Category: фантастика

melancholy

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть IV. Эпилог. "Что это было?"



«Девочка Надя, чего тебе надо?»  – выводит мелодию гармошка в стане арканарских землян, напоминая про "Двадцать дней без войны".

«Один табачник, очень умный человек, сказал... »  – много раз начинает слуга Руматы, Муга, но что сказал умный табачник, мы так и не узнаем - Мугу каждый раз прерывают. Партизану Локоткову из «Проверки на дорогах» никак не удается закончить анекдот про Гитлера.

В подергивающейся ноге агонизирующего раба узнаем ногу раненного Ханина. «Мой друг Иван Лапшин».

«Так было всегда и так будет» - говорит Румата. «Все по-старому, бывалому, и было так всегда» - это «Хрусталев, машину!»

Закадровый текст в начале, люди, смотрящие прямо в камеру, теснота в кадре, комические, вроде бы, актеры в трагических ролях…

Вроде все мы видели у Германа раньше, все абсолютно узнаваемо. Почему при этом «Трудно быть богом» оставляет впечатление оглушительной новизны и непохожести ни на что, включая предыдущие фильмы режиссера, – непонятно совершенно. «Трудно быть богом» - не самоповтор, не старые кубики в новом порядке, ни в коем случае не «завещание художника» и даже не «последний шедевр мастера». Это произведение по своему духу новаторское, дерзкое, и совершенно отдельное от всего, что было до него.


[почему?]
Первые два фильма Германа восстанавливают для нас военное время, порой доходя в своей документальной правдивости до уровня кинохроники. «Мой друг Иван Лапшин» и «Хрусталев, машину!» дают представление о тридцатых и пятидесятых годах уже на другом уровне погружения – мы смотрим на изображаемую жизнь не со стороны, а будто изнутри. Мы уже не внутри фотографии, но внутри картины – более условной, но одновременно и более реальной – как забытое воспоминание из далекого детства. Другой рассказывает – и ты вспоминаешь, хотя помнить не можешь.

В своем последнем фильме Герман решил задачу качественно иного уровня сложности – перестал рассказывать о знакомых нам эпохах, создал чужой мир и закинул нас в него так же безжалостно, как в сталинские коммуналки «Хрусталева», - ничего не объясняя, почти совсем беспомощных. В «Хрусталеве» зыбкой путеводной нитью могло быть только знание эпохи – практическое, у тех, кто ее застал, и теоретическое, у тех, кто получал его из книг и воспоминаний старших. В «Трудно быть богом» может помочь только знание сюжета Стругацких и крупицы закадрового текста в фильме. Мы таскаемся за Руматой, как маленький ребенок за матерью по незнакомым переулкам – мало что понятно, немного страшно, и остается только глазеть по сторонам.

Все это придает фильму осязаемый эффект дополнительного измерения – то, что рецензент Илья Митрофанов остроумно назвал «3D от Германа».

Ощущение несомненной реальности достигается не только подробнейшей выделкой отчасти восстановленного, отчасти придуманного Германом «Средневековья», но и отказом от киноязыка, когда в фокусе оказывается то, что имеет значение для сюжета. В традиционной киноистории с большим числом персонажей, герои делятся на главных, второстепенных и «массовку», звуковая дорожка – на «главные диалоги» и всегда менее интенсивный «фон». В жизни такого разделения нет, а фильм Германа следует непосредственно за жизнью, достигая эффекта небывалой правды, и усложняя задачу непривычному к такой подаче зрителю.

Легко придумать, как, внешне не изменяя манере Германа, можно было бы значительно расширить аудиторию фильму, сделать его легче и доступнее для зрителя. Во-первых, добавить «понятности», сделав акценты на ключевых моментах сюжета и увеличив объем закадрового текста. Во-вторых, сократить фильм минимум на полчаса, выбросив некоторые «необязательные» для сюжета подробности и «длинноты». В-третьих, выстроить ритм повествования так, чтобы у зрителя чаще захватывало дух и ни в коем случае не появлялось чувства растерянности: зачем ему это?

