Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

melancholy

...

В сети не было интермедий Эрдмана к "Пугачеву". С этого момента есть, читайте. По-моему, уморительно смешно - и понятно, почему их сразу запретили. Они и сейчас актуальны. Ролик - чтение Эрдманом этих интермедий в театре на Таганке (не полностью) и его исторический диалог с Высоцким. Чтение Эрдмана я выкладывал и раньше, но это более полная версия.

Интермедии к спектаклю по драматической поэме С.Есенина "ПУГАЧЕВ"

ИНТЕРМЕДИЯ ПЕРВАЯ

Е к а т е р и н а и ее статс-секретарь Александр Васильевич Х р а п о в и ц к и й. В руках у него папка для бумаг в сафьяновом переплете. Он раскрывает ее и протягивает государыне первый лист.

Е к а т е р и н а . Это что?
Х р а п о в и ц к и й. Список ваших великих деяний, ваше величество.
Е к а т е р и н а . Прочти.
Х р а п о в и ц к и й. «Учрежденных губерний — двадцать девять. Построенных городов — сто сорок четыре. Заключенных...»
Е к а т е р и н а . Ты с ума сошел, зачем заключенных?
Х р а п о в и ц к и й. Заключенных договоров и соглашений, ваше величество.
Е к а т е р и н а . Ах, ты об этом.
Х р а п о в и ц к и й. Тридцать. «Одержанных побед — семьдесят восемь. Указов о законах — восемьдесят семь. Указов, облегчающих участь народа, — сто двадцать три. Итого: четыреста девяносто одно великое деяние».
Е к а т е р и н а . Как дойдет до полтыщи, перепиши начисто, пошлю Вольтеру. Что там еще?
[читать дальше]Х р а п о в и ц к и й. Сообщение генерал-полицеймейстера о пожаре на Васильевском острове.
Е к а т е р и н а . А велик ли пожар-то?
Х р а п о в и ц к и й. Изрядный, ваше величество. Пока что сгорело сто двадцать четыре дома.
Е к а т е р и н а . Отстроимся. В шестьдесят-то втором году посильнее был, и то отстроились. Я тебе, Александр Васильевич, прямо скажу, пусть мы в Европе и чаще других горим, зато мы в Европе быстрее других строимся. Еще что?
Х р а п о в и ц к и й. Сообщение князя Вяземского о прививке оспы своим малолетним отпрыскам.
Е к а т е р и н а . А еще говорят, что мы отстали. А я полагаю, что ежели так и дальше пойдет, то мы по прививке скоро всех перегоним. Вот испанский инфант не привил себе оспы и помер, а Костя и Саша привили и живы; стало быть, Испанию-то мы уже перегнали. Все, что ли?
Х р а п о в и ц к и й. Еще несколько сообщений, ваше величество.
Е к а т е р и н а . Читай, только побыстрей.
Х р а п о в и ц к и й (скороговоркой). Сообщение о наводнении в Твери, сообщение о наводнении в Риге, сообщение о моровой язве в Туле, сообщение о моровой язве в Серпухове, о побеге из казанского острога купца Дружинина и казака Пугачева. (Вынимает последнюю бумагу и в смущении замолкает.)
Е к а т е р и н а . А это что?
Х р а п о в и ц к и й. Куплеты, ваше величество.
Е к а т е р и н а . Какие куплеты?
Х р а п о в и ц к и й. Для вашей комической оперы, ваше величество.
Е к а т е р и н а . И что у тебя за привычка, Александр Васильевич, самое интересное всегда под низ класть. Дай-ка куплеты.
Х р а п о в и ц к и й. Куплеты без музыки, ваше величество, все равно что цветок без запаха. Соблаговолите прослушать, ваше величество, совместно с музыкой.
Е к а т е р и н а . А где же она?
Х р а п о в и ц к