?

Log in

No account? Create an account
melancholy

_o_tets_

Бутылка, найденная в рукописи


Entries by category: литература

melancholy
_o_tets_

[sticky post]Верхний пост

Верхний пост для информации.

1. В этом журнале почти не будет появляться новых постов*. Главная причина - новое пользовательское соглашение ЖЖ, свинское по содержанию и внедренное в принудительной и хамской форме.

2. Меня можно найти в фейсбуке. Я там регулярно пишу.

3. Комментарии для недрузей отключаю.

4. Добавить нового человека в друзья не могу технически, т.к. выбрал максимальное количество френдов для бесплатного аккаунта.

* раз в несколько месяцев буду сюда писать, чтобы не снесли журнал - тут много для меня ценного

melancholy
_o_tets_

Бродский в Пало-Альто, 1992 г. - запись и расшифровка

Всем доброй ночи! Вот и стоящий повод сюда написать. Общими усилиями с группой энтузиастом мы расшифровали недавно опубликованный в сети вечер Бродского в Пало-Альто, 1992 год. Правки и дополнения принимаются.


— Добрый вечер! Все это продлится примерно час. На протяжении этого часа я буду вам читать стихи. Это будут стихи разные, но, главным образом, стихи последних десяти лет. Более ранние стихи мне читать особенно неохота… Просто я начну… О кей…

Читает «Кончится лето…» (аплодисменты)

— Давайте оставим эти замечательные аплодисменты на потом, да?

Читает стихи (иногда с небольшими ремарками между ними): Назидание, Новая жизнь, Облака, Fin de Siecle, «Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос...», «Снаружи темнеет, верней - синеет, точней - чернеет...», Портрет трагедии, «Не важно, что было вокруг, и не важно...», Ritratto di donna, Подражание Горацию («Лети по воле волн, кораблик...»), Метель в Массачусетсе, Испанская танцовщица, На независимость Украины, Памяти Н. Н., «Раньше мы поливали газон из лейки...», Каппадокия, Вид с холма, «Подруга, дурнея лицом, поселись в деревне...», Колыбельная.

— Что происходит дальше? Какие-то вопросы — ответы, да?

— Да!

— Давайте десять минут на это… Или пятнадцать.

— Пьеса «Мрамор». Она переведена ошибочно «Marbles»?

— Нет, сознательно.

— А она писалась для каких-то определенных актеров?

— Нет.

— А можно не вопрос, а просьбу?

— Можно, но я не обещаю, что ее удовлетворю.

— Я не претендую. Если можно, очень хотелось бы в вашем исполнении услышать «Письма в провинцию».

— Нет, я этого стихотворения читать не буду. Спасибо. Ну, молодой человек попросил, чтобы я прочел стихи «Письма к римскому другу», я полагаю. [объясняет не расслышавшему вопрос]. Нет, просто я обещал, что стихи буду читать час и, по-моему, я это совершил. И теперь, значит, вот вопросы и ответы. Если они есть, то я с удовольствием попробую ответить. Я не уверен, что я в состоянии на все ответить. (после длинной паузы) Ну что, действительно все ясно, да? (улыбается, смех в зале)

— Почему стихотворение называется «Каппадокия»?

— Почему стихотворение называется «Каппадокия»? Ну, это просто по области… по той области, события в которой в стихотворении описаны. И мне просто нравится слово. Это название.

— Ваши английские стихи <запись обрывается; вопрос, видимо, о современных русских поэтов, которых И. Б. ценит>

… до известной степени. То есть, ладно, хорошо… Александра Кушнера. Ну, это, как бы сказать, люди моего поколения, моего круга. Юрия Кублановского, который, в общем, несколько далек от всего этого. Но тем не менее, по-моему, замечательный поэт. Я думаю, что совершенно замечательные поэты… Два. Один из них живет в России, один находится на территории кампуса в Станфорде сейчас. Первый это Иван Жданов, второй это Алексей Парщиков. Там есть еще масса талантливых людей. То есть, уровень поэзии в России, по-русски, совершенно замечательный на сегодняшний день. Огромное количество поэтов. Есть, например, замечательный совершенно молодой человек, живущий в городе Свердловске. Ему примерно 27 – 28 лет. Он физик по образованию. Александр Месяц, по-моему. По-моему, Александр. [На самом деле Вадим Месяц (Vadim Mesyats) — И. С.] Сын академика Месяца. Совершенно замечательный поэт. Их много. Но вот я называю то, что я знаю.

— Приглашали ли вас в Россию?

[читать дальше]

— То есть, что значит приглашали? Во-первых, мне приглашение не нужно. Это раз. Два — приглашали кто? То есть, разные люди приглашали и разные организации.

— Звали ли вас в Россию?

— По-моему, я ответил. А?

— <вопрос неразборчив>

— Звали.

— <неразборчивое>

— Я ничего не понимаю. По одному, да? То вы все молчите, то сразу же все хором. (улыбается)

— <Поэтом> какой страны вы себя считаете?

— Я являюсь поэтом того языка, на котором я пишу, я полагаю. И у меня не возникает вопросов о подданстве в этом смысле. Я думаю, что я… Ну, я не знаю. Когда-то давно на этот вопрос я ответил, что я русский поэт, английский эссеист и американский гражданин. Эта комбинация меня вполне устраивает. Но это, как бы сказать, такой легкомысленный ответ, отчасти. Я думаю, что я действительно, грубо говоря, русский поэт, потому что по-английски я писал довольно мало и совершенно у меня никаких амбиций стать англоязычным, американским поэтом нет. Хотя, в общем, я таковым объективно являюсь.

— Можно спросить? Теряют ли, по-вашему, ваши стихи в переводе?

— Теряют ли стихи в переводе? Я думаю, что да, определенно. Хотя я вполне доволен качеством своих переводов, особенно потому что частично… и даже теперь уже большинство этих переводов сделано мною самим. (смех, аплодисменты).

— Был бы Есенин в восторге от тех имен поэтов, которых вы назвали?

— Кто, Есенин?

