, что интеллигенция перестала быть оппозиционной. Художественная интеллигенция обязана быть оппозиционной режиму.

***

Клянусь тебе, мы со Светланой каждый раз хотели сделать картину, интересную народу. И сейчас хотим сделать такую картину. Другое дело, что каждый раз ошибались. Мне каждый раз казалось: то, что интересно мне, будет интересно им. А оказалось: то, что интересно мне, — совсем им не интересно

***

Оказалось, что ничего в нашей стране сделать нельзя. У нас так же воруют, и все вокруг берут взятки, университеты пускают на доски, а рабы не желают снимать колодки. Им и не рекомендуется. Если говорить о политике, этот фильм — предостережение. Всем. И нам тоже.

***

Мы делали фильм про всех нас. Ничем этот Арканар от нас не отличается: такие же доносы, такая же подлость, такие же тюрьмы, такие же Черные, такие же Серые.

***

Я стал придумывать другой способ съемки фильмов. Иначе все давным-давно бы для меня с кинематографом закончилось. Мне кино к тому моменту перестало быть интересным. Интересно было только одно: оказаться внутри мира, который я снимаю, вместо того чтобы рассматривать его справа или слева. Поэтому я стал работать так подолгу. «Проверка на дорогах» снималась меньше года. «Двадцать дней без войны» — полтора года, но там было огромное количество экспедиций: Казахстан, Узбекистан, Калининград: А «Лапшин» вообще снят месяцев за шесть, включая режиссерскую разработку и все актерские пробы. Я могу снимать быстро, но «Хрусталева» снять быстро было невозможно.

***

— Неужели в «Проверке на дорогах» вы были «как остальные»?
— В ней я впервые начал понимать, где мы живем и кто мы. Мне надо было увидеть, вспомнить жизнь тех лет. Я вертелся и так, и эдак, но вся военная хроника была цензурирована. Иногда можно лицо увидеть, голос услышать, а фамилии уже нет: расстрелян. Тогда я спросил: «Скажите, пожалуйста, а есть у вас раздел „хозяйственная хроника“, где что-нибудь чинят, куют?» Посмотрели и нашли строительство канализации на Лиговке. Принесли пленку — много коробок. Я начал смотреть и все понял. Как все происходило на самом деле? Ковш берет породу или трубу, поднимает: и мы выходим на Лиговку. Видим людей, которые на это глазеют. Ждут, когда можно улицу перейти. И у них лица — серые от авитаминоза, от жизни, от страха, от плохого желудка. На них сырые пальто. У них авоськи с полугнилой едой.

Дело не в том, что канализация. Дело в другом: все, что мы знали о нашей стране, оказалось выдумкой гениального Дзиги Вертова, который, наверное, в дантовом аду сейчас на привилегированном месте! Не надо выдумывать эпох. А он все выдумал. Я хотел увидеть подлинную жизнь — и нашел в этих записях. Их у нас были километры. Так же удалось увидеть советские города под немцами — только в «хозяйственной хронике», но уже немецкой. Нормальной, непарадной. Где на заднем плане мальчик играет с собакой.

— Вот и ключ к эстетике ваших фильмов, которая берет начало в «Проверке на дорогах».

— Не увидев этот мир, я бы ничего снять не мог. Я открыл не только для себя — для многих эту замочную скважину, в которую можно подсмотреть, не будучи там. У меня все фильмы сделаны по принципу замочной скважины. Мне всегда это было интереснее всего. Уже тогда я понимал, что или замочная скважина, или Феллини; он выдумщик, он сказка. Или «Трон в крови». Или самый мой любимый режиссер — Бергман.

***

Насколько важна гражданская позиция художника?

Какая там позиция?! Художник может быть ничтожным человеком в быту, но важно то, что он сделал в искусстве, а не то, что думал или скрывал, или чего боялся, или как шепотом говорил жене: «Зачем я это сделал, зачем?! Они меня задавят».

***

Был приказ уничтожить «Проверки», смыть негативы на серебро. Картина погибла бы, если бы не монтажница из цеха обработки пленки «Ленфильма», которая ослушалась начальства и на свой страх и риск спрятала отснятый материал. А ведь шел 1971 год, за такую самодеятельность могли даже срок впаять. Вечно буду благодарен той женщине…

***

Хочу, чтобы побольше народу услышало дона Румату: «Где торжествует серость, к власти всегда приходят черные». Это не намек, а предостережение. У нас рабы по-прежнему не хотят снимать колодки, их надо бить, заставлять. Свобода страшит ответственностью, и это многих отпугивает. Пора перестать бояться.