Нет сомнений, что этим можно было бы сделать из фильма мировой хит. Нет сомнений и в том, что такие компромиссы со зрителем уничтожили бы фильм, как явление искусства. Прежде всего, подобное упрощение означало бы явное вмешательство в живущий собственной жизнью арканарский мир, что могло бы непоправимо нарушить его хрупкую и убедительную реальность. Думается, фильм сознательно сбалансирован так, чтобы даже его "целевой" зритель почувствовал к концу не подъем и удовлетворение, а растерянность от столкновения с чем-то большим и непознанным.

***

"Трудно быть богом" можно разгадывать долго. Можно примерять к Румате образы Гамлета, Христа, Раскольникова. Можно рассматривать фильм, как актуальное политическое послание, отталкиваясь от времени создания и ориентируясь на факт, что Герман отказался снимать фильм в перестройку, когда будущее страны казалось относительно светлым, а путь - ясным. Можно увидеть в фильме историю ХХ века, особенно русскую, как делает большинство западных критиков. Все это будет правильным и ничто из этого не будет единственно верным. Умберто Эко в сборнике эссе "Открытое произведение" пишет:

"Произведение искусства — это принципиально неоднозначное сообщение, множественность означаемых, которые сосуществуют в одном означающем.
Каждое произведение искусства, даже если оно создано в соответствии с явной или подразумеваемой поэтикой необходимости, в сущности, остается открытым для предположительно бесконечного ряда возможных его прочтений, каждое из которых вдыхает в это произведение новую жизнь в соответствии с личной перспективой, вкусом, исполнением"

"Характерная особенность произведения искусства — быть неисчерпаемым источником опыта: стоит ему попасть в фокус, как выявляются все новые и новые его аспекты"

"Трудно быть богом" подходит под эти определения идеально.
           
Последний фильм Алексея Германа - не история с моралью, не зашифрованное послание, не результат перевода с языка книги на язык кинопленки и даже не совокупность "предположительно бесконечного ряда возможных прочтений", хотя это ближе всего к истине. Как и в любом произведении искусства, главное в нем – то, что во всех смыслах остается "за кадром", то, что чувствуется, но до конца не формулируется. Ощущение важности полученного опыта.
                          
Путешествие не прошло впустую. Ты не знаешь, что с этим делать, но знаешь, что тебе это нужно.


-------------

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть I. Красота. Грязь. Юмор. Страх

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть II. "Зачем он извратил Стругацких?!"

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть III. Благородный дон Румата
melancholy

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть I. Красота. Грязь. Юмор. Страх

7


"Трудно быть богом" Алексея Германа - поразительно красивый фильм. Из множества эмоций, которые я нес в себе, выходя из кинотеатра, эта была главной. Остальным требовалось отстояться, чтобы превратиться в мысли и формулировки - хотелось помолчать, отдохнуть, подумать. Вспомнить.

Меня обязательно спросят, какой эпизод мне показался особенно красивым. Отправление нужды в кадре? Вывалившиеся потроха дона Рэбы? Ослиный член крупным планом? Или, может быть, я люблю смотреть на хлюпающую грязь, которую тоннами завозили в чешский замок Точник специально для съемок? Все эти удивительно однообразные претензии, которые можно в изобилии прочитать в откликах на фильм, несостоятельны изначально, потому что метят не в мастерство художника, а в избранную им палитру, фактуру холста, выбранную тему. Так же пожимали плечами люди, рассматривая "бельгийские" полотна Ван Гога. Зачем он рисует растоптанные башмаки? Зачем эти коричневые лица? На это же неприятно смотреть. Разве это – тема для искусства?

Вчера, например, я слышал, как кто-то позади меня сказал: «Ну и художник! Он рисует задницу коня, вместо того чтобы рисовать его спереди». Мне это замечание даже понравилось. (из письма Ван Гога брату Тео)

Можно начать объяснять, почему едоков картофеля нельзя рисовать в манере прерафаэлитов, а задница коня может быть необходимой для создания правдивого и живого пейзажа. А можно попробовать объяснить красоту – в данном случае фильма Германа. Отталкиваясь от того, что красота - это гармония и притягательность.

[много текста]Фильм открывается просторным пейзажем - крупным планом населенного, дышащего, незнакомого и смутно родного мира. "Это не Земля. Это другая планета..." - обыденно и чуть устало звучит за кадром голос Алексея Германа и с этих первых нот проваливаешься в фильм с головой и веришь ему уже до конца. Показывают город, в городе идет жизнь. Видишь пику всадника, чей-то зад в дыре сортира.