— Да. (смех в зале)

— Это очень толковый вопрос! Я не думаю. (смех в зале) Вы знаете почему это толковый вопрос? Это очень серьезный вопрос. Ибо с моей точки зрения действительно поэт, пишущий сегодня, должен бы писать так, чтобы быть понятым теми, теоретически, у кого он учился. То есть, у предшественников. Я хочу надеяться, что, скажем, Антиох Кантемир, Державин, Боратынский были бы в состоянии понять то, что я пишу. Что касается Есенина, я не знаю, и внутренне я чувствую себя ему чрезвычайно мало обязанным. Но я думаю, назвав Жданова и, назвав Уфлянда, я думаю, я назвал двух поэтов, которые Сергею Александровичу понравились бы. Так его отчество было, да?

— Простите, пожалуйста, в связи с предыдущим вопросом... А доводилось ли вам читать книгу Карабчиевского «Воскресение Маяковского», которое <нрзб> вам [Бродский — один из «героев» книги Карабчиевского, который сопоставляет его с Маяковским. — И. С.].

— Я знаю. Нет, не доводилось. Я ее начал читать, но оставил.

— Те стихи, которые вы читали вчера по-английски, были в вашем переводе?

— Те стихи, что я читал вчера по-английски? Нет, не все. Одно из этих стихотворений было переведено Дереком Уолкоттом, человеком, который около трех недель тому назад получил Нобелевскую премию. Два, видимо, стихотворения… Или одно или два стихотворения, видимо… были переведены Джорджем Клайном. Профессором в отставке теперь… философии колледжа Брин-Маур. Все остальное было переведено, я боюсь, мной.

— <вопрос неразборчив>

— Одну секунду, одну секунду. Простите, бога ради. У него совершенно замечательный словарь. Совершенно замечательная дикция. Это чем мне нравится Юрий Кублановский. Это поэт чрезвычайно одарен. У него совершенно замечательное музыкальное чувство. То есть, в стихе. Совершенно замечательная дикция. Что касается… меня занимает скорее это, нежели его, как бы это сказать, философские взгляды. То есть он мне нравится, грубо говоря, фактурой.

— То есть, технической?

— В общем, да. Но иногда и по существу. То есть, когда в его стихах не идет речь о делах, как бы сказать, о предметах, что ли, религиозного характера, это меня вполне устраивает… Да и тогда тоже!

— Вопрос у меня такой: вы называли имена русских поэтов. <нрзб> Сколько имен вы можете назвать американских поэтов?

— Несколько. Давайте я назову, по крайней мере, три. Или четыре. Вот тут уже начинается... Был замечательный совершенно поэт… (смотрит под ноги, куда уронил сигарету) Я сейчас, по-моему, устрою здесь пожар… (смех в зале) Поэт, который мне очень дорог всегда был. Это американец Эдвин Арлингтон Робинсон. Дальше… Поэт, который от него внутренне довольно сильно зависел, между прочим… Это великий американский поэт, это Роберт Фрост. Это действительно великий поэт, это не просто, потому что он был признан. И признан он был по совершенно внешним и, я бы сказал, второстепенным признакам. Кроме того, на территории Соединенных Штатов с 39 года по 72-й… По семьдесят третий, что я говорю! Жил замечательный поэт, которого мне привелось даже лично знать отчасти. Уистен Хью Оден. От этого поэта я, например, нахожусь… Я думаю, в той или иной степени в сильной зависимости. Каковой зависимостью я горжусь. Кто еще? Я думаю, что еще есть два или три поэта, которые мне очень нравятся. Например, был такой поэт по имени Уэлдон Киис. Человек, который… я не помню, в 54-м или в 57-м году покончил самоубийством, прыгнув с моста Golden Gate Bridge, тут неподалеку [поэт Гарри Уэлдон Киис (Harry Weldon Kees) погиб в 1955-м году — И. С.]. Уэлдон Киис. Кей – и – и –эс. [Бродский произносит фамилию по буквам — И. С.]. Еще замечательный поэт, который мне близок лично. Я думаю, что родись я здесь, то кончилось бы дело тем, что я бы стал примерно тем... чем-то вроде него. Это Энтони Хект. Есть еще несколько людей, которых я знаю лично и я уже не в состоянии отделить привязанность к ним, личную свою, от привязанности к тому, что у них выходит из-под пера. Это тот же самый Дерек Уолкотт… Но мы говорим о живых. Дерек Уолкотт, Марк Стрэнд, Ричард Уилбер…Ну их много довольно.

— Вы назвали имена Парщикова, Жданова. <нрзб> Сергей Гандлевский… Тимур Кибиров, он не назван?

— Я называл вчера Гандлевского и Кибирова. Это действительно замечательные поэты оба. Особенно Гандлевский, по-моему. Как я считаю. Я знаю обоих. То есть, я их лично не знаю, я знаю их художественные произведения.

— Американские поэты жалуются на некоторую досадливость американской поэзии в Америке. Что вы можете сказать об этом?

— Поэт всегда на что-то жалуется (смех). Любой человек всегда на что-то жалуется.

— Что вы скажете о Чичибабине?

— Чичибабина я знаю несколько меньше… И мне это немножко менее интересно. Может быть, есть некая пропорция между количеством моего знания и моей оценкой… видимо, есть какая-то зависимость. Я знаю немного - и то, что я знаю, у меня особенно сильных чувств не вызывает. Но это, может быть, как раз свидетельство моего невежества.

<Тихий женский голос неразборчиво задает вопрос, сзади крик “Как вы относитесь к…». Бродский осаживает: «Давайте не перебивать, женщина задает вопрос!» Тихий голос продолжает задавать вопрос>

— Вы знаете что, дело в том, что на этом уровне, на том уровне, на котором, я предполагаю, вы задаете вопрос… на том уровне, на котором я могу на него ответить, да? То есть, как я понимаю этот уровень… Вы знаете, я не знаю женских имен. Мне нравятся, например, стихи Ольги Седаковой [Ольга Седакова]. Но… И я могу ее поставить в этот список, да? Но я не знаю, действительно, женщин… (вопрос вклинивается «А Елена Шварц?») Это мне гораздо менее интересно... Я говорю… Поймите меня правильно: я говорю о том, что мне нравится, это в высшей степени субъективная оценка. Это не более, чем оценка одного человека, да? Я не думаю, что Елене Шварц то, что я пишу нравится. <нрзб>

— Как вы относитесь к ленинградскому Дому писателей и союзу писателей?