***

Возвращаясь к отцу, скажу: он долго обожал Сталина, уверял, что в жизни не встречал более обаятельного, остроумного человека. И вдруг после войны возненавидел вождя. Батя у меня был натурой страстной, эмоциям отдаваться умел: если уж ненавидел, то от души. Когда 5 марта объявили о смерти Сталина, я зашел в родительскую спальню и сообщил новость. Никогда прежде не видел абсолютно голого отца. Он бегал по квартире и приговаривал: «Сдох! Сдох! Сдох! Хуже не будет, хуже не будет!» Сцена произвела впечатление.

***

Но пришел Горбачев, и показалось, что все это безумно устарело. Ну, какие проблемы? Вот он — реформатор, почти Бог. И завтра мы станем жить, как во Франции. И чего намекать, скажем, на Берию, когда можно все прямым текстом? Снимать стало неинтересно. Мы сделали «Хрусталева». Но прошло время, и мы почувствовали возвращение идеи.

***

В нашей стране столько времени свирепого рабства, от 1917 до 1953 года, вот в чем беда. Выбили умных, выбили производителей, выбили таких, сяких. Накопилась критическая масса жуликов и глупцов, критическая масса, придавливающая другую часть, которая в принципе могла бы что-то сделать.

***

Я их всех просил хотя бы одну минуту постоять неподвижно. Но не получалось - кто подскакивал, кто-то показывал кулак, кто-то еще что делал. И тогда я придумал вот что - мы повсюду повесили репродукторы- "колокольчики". И в какой-то момент они на всю мощь рявкнули "Вставай, страна огромная!". Все пять тысяч человек - русские, узбеки, высланные крымские татары, чеченцы, черкесы; мужчины, женщины, дети; воевавшие, не воевавшие, - все застыли, как один.

***

я помню, как после войны мы возвращались домой из Мурманска через линию фронта. Я увидел не то, как представлял себе линию фронта - колючая проволока, повисший немец, пулемет, окопы... Я увидел последствия извержения самого страшного вулкана, уходящие на многие километры. Вздыбленная страшная искалеченная земля, где нет и не может быть жизни. Какой же ужас была эта война, я понял в течение тех трех минут, пока поезд медленно-медленно, как траурный, через это проходил.



Ты знаешь, в каком году в СССР были реабилитированы военнопленные? Наверное, скажешь, в 1956-м. А в 1989-м не хочешь? До 89-го года они все были государственные преступники. Их реабилитировали в конце царствования Горбачева. В общем, чего удивляться, что запрещали ту картину или эту.

***

Но ведь какую задачу ставишь, так и снимаешь. Хочешь просто рассказать историю - одно, хочешь изобразить внутренний мир героя - другое, пытаешься строить кино по законам средневековой живописи - совсем иное

***

Вера ведь не политическое движение. Не комсомол. Не "Идущие вместе". Вера - это когда люди сдают кровь, а у нас трагедия с донорской кровью. Вера - это когда в ящик для бездомных кладут деньги, а их у нас в центральном ящике в СПб оказалось семь тысяч. Вера - это сострадание и доброта. Вера - это "Андрей Рублев", "Солярис". А "Остров" для меня просто агитационный фильм.

***

Сейчас мы плавно движемся в обратном направлении. Я вот жду, когда мы со всей откровенностью скажем: «Уважаем тоталитарные ценности».


***

Только прошу тебя, если ты это напечатаешь, я не хочу участвовать в политических штуках. Мы достаточно достойную по этой линии сняли картину, и, когда захочу, я сам скажу: я хочу сказать то-то и то-то. А не когда газета просит. А от меня все просят именно этого. Я не хочу.



------------

Источники

http://www.rg.ru/2010/04/27/german.html
http://www.rg.ru/2008/07/24/german.html
http://www.rg.ru/2008/07/18/german.html
http://www.rg.ru/2008/03/04/stalin.html
http://www.rg.ru/2007/04/17/german-dz.html
http://www.colta.ru/docs/14360