Толстый мужик пробирается куда-то, тяжело дышит, зачем-то зачерпывает грязь с земли - и вдруг ты узнаешь его, знаешь, что все это непостижимым образом угадано - и был такой мужик много лет назад - в Пскове? в Коломенском? - одетый именно в эту мешковатую одежду. И был именно такой город, и крепостная стена, и мужик так же остановился и схватился рукой за землю. Но потрясение от узнавания не успевает зафиксироваться - на экране разворачиваются драматические и гнусные события - и чем дальше в это вглядываешься, тем больше понимаешь: "нет, это не Земля, это другая планета. И все же это – мы, это – правда, это где-то было, это - могло быть". Досадно за зрителя, который не почувствовал, просмотрел, не увидел чуда рукотворного мира - а чудо не может быть некрасивым! - и ханжески поморщился, и запомнил только голую задницу и грязь.


169691_ns

Красота фильма не только в иррациональной притягательности и своеобразной гармонии Арканара, красота – в зрелом и свежем мастерстве его создателя, которое проявляется во всем – в выстроенности каждого кадра, в движениях камеры. Подробного рассмотрения и восхищения заслуживает операторская работа Владимира Ильина и Юрия Клименко. Фильм черно-белый, но немонохроматичный, в нем обнаруживается множество оттенков. Изображение разнообразно, - то мягко размыто и уведено почти в сепию, то контрастно, резко, густо. Румата снят не так, как мужик из пролога и понятно, что это не случайность.

Вот Румата едет в седле и освещает тлеющей лучиной туман арканарских болот. Мы следим за огоньком лучины, а потом камера начинает почти биться по его доспехам, как притороченная, - и мы подробно разглядываем шипастую хищную перчатку, чуть забрызганные грязью латы, стремя, бок коня... Бок вдруг всхрапывает и подается в сторону. А вот мальчик, которого ведут в Веселую башню, смотрит в камеру долгим и пронзительным взглядом. А вот слякотный простор и льет дождь – такой желанный и очищающий после клаустрофобии помещений и бесконечных лиц. Вот в камеру оглянулся человек - мужчина это или женщина? - у него странное, но значительное лицо - отталкивающее и красивое одновременно. А вот готовится отъехать телега - и то, что в изумительный пейзаж вдруг - вроде бы неуместно влезает и исчезает рукоятка меча? булава? – снова делает изображение живым и естественным.

Финал фильма – и снова крупный план – и вселенское спокойствие. Белый снег засыпал Арканар.

***

И все же тему грязи, дерьма, трупов собак (спокойно! в фильме животных не мучают) обойти не удается – слишком многим она застит глаза и мешает разглядеть еще хоть что-нибудь. И вроде бы столько раз говорилось о жуткой антисанитарии средневековых городов – можно вспомнить и страшные эпидемии, пропалывавшие Европу, и нечистоты, выливаемые прямо из окон на улицу... Нет, не работает. "Почему столько грязи в кадре?!" Можно лишь посоветовать внимательно перечитать Стругацких, в отходе от которых упрекают Германа.

"- Отвратительная вонь, - с чувством сказал Румата.
- Да, ужасная, - согласился дон Тамэо, закрывая флягу. - Но зато как вольно дышится в возрожденном Арканаре!"


"Мы забыли брезгливость, нас устраивает посуда, которую по обычаю дают вылизывать собакам и затем для красоты протирают грязным подолом"


"Огни светильников с трудом пробивались сквозь туман испарений, как в большой и очень грязной парной бане"


"Они спустились к свалке и, зажимая носы, пошли шагать через кучи отбросов, трупы собак и зловонные лужи, кишащие белыми червями. В утреннем воздухе стоял непрерывный гул мириад изумрудных мух"


1

Все отсюда – даже трупы собак. И еще много, много цитат. Даже выражаясь фигурально, земляне у Стругацких постоянно поминают грязь.

"А ведь ходим по краешку трясины. Оступился - и в грязь, всю жизнь не отмоешься. Горан Ируканский в "Истории Пришествия" писал: "Когда бог, спустившись с неба, вышел к народу из Питанских болот, ноги его были в грязи"



"Если бог берется чистить нужник, пусть не думает, что у него будут чистые пальцы..."