— <нрзб> (смех в зале, аплодисменты)

— Иосиф Александрович, вы знакомы с именем такого человека, как Александр Башлачев? И, если да, то, как вы относитесь к <его творчеству>?

— Знаком ли я с именем Александр Башлачев? Я знаком с именем… и я слушал магнитофонную запись нескольких его песен. Но я к этому жанру отношусь с глубоким отвращением вообще. (смех) И выделять кого бы то ни было в этом жанре я не в состоянии. Вполне возможно, что это очень талантливый человек, тем более, о нем надо говорить хорошо по известным вам и нам обоим, по крайней мере, причинам. Но у меня никаких оценок этого нет.

— Это не может тоже быть поэзией?

— Вы знаете, вполне может быть, что и может, но не в моем понимании.

— Спасибо!

— <Не могли бы> вы рассказать немножко об Анне Ахматовой?

— Вы знаете, рассказывать об этом много и долго, и я уже, в общем, все, что я мог сказать или рассказать, я написал.

— Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к роману Соловьева «Роман с эпиграфами», где один из героев — вы?

— Я этот роман не читал. К Соловьеву как к романисту как, впрочем, и к публицисту я отношусь крайне отрицательно.

— Не кажется ли вам, что вы пишете немного по-старославянски?

— Нет, мне ничего такого не кажется. (смех в зале) Я отдаю себе отчет в том, что я сочиняю, есть масса недостатков… Но если они присутствуют, я бы их приписывал каким-то другим причинам. (смех в зале)

— Скажите, а к Феликсу Розинеру вы относитесь так же как к Соловьеву?

— К кому?

— К Феликсу Розинеру.

— А я понятия не имею, кто это такой. (смех в зале)

— Написавшему роман «Некто Финкельмайер», где прототипом главного героя являетесь вы. Вы не знаете такого?

— Понятия не имею. Впервые об этом слышу. Как говорят на допросе: «Впервые слышу это имя». (смех в зале).

— Символика… Символика… поэтов нашего времени — достигает ли она цель?

— Я ничего не понимаю.

— Символически в наше время поэт… достигает ли цель у читателя? Потому что многие сравнения непостижимы. Вот я из Ленинграда. Знаю, как степень поэзии очень упала в Ленинграде. Очень упала. К сожалению. Потому что такие бывают сравнения, которые, к сожалению, порой неясны.

— Ну, вы знаете что, это, может быть, до известной степени… Я не знаю, что мне сказать по этому поводу. Но я думаю, что замечания подобного рода… подобные тому, которое вы сейчас сделали это неизбежно сопутствует поэзии. (аплодисменты)

— Вы уже сказали, как вы относитесь как бардам и к этой самой авторской песне. Относитесь ли вы иначе к Александру Галичу? Если да, то, как именно?

— Вы знаете, нет. Я не особенно… я не отношусь. Я думаю, что если вообще вот из того… Мне известно далеко не все… Немногое… Очень немногое в этом роде деятельности. И я думаю, мне лично просто по биографическим, что ли, личным соображениям, обстоятельствам, мне дороже других Высоцкий. Я думаю, что он и поэт был куда более одаренный, чем… То есть, он как поэт замечательный. У него совершенно замечательная фактура, и кроме того у него совершенно замечательные рифмы. Уже хотя бы поэтому. И Высоцкий мне просто как-то… дороже. Хотя я знаю… Я думаю, я отдаю себе отчет в его значительных недостатках. Особенно в поздний период его творчества как барда, если угодно… Я даже не знаю. У меня терминологии для этого нет.

— Вы сейчас говорили о Высоцком или о Галиче?

— О Высоцком.

— Скажите, пожалуйста, а как часто у вас бывают поэтические вечера, где вы читаете стихи по-английски для аудитории, которая читает вас <нрзб>, большая аудитория, да? Вот как часто у вас бывает такая <нрзб>?

— Они бывают самые разнообразные. И разница, скажем, от 10 до 100 до 1000… до 2000 человек. Это происходило, да. Происходило, иногда происходит.

— Часто?

— Вы знаете, нечасто. Я стараюсь не делать этого часто, потому что ты превращаешься в попугая. И это ужасно неприятное ощущение.

— У меня есть маленькая просьба. Не могли бы вы по окончанию ответов на вопросы прочитать что-нибудь из своих старых стихов. Одно хотя бы старое стихотворение <нрзб>?

— Посмотрим. (смех в зале)

— <нрзб>

— Дерек Уолкотт.

— Переводите ли вы теперь на русский?

— Вы знаете, нет. Я не помню, когда я переводил в последний раз что-либо на русский язык. Это было три года тому назад. Я перевел стихотворение греческого поэта Константин<ос>а Кавафиса. Но я перевел не один, а в соавторстве. С тех пор нет. Да, пожалуйста [обращается к слушателю, готовому задать вопрос]

— Скажите, пожалуйста, были ли у вас когда-нибудь намерения и есть ли у вас планы написать ну, если не мемуары, то описать какие-то события, которые происходили с вами в Ленинграде?

— Нет. Никогда таких намерений у меня не возникало. Нет.

— <нрзб>

— <нрзб> Город Питер народу бока повытер.

— <нрзб>

— Это мое личное дело. <нрзб>

— Вы когда-нибудь переводили <нрзб>?

— Да, я переводил Уилбера.

— <Кто является для вас светилом в поэзии?>

— Я не знаю, как насчет светила… У Уфлянда, которого я только что упоминал есть замечательные две строчки: «Мы Светила заменим Темнилами, / Сердцу нашему более милыми» (смех в зале, аплодисменты). Поэтом наиболее дорогим для меня в ХХ веке является Марина Ивановна Цветаева (аплодисменты). Это ни в коем случае не свидетельствует о том, что я пытаюсь создать какой-то порядок или какую-то иерархию. Говоря о Цветаевой, о Мандельштаме, о Пастернаке и об Ахматовой, невозможно кого бы то ни было из них выделять. То есть, выбирать из них — это себя обирать. На этом уровне, на этих высотах иерархий не существует.

— Скажите, пожалуйста. Для меня это очень важно и очень страшно. Когда мы ехали сюда, я пыталась объяснить четырнадцатилетней дочери, куда мы едем и зачем. И боюсь, что я… <нрзб> у меня есть вопрос. В какой степени вы себя считаете классиком? (смех в зале)

— Ни в какой.

— <Ощущаете ли вы разницу между> русскоязычной аудитории стихов, которой вы читаете по-русски и англоязычной, которой вы читаете по-английски?

— Я думаю, что да, ощущаю. В чем она заключается эта разница? Вопрос довольно простой. Ощущаю ли я разницу, когда я читаю стихи в русскоязычной аудитории и когда я читаю стихи в англоязычной аудитории? Разница двойная, прежде всего. Потому что мне читать стихи по-английски не очень приятно — это довольно трудоемкое дело. Это моя субъективная разница. Что касается аудитории, английская аудитория несколько более сдержанная в своей реакции, нежели, скажем, аудитория русскоязычная. Так мне это представляется.

— Вам приятны или нет <нрзб>?

— Что были? Приятно это или нет? Вы знаете мне в общем до известной степени все равно. (смех и аплодисменты в зале) Приятней и проще, конечно, иметь дело иметь с людьми, которые говорят на том же языке, на котором ты говоришь, то есть, естественным образом… <нрзб>. Но колоссальная аберрация за этим стоит, иногда возникает. Ты думаешь, что ты действительно говоришь с людьми, которые тебя понимают… (смех в зале) а они оказываются большими иностранцами зачастую, нежели те… чем к языку, которых ты, ну, что ли, пришёл... Волей обстоятельств, судьбы, я уж не знаю как. Это, между прочим, происходило и в отечестве до известной степени. Когда в конце дня, занимаясь чем-то у себя дома, сочиняя, видимо, художественное произведение, я выходил на улицу, и меня очень часто охватывало ощущение, что я нахожусь среди иностранцев или что я, как бы сказать, иностранец. Потому что точки соприкосновения, по крайней мере, на уровне, ну, грубо говоря, интеллектуальном, я не мог себе зачастую представить. И до известной степени это даже логичнее и естественнее в терапевтическом отношении испытывать это ощущение, находясь действительно среди… действительно будучи подлинным чужеземцем, то есть, находясь за границей. Да, пожалуйста [обращается к слушателю, готовому задать вопрос]

— Как вы относитесь к «Шествию»?

— Очень посредственно. Это художественное произведение вашего покорного слуги. [видимо, поясняя тем в зале, кто не понял о чем речь — И. С.] Это старое художественное произведение, называется «Шествие». Неважно…

— Скажите, а вы работаете <нрзб> Пишете ли вы когда-нибудь <нрзб>?

— Понятно. Вы знаете, <я хотел бы сказать> может быть то, что вам может показаться несколько бредовым. Я не думаю, что я думаю на языке. Я не думаю, что вообще люди думают на языке. Либо... Например. Если бы я думал по-английски в тот момент, когда я сочиняю что-то по-английски, то, учитывая то обстоятельство, что английский язык для меня не родной, что владение мое им, грубо говоря, не абсолютно, мои мысли были бы немножечко путанными, смешанными… То что называется по-английски garble. Тем не менее, мне зачастую кажется, что это не так. По-русски, излагая ту или иную мысль я очень часто… и это не только последние двадцать лет, но это сколько я себя помню, я находился в положении, когда пытаюсь что-то сказать вслух или когда я пишу, боюсь, что мне не хватает слова. То есть я буду <нрзб> и так далее и так далее. Это свидетельствует о том, что мысль присутствует, а слова нет. Понимаете? Я не думаю, что человек думает на языке. Человек думает мыслями. Он артикулирует их на языке. Постольку поскольку этот процесс почти для нас одновременен, мы склонны предполагать, что мы думаем на языке. Я думаю, что это не так.

<…>

Обещанное стихотворение. Оно называется «Почти элегия». Это довольно старые стихи. Но они мне нравятся до сих пор. (читает)

===========

Расшифровка: И. Симановский, А. Куприенко (Annette Kuprienko), А. Бондарев (Alexandre Bondarev), О. Гончарова (Ольга Гончарова).

Для расшифровки использованы частично совпадающие по содержанию:

- видеозапись, которую сделал Edward Drapkin, а оцифровал и выложил Boris Vladimirsky:

- аудиозапись, которую подготовила и выложила Svetlana Mironova: https://youtu.be/TgQojre8sDY


melancholy
_o_tets_

...

Дорогие друзья, вешаю расписание презентаций нашей книги* и мероприятий в честь 80 лет со д. р. Вен. Ерофеева (на которых также можно будет купить книгу и пообщаться с авторами). Даты и время могут уточняться, следите за обновлениями.

8 октября, 19:00 (понедельник) Презентация в книжном магазине «Москва», ул. Тверская, 8/2, стр. 1.

10 октября, 19:00 (среда) Музей Серебряного века. Вечер памяти Венедикта Ерофеева и выставка Алексея Неймана

12 октября, 19:30 (пятница) Презентация в книжном магазине «Пионер»

18 октября, 19:30 (четверг) Erofeev Book party в Доме 12: лекция и воспоминания. С участием специального гостя

24 октября, 19:00 (среда) Юбилейный вечер, посвященный 80-летию со дня рождения Венедикта Ерофеева в Центральном Доме Журналиста.В программе: лекция, чтение поэтов, концерт пианиста Януша Гжелензки (Польша). Вход свободный, по предварительный регистрации

29 октября, 19.30 (понедельник) «17 страница» с Андреем Бильжо в «Петровиче»

13 ноября,19:00 (вторник) В поисках Кремля. Презентация книги «Венедикт Ерофеев: посторонний» в клубе «Китайский Летчик Джао Да»

21 ноября,19.30 (четверг ) Лекция по мотивам книги в Библиотеке им. Некрасова

24 ноября, 18:00 (суббота) Презентация книги в музее «Арткоммуналка. Ерофеев и другие» (город КОЛОМНА)

2 декабря в 12.00-13.00 (предположительно, дата и время уточняются!) Ярмарка Нон-фикшн. Презентация биографии В. Ерофеева с участием его близких и друзей.