Каких декораций требуют от фильма? Какого мира?

***

Последнее, что я, начитавшись рецензий, ожидал от фильма, так это то, что я буду смеяться. Но я смеялся неоднократно! При всей мрачности мира Германа в нем есть смешное - иногда – в диалогах - что-то оставлено и от юмора Стругацких. Чаще - в ситуациях. Безобразный солдат (по сюжету - гнусный убийца) - заглядывает в камеру и вдруг улыбается беззубой улыбкой кретина – не хочешь, а ухмыляешься вместе с ним. Слуга Руматы запихивает в уши грязные тряпки, чтобы не слышать саксофонных упражнений хозяина.

3

Герман утверждал, что его "Хрусталев, машину!" – на самом деле трагикомедия и гоголевская Россия. Вспоминая этот фильм, с удивлением замечаешь, что абсурдного юмора там действительно немало – и придурковатый Федя Арамышев, и "Либерти, блядь!" и кот, испугавшийся рыбины в ванной и, наконец, финальный проезд генерала со стаканом портвейна на голове. Все это делает воздух пригодным для дыхания, но смеяться не получается, потому что очень жутко. "Трудно быть богом", на который было откровенно страшно идти после рецензий, упоминавших пытки, резню, натурализм, скотскую человеческую природу и беспросветный пессимизм автора, оказался сравнительно не страшным. Подобного сцене с изнасилованием генерала – и по натурализму – и, главное, по безысходному ужасу, отхватывающему зрителя, вываливающегося вместе с генералом из воронка – снег, пустота и равнодушный смех ментов – вы здесь не увидите. Тот, кто выдержал "Хрусталева", может уже не бояться вообще ничего.

Да, количество насилия зашкаливает, есть две сцены с вываливающимися внутренностями, но - почти не трогает. Тут и подмеченный Умберто Эко технический прием – "обильное использование длинных кадров, создающих у нас чувство, будто смотрим из отдаления (и даже как будто бы из другого пространства, и нас-то изображаемое не касается) " – и, то, что при всей реальности арканарского мира, мы не воспринимаем увиденное в масштабе один к одному. В "Хрусталеве" – мы понимаем, чувствуем кожей, что это – чистая правда, относящаяся конкретно к нам, это было в нашей стране всего шестьдесят лет назад и реально до сих пор. С "Трудно быть богом"   - не так. Если и есть что-то слегка бутафорское в этом сверхдостоверном мире - так это дегтеобразная кровь на лице Руматы и отрезанные головы в конце фильма. А ведь Герман, с его перфекционизмом и стремлением к жизненной правде, мог снять все так натурально, что нашлись бы поседевшие от страха - с него бы сталось показать нам настоящих мертвецов из морга. Но подобной задачи не ставилось. Режиссер решил не переключать все внимание зрителя на расчлененку

Пожалуй, единственная страшноватая сцена - та, где непосредственные ужасы остаются за кадром. Румата видит окровавленный кол и слышит, как равнодушно, даже одобрительно, со смешками, ему рассказывают, как при помощи кола казнят проституток. Контраст работает. Мы видим глаза Руматы, и как у него шевелятся волосы - но нет, не от ужаса, – от дыма костров.


"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть II. "Зачем он извратил Стругацких?!"

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть III. Благородный дон Румата

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть IV. Эпилог. "Что это было?"

melancholy

Остров колец

Я помню, словно это было вчера, как он появился у нашего дома. Это был старый, грузный хоббит с обветренным лицом. На нем был расползающийся от ветхости плащ, похожий на те, что носят гномы. В дырках плаща поблескивала кольчуга, на поясе висел небольшой меч.
«Подходящее местечко, задери меня дракон, - произнес он, оглядываясь, и вдруг загорланил песню, которую пел потом еще не раз:

                        Девять человек – все прислужники кольца!
                        Йо-хо-хо! И слава Саурону!