* О. Лекманов, М. Свердлов, И. Симановский. "Венедикт Ерофеев: посторонний", биография, 2018. Редакция Елены Шубиной


melancholy
_o_tets_

...

"Его глазки голубые будет курица клевать" (Н.О.)

Вот вы говорите "самоубийство Есенина", "перевал Дятлова"... Я сейчас привел этот автограф Мандельштама в доказательство, что "тараканьи смеются глазища" (а не "усища"), так меня на смех подняли.

Один комментатор сказал, "вы еще фото чистосердечного признания приведите" и разразился смайликами, а девушка, дипломированный литературовед из РГГУ (!), объяснила, что это явная описка автора и нам виднее как надо читать его стихи.

Цитата:

"усища тараканьи бывают, а глазища - не бывают, глазища совиные могут быть, в метафоре нет никакого смысла".

Я зачем-то рассказал литературоведу, что т̶а̶р̶а̶к̶а̶н̶ ̶б̶е̶з̶ ̶н̶о̶г̶ ̶н̶е̶ ̶с̶л̶ы̶ш̶и̶т̶ у таракана есть глаза (литературовед не обязан знать естественные науки), и вообще смеяться глаза могут скорее чем усы...

А вы говорите "Miръ" или "Миръ" у Толстого", "Навальный как возможный агент Кремля" и "Пол Маккартни умер, но жив".

Эти дискуссии не закончатся никогда. Потому что определенному типу людей. Ничего. Доказать. Нельзя. У них уже есть мнение. И они вертели на нем вас вместе с любыми фактами и доводами здравого смысла.


melancholy
_o_tets_

НИКОЛАЙ БУРЛЮК (1890 – 1920). ‘‘Я вновь живу как накануне чуда…’’



«С легким вздохом тихим шагом через сумрак смутных дней по равнинам и оврагам древней родины моей…»

Читавшие «Траву забвенья» вряд ли забудут стихи о печальном русском божестве, – кто это? пан? или сам демиург? – незримое присутствие которого подтверждает лишь след от копыта, замываемый на прибрежном песке. И еще другое, про бесплотную наездницу, путь которой отмечен «обрывками пены».

«Мы воду пьем, кто из стакана, а кто прильнув к струе устами, среди весеннего тумана, идя полночными брегами…»

Эти странные, прекрасные строки льются так легко, что, кажется, их невозможно не запомнить с первого же раза. «Божественные звуки», «сумасшедшие», «волшебные», «безумные», «гениальные» - не жалеет эпитетов Катаев.


Если бы не его абсолютный поэтический слух, стихи Николая Бурлюка сегодня знали бы лишь исследователи русского футуризма: современники поэта не оценили.


[дальше]
«А брат его неинтересный» - вот и все, что сказал про Николая Виктор Шкловский в подробнейшем интервью.


Стоит Николай Бурлюк. Сидят (слева направо): Бенедикт Лившиц, Владимир Маяковский, Давид Бурлюк, Алексей Крученых

«Его» - это, конечно, Давида. Лидер футуристов и блестящий организатор, художник и первооткрыватель Маяковского, человек с рисунком на щеке и стеклянным глазом – сверхзаметный образ Бурлюка-старшего полностью заслонил его братьев. Как было с той же фамилией не прослыть «второстепенным»?


Виноват в своей «неяркости» и сам Николай – внешне неопределившийся, негромкий, сомневающийся в собственных способностях. Сущее недоразумение: футурист, тянувшийся к Гумилеву и искавший ученичества у Брюсова.



«Издает Бурлюк

Неуверенный звук»
(эпиграмма Николая Гумилева)



«Застенчивый, красневший при каждом обращении к нему, ещё больше, когда ему самому приходилось высказываться, он отличался крайней незлобивостью, сносил молча обиды, и за это братья насмешливо называли его Христом» (Бенедикт Лившиц) 

Забвению способствовала и ранняя гибель при обстоятельствах, о которых все советские годы приходилось молчать. Слишком честный и немного аутичный, Николай в 1920 году сам явился для учета в советский комиссариат, не утаив, что дисциплинированно откликался на все мобилизации, побывав, таким образом, и красным и белым. За это тридцатилетнего поэта большевики расстреляли. Убили на всякий случай, «желая скорее очистить Р.С.Ф.С.Р. от лиц подозрительных кои в любой момент свое оружие могут поднять для подавления власти рабочих и крестьян».

Поэтическое наследие одного из самых необычных лириков Серебряного века, невелико и в целом может оставить ощущение некоторого сумбура. К счастью, искусство не интересуется ни количеством, ни процентом удач - важно лишь их наличие. А для тех, кому в этих стихах не хватит цельности, написано у Надежды Мандельштам – об одном из самых близких Николаю Бурлюку поэтов.


"Что же касается до стихов, то у Хлебникова <Осип> ценил кусочки, а не цельные вещи. В Саматихе весной 38-го года у нас были с собой два тома Хлебникова. Мандельштам их листал и выискивал удачи, а когда я говорила, что целое бесформенно, он надо мной издевался: ишь чего захотела... А этого тебе мало? Чем не целое?.. Вероятно, он был прав".
(Н. Мандельштам, “Вторая книга”)



Верхний ряд, слева направо: Николай Бурлюк, Давид Бурлюк, Владимир Маяковский. Нижний ряд: Велимир Хлебников, Георгий Кузьмин, Сергей Долинский (1912 г.)



Наездница
Милой Симе   


                     

Мы воду пьем – кто из стакана,
А кто прильнув к струе устами,
В пути и в хижине желанна
Она прозрачными перстами.
Весной – разлившейся рекою
Гнет затопленные деревья,
И, изогнувшись за лукою
Стремится непреклонность девья.

Мы воду пьем – кто из стакана,
А кто прильнув к струе устами
Среди весеннего тумана
Идя полночными брегами.
Не видно звезд, но сумрак светел
Упав в серебряные стены.
В полях наездницы не встретил
Лишь находил обрывки пены.
Но сквозь туман вдруг слышу шепот
И вижу как, колебля иву,
Струя весны, забывши ропот.
Несет разметанную гриву.

<1913>



***

«Что если я, блуждая втуне…»

Что если я, блуждая втуне
По этим улицам и дням,
Веселый странник накануне
Пути к далеким островам.
Что если я совсем случайно
Попал под Северный венец
И скоро выйду наконец
Из жизни сумрачныя тайны.
Что если я, заснув в туманах,
Печально плещущей Невы,
Очнусь на солнечных полянах
В качаньи ветреной травы.

1910 г. Сентябрь



***


Я вновь живу как накануне чуда.
Дней скорлупой пусть жизнь мне строит козни;
Печалей, радостей бессмысленная груда
- Мне только плен коварнопоздний.

Но чую разорвется пленка
И как птенец вторично в мир приду,
И он заговорит причудливо и звонко
Как Пан в вакхическом бреду.

***

Пятый этаж

Одно мне утешение,
Под взглядом мокрых крыш,
Твое больное пение
Через ночную тишь.
Одно мне утешение,
Под язвами лица,
Вечерних дымов рвение
Под молот кузнеца.

<1913>

***

«Я мальчик маленький – не боле…»

Я мальчик маленький – не боле,
А может быть, лишь внук детей
И только чувствую острей
Пустынность горестного поля.

1910 г. Декабрь



***


«Неотходящий и несмелый…»
Op. 12.

Неотходящий и несмелый
Приник я к детскому жезлу.
Кругом надежд склеп вечно белый
Алтарь былой добру и злу.
Так тишина сковала душу
Слилась с последнею чертой,
Что я не строю и не рушу
Подневно миром запертой.
Живу, навеки оглушенный,
Тобой – безумный водопад
И, словно сын умалишенный,
Тебе кричу я невпопад.

***

<…>
Я, как участник Дионисий,
Помчусь по пахоте полей,
Слежу повсюду запах лисий
И он мне женского милей,
И как испуганные птицы
За мною ринутся часы:
Забыт и стонный шум столицы
Забыт и смертный шум косы.
<…>

***

«В глубоких снах…»

В глубоких снах.
Меня прельстила
Прозрачным взглядом синих льдов
И маленький цветок носила
Под говор медленных годов,
Теперь же я и сух и пылен
В гербариях полночных лиц
Твою тропу ищу бессилен
На улицах пустых столиц.

***

«Пред деревом я нем…»

Пред деревом я нем:
Его зеленый голос
Звучит и шепчет всем
Чей тонок день, как волос
Я ж мелкою заботой
Подневно утомлен
Печальною дремотой
Согбен и унижен.
И зрю, очнувшись в поле,
Далекий бег зарниц
И чую поневоле
Свист полуночных птиц.

***



«Жене пронзившей луком…»


Жене пронзившей луком
Бегущего оленя
Ты, Хлебников, дал в руки
Незримые коренья
Прикладывает к ране
Бессильного пришельца
Читая стих Корана
На языке корельца.

***



«Запоминай в пути приметы…»


Запоминай в пути приметы:
На поле утренний туман,
А в полдень туч перистый стан.
А ввечеру огонь кометы.

***

«Как станет все необычайно…»

Как станет все необычайно
И превратится в мир чудес,
Когда почувствую случайно
Как беспределен свод небес.
Смотрю ль на голубей и галок
Из окон дома моего,
Дивлюся более всего
Их видом зябнущих гадалок.
Иль выйду легкою стопой
На Петербургский тротуар
Спешу вдохнуть квартир угар.
Смущаясь тихою толпой.

1910 г.



***


Как после этого не молвить,
Что тихой осени рука
Так нежно гладит паука
Желая тайный долг исполнить.
Как после этого не вянуть
Цветам и маленькой траве,
Когда в невольной синеве
Так облака готовы кануть.
Как после этого не стынуть
Слезами смоченным устам
Когда колеблешься ты сам,
Желая тайны долг исполнить.

***

<…>
На чердаке под снежной крышей,
В морозе комнатной зимы
Он видит лишь одни дымы,
Плывущие куда-то выше.
В провалах улиц лязг трамвая,
Бьет такт чиновничьей души
И в дебрях домовой глуши
Таись, как зверь в проклятом рае.
И часто пробудившись ночью
Еще далеко до конца
Черты звериного лица
Взирает он во тьме урочья.
<…>

***

<…>
И опустевшие поляны
Не поят яркость облаков,
Зажили огненные раны
Небесных радужных песков.
Ушел садовник раскаленный,
Пастух угнал стада цветов,
И сад ветрил опустошенный
К ночной бездонности готов.
<…>

***

«С легким вздохом тихим шагом…»

С легким вздохом тихим шагом
Через сумрак смутных дней
По равнинам и оврагам
Древней родины моей,
По ее лесным цветам,
По невспаханным полям,
По шуршащим очеретам,
По ручьям и болотам,
Каждый вечер ходит кто-то
Утомленный и больной
В голубых глазах дремота
Греет вещей теплотой.
И в плаще ночей широком,
Плещет, плещет на реке,
Оставляя ненароком
След копыта на песке.

1910 г.


Стихотворения Николая Бурлюка в сборнике футуристов "Садок судей II"

Наиболее полная подборка стихотворений Николая Бурлюка - здесь.

melancholy
_o_tets_

...

Очень, очень хороший текст-биография Джеральда Даррелла от Марины Собе-Панек. А я вчера его фамилию и названия книг записал в блокнот парикмахерше, пока она меня стригла. Ну это ж надо: быть на Корфу и не прочитать Даррелла. Невозможно! Мы только из-за него туда и поехали.


melancholy
_o_tets_

...