Голос у него был хриплый и неприятный.
- Подойди-ка сюда, парень! Я собираюсь кинуть кольчугу в вашем драконьем логове, а за дополнительную пару монет ты будешь следить в оба: не появится ли на горизонте маг с длинной бородой. Как меня называть?.. Ну что же, зови меня просто: Хранитель.
Неделя тянулась за неделей, а маг с длинной бородой все не показывался. Но как-то утром я увидел странную, скрюченную фигуру, ковыляющую к нашим воротам. На глаза этого существа был надвинут щиток от солнца.
- Не поможет ли добрая душа бедному слепому хоббитцу, потерявшему зрение в Великой Битве против Всеобщего Врага? Ага, попался! А теперь веди меня к Бильбо или я прокушу тебе шею!
- Вот ваш друг, Бильбо, - сказал я, зайдя в комнату Хранителя.
- Горлум! – прохрипел тот, с ужасом уставившись на моего спутника, быстро сунул руку в карман и вдруг исчез.
- Я не могу видеть тебя, проклятый Беггинс, но я слышу, как дрожат твои пальцы. Верни мою прелесс-сть! Верни мой подарочек на день рождения!
На крыльце раздался шум и крики. Кто-то требовательно застучал палкой в дверь. Горлум с шипением выпрыгнул в окошко и быстро побежал к лесу, припадая к земле. За ним гнались гномы.
В ту же секунду я услышал за спиной громкий стук. Хранитель, замертво лежал на полу, рукав его плаща задрался, с пальца соскочило кольцо. На оголившемся предплечье синела большая татуировка:
«Да сбудутся мечты Бильбо Б-нса!»

.............
.............
.............

- Их только трое! - закричал Боромир. – И кто? Ничтожные коротышки и выживший из ума старик, который ведет нас в Мордор на погибель. И теперь я знаю, что у них на уме! Они хотят отдать кольцо Врагу и только выискивают удобный случай, чтобы предать нас всех!
- Джентльмены, - сказал Гэндальф. Он сидел на бочонке и резко подался вперед. В правой руке у него была горящая трубка. – Кто из вас хочет иметь дело со мной?
В наступившей тишине кто-то неловко крикнул: - Митрандира! Митрандира в капитаны!

.............
.............
.............

- Ну, вот и все, - сказал Фродо, раскуривая погасшую трубку. - А три кольца до сих пор остались у эльфов. И, по-моему, пусть себе у них и лежат. Я свою задачу выполнил и горжусь этим. Одни боялись Барлога, другие – Саурона. А меня боялся сам Саурон.


Collapse )
melancholy

Почему вымерли вампиры

Этот пост надо было написать к прошедшему Хэллоуину, но что делать, если удачные мысли приходят не по расписанию.

Обсуждали сегодня с Л. одного нашего бывшего коллегу, в область научных интересов которого стали с некоторых пор входить исследования на кладбищах. Ночью. Архилюбопытные спектры в ультрафиолетовом диапазоне получаются по его словам.

Я и говорю Л: - Вот мы с тобой все смеемся, а представь, что он утрет нам всем нос и получит за свои открытия нобелевку. Докажет существование души своими спектрами.

Л (задумавшись): - Слушай, Отец, а что если выяснится, что ультрафиолетовое излучение убивает души? Представь сколько он уже душ загубил. Душегуб!

- Да. Слушай, а я кажется понял почему вампиры солнечного света боятся. Они на самом деле не дня боятся, а ультрафиолетового излучения Солнца. При его определенной мощности организму вампира приходит кирдык, поэтому днем они спят в закрытых гробах, а вылетают охотиться только по ночам.

В общем, внезапно нам стало совершенно ясно, почему вымерли вампиры. Они передохли из-за недостаточного уровня развития науки. Ведь существует множество способов нейтрализовать ультрафиолетовое излучение (от антизагарных кремов до обыкновенного стекла). И летай себе днем, только аккуратно. Знание - сила!

Причинами же по которым организму вампиров приходят кранты от взаимодействия с осиной, серебром и чесноком должны озаботиться химики.
melancholy

Зеркальное

Утопив цифромыльницу на Пустых Холмах, теперь, благодаря Насте К-т и Н.Н., осваиваю цифрозеркалку.

111.68 КБ

Дается тяжело: экспозиция не экспонируется, фокус не фокусируется, голова от количества новых понятий раскалывается... Но зато отрос еще один палец на руке, а это, согласитесь, функционально. А во-вторых, пока слабо, но прорезается еще одна рука, что тоже пригодится. Как там в лубке акуаку было? "Я - человек-паук: имею лишнюю пару рук - спереди девицу обнимаю, сзади винца себе преловко наливаю".