Пару лет назад мой студент-дипломник вдруг заговорил со мной о книге Николая Никулина "Воспоминания о войне". Это было как-то совсем невпопад и я удивился вдвойне, потому что Антон (имя изменено) казался мне человеком нечитающим. Из его речи запомнилась неловкая фраза "меня воспитывали так, что Советский Союз - это что-то хорошее" - на ней я испугался, что его уносит в противоположную крайность и пробормотал нечто из разряда "с армией все не так просто". А на следующий день после разговора он попросил написать для него список книг. Не только про войну, разных - что я рекомендую прочесть. Я был польщен и не помню занятия, за которое брался с таким вдохновением.

Для меня эта история - лучшее доказательство того, что любая пропаганда невсесильна. Человек, выросший в среде, где ему предлагался единственно правильный ответ, вдруг прочитал противоречащую этому ответу книгу - и начал думать. Он еще многое прочтет и его еще помотает - кажется, на его рабочем столе картинка с Чавесом - в двадцать лет это нормально. Но я уверен, что наглое и тупое "можем повторить" он себе на машину не наклеит уже никогда.

Это, наверное, главная причина по которой я ввязался в историю с изданием военных и блокадных мемуаров Льва Разумовского и всем уже, наверное, с этим надоел. У меня есть конкретная мотивация - я хочу, чтобы эта книга попалась такому же Антону. Которому перед этим вольют в голову три ведра басен про героев-панфиловцев и дружный советский народ, не забыв объяснить, что война - это довольный солдат в медальках с пропагандистского плаката. А чтобы книга ему попалась, она должна быть.

Через 13,5 часов подводим итоги сбора денег на тираж. В последний раз здесь эта ссылка:

https://planeta.ru/campaigns/razumovsky

UPD: Проект завершен, огромное спасибо всем участникам. О выходе книги сообщу отдельно.

melancholy
_o_tets_

...

Сходил на любимый нон-фикшн. Приобрел: про войну, про ГУЛАГ, про массаж медведя, про Веничку, про то как угнать танк, про нейтронные звезды, Кима, Самойлова, магниты с рисунками Ярбусовой, флажок из книги Петр I и кучу превосходнейших детских книг.

фотодоказательствоCollapse )


melancholy
_o_tets_

...

Вряд ли я первый, кто отметил эту параллель. Но выразительно.

1) Корней Чуковский ("Серебряный герб"):

"Перед началом работы изучал я английский язык. Специально для этого я купил за четвертак на толкучке "Самоучитель английского языка", составленный профессором Мейендорфом, - пухлую растрепанную книгу, из которой (как потом оказалось) было вырвано около десятка страниц.

Этот Мейендорф был, очевидно, большим чудаком. Потому что он то и дело обращался к читателям с такими несуразными вопросами:

"Любит ли двухлетний сын садовника внучку своей маленькой дочери?"

"Есть ли у вас одноглазая тетка, которая покупает у пекаря канареек и буйволов?"

<...>

Я всем сердцем поверил ему и по его указке ежедневно писал на железных страницах такую несусветную чушь:

"Видит ли этот слепой незнакомец синее дерево глухонемого певца, на котором сидит, улыбаясь, голубая корова?"

2) Михаил Гаспаров о уроках английского у Чуковского ("Воспоминания о Корнее Чуковском"):

"Диктовки" его были не совсем обычные. Он диктовал по-русски, а мы должны были записывать по-английски. Фразы были странные, например, такие: "Вежливый вор приподнял шляпу и сказал: "Старинные замки лежат во прахе, господин инспектор!"


melancholy
_o_tets_

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть II. "Зачем он извратил Стругацких?!"

8735212_original

Книгу Стругацких перед просмотром читать не просто желательно – необходимо – иначе зритель неминуемо заблудится в германовском Арканаре. Роман нужно прочитать хотя бы, чтобы отличать отца Кабани от короля (это непросто!), понимать откуда взялась фраза "таков наш примар", смеяться, когда в грубой речи арканарских детей вдруг возникают вепрь Ы и птица Сиу.

Однако, у большинства поклонников книги творение Германа вызывает предсказуемое резкое отторжение. Связано это с заблуждением, что любой фильм, поставленный по литературному первоисточнику (тем более культовому!), является его экранизацией - то есть произведением изначально вторичным, тяготеющим к чему-то вроде визуального варианта аудиокниги. Некоторые вольности допускаются, но сюжет и судьба главных героев должны оставаться максимально нетронутыми, а типажи актеров, их играющих, должны отвечать представлениям поклонников книги. Главное достоинство экранизации - конгениальность первоисточнику. Эти требования, предъявляемые к принципиально другому жанру - самостоятельному произведению искусства, лишь берущему начало из того же корня, аналогичны претензии к художнику: "Почему не похоже на фотографию?!" Да потому и не похоже, что он - художник, а не фотограф. У него другие задачи и другие средства. А то, что он рисует тот же пейзаж или вдохновляется теми же сюжетами, что иллюстратор, так это ему запретить нельзя.

[много текста]По этой части у Германа есть могучий адвокат в лице Бориса Стругацкого, к сожалению, так и не дождавшегося премьеры. Претензии к фильму оформились задолго до его выхода на экран, и Борис Натанович, отвечая возмущенным поклонникам книги, требовавшим "запретить эту мерзость", много раз дал понять: "похожести" и "соответствия книге" он от фильма не ждал и не хотел.


"Все не так просто. То, что Вы называете «режиссерской отсебятиной», может оказаться солью замечательного фильма, снятого «по мотивам». Пример – тот же Тарковский. Совершенно не исключаю, что нечто подобное получится у Германа с «Трудно быть богом» – фильм «по мотивам», но замечательный в своем роде"

"Что же касается Германа, то я уверен, что он создаст произведение значительное, – хотя, может быть (и даже наверняка!), достаточно далекое от нашего романа"

Ранее любимой мишенью поклонников Стругацких был "Сталкер" - произведение максимально далекое от "Пикника на обочине" и того, что называют "духом Стругацких" (куда более далекое, чем германовский "ТББ"). Однако, сами братья, после множества попыток придумавшие сценарий "Сталкера", который удовлетворил режиссера, неизменно гордились результатом  сотрудничества с Тарковским, а Аркадий Натанович называл этот фильм "одним из лучших в мире". И, хотя будет опрометчивым утверждать, что братьям так же понравилось бы и творение Германа, высказывания Бориса Стругацкого говорят о том, что разочарования не ожидалось и в этот раз.

"Фильма Германа я жду с нетерпением. Мне кажется, это будет явление высокого искусства"

"Я полагаю, что с Ярмольником все обойдется. Лично я такого Румату вижу очень хорошо, и он мне – по сердцу"

"Я заранее знаю, что фильм получится замечательный и даже эпохальный"

"Я очень рад, что дожил до этого. Если кто-нибудь в мире и способен снять хороший фильм по ТББ, то это Алексей Герман. Я буду с нетерпением ждать, что у него получится. Наверняка, это будет нечто значительное"

О степени терпимости к конечному результату свидетельствует ответ Стругацкого человеку, вычитавшему в интервью Ярмольника, что "дон Румата теперь будет носить на лбу член, а замки Арканара сплошь украшены барельефами с мужскими половыми органами".

"Что же касается «фаллического» антуража... Звучит, конечно, эпатирующе, но давайте все-таки подождем. Герман – «гений второго плана». У нас нет в стране другого такого же мастера по созданию антуража. Будем надеяться, вкус ему не изменит и на этот раз. Я, например, почти уверен в том, что он создаст мир Арканара невиданный, неожиданный и абсолютно достоверный. Что от него и требуется"

Даже сердитым критикам фильма Германа придется согласиться, что этим требованиям Бориса Стругацкого результат полностью соответствует.

***

Сценарий Германа и Кармалиты "Что сказал табачник с Табачной улицы" показывает, что цели подальше отойти от первоисточника создатели фильма не ставили. "Табачник" очень близок к книге Стругацких, - он почти дословно повторяет ее во множестве эпизодов. Однако, образы ряда персонажей подверглись серьезной коррекции уже на этом этапе, а фильм получился еще дальше от романа Стругацких. Частично это объясняется тем, что на киноязык переводится далеко не все. Книга имеет дело с абстрактными образами, кино - с визуальными, и то, что не вызывает вопросов на бумаге, часто не может быть достоверно показано на пленке.

Сложно представить "стругацкую" Киру естественно существующей в  "настоящем", зримом, не условно фантастическом Арканаре. Фильм неожиданно открывает ту истину, что у Стругацких Кира - явная землянка, что заложено даже в ее земном имени (Герман переименовал ее в Ари). Откуда в арканарской семье могла появиться девушка, разговаривающая с Антоном-Руматой, который старше ее на восемь веков, на одном языке и проявляющая свое арканарское происхождение только в наивных вопросах вроде "Как это так: барон — мужик?"

Тем более невозможно вообразить средневекового предводителя крестьянских восстаний Арату таким, как он описан у Стругацких, - благородным революционером, будто вышедшим из коммунистических утопий двадцатого века, речь которого неотличима от речи ученого Будаха. "Стругацкий" Румата, перечисляя в своих размышлениях редких обитателей Арканара, которые могут называться людьми, называет имя Араты в одном ряду с бароном Пампа, Кирой, Будахом… У Германа получился куда более достоверный Арата - такое же чудовище, как Рэба, но по другую сторону. «Зато ты останешься в песнях» - говорит ему Румата, и мы вспоминаем про Стеньку Разина.

В романе Стругацких все эти отходы от реализма не просто незаметны и легко прощаются - они даже вряд ли могут быть названы недостатками. В переписке братьев времен написания «Трудно быть богом» упоминаются «Три мушкетера», как образец стиля задуманной книги. Серьезные мысли и драматичный сюжет в увлекательной «мушкетерской» оболочке - вот блестяще реализованная формула романа. Стала бы эта замечательная книга культовой и одновременно доступной читателю с подросткового возраста, напиши ее Стругацкие с претензией на реалистичность средневековой картинки? Разумеется, нет. "Трудно быть богом" - не "Имя розы" Умберто Эко. И, с другой стороны, прямолинейное перенесение романа Стругацких на экран – прямой путь к Фляйшману или Юнгвальд-Хилькевичу.

Дух Стругацких (прежде всего «мушкетерская» легкость стиля и увлекательность сюжета) в фильме не сохранен, но большинство главных поворотов сюжета, та же, как и основные идеи романа, остались почти нетронутыми. Серость всегда приводит к власти черных, богом быть трудно, а быстрых путей в истории зачастую нет. Ужасен выбор, когда вмешиваться нельзя, а не вмешаться невозможно. И, наконец, самое худшее: средний человек – очень непривлекательное существо. Когда говорят о беспросветном пессимизме фильма и мизантропии Германа, почему-то забывают, что и роман столь же невесел – и сюжетом, и настроением. Кажущаяся легкость книги объясняется ее стилем, но не развязкой и, конечно, не мыслями, которые в ней заложены.

"Души этих людей полны нечистот, и каждый час покорного ожидания загрязняет их все больше и больше. Вот сейчас в этих затаившихся домах невидимо рождаются подлецы, доносчики, убийцы, тысячи людей, пораженных страхом на всю жизнь, будут беспощадно учить страху своих детей и детей своих детей. Я не могу больше, твердил про себя Румата. Еще немного, и я сойду с ума и стану таким же, еще немного, и я окончательно перестану понимать, зачем я здесь..."

Когда мы знакомимся с германовским Руматой, он еще не стал таким же, но уже перестал понимать, зачем он здесь. Это и есть главное отличие фильма от романа Стругацких.

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть I. Красота. Грязь. Юмор. Страх

"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть III. Благородный дон Румата


"Трудно быть богом" Алексея Германа. Часть IV. Эпилог. "Что это было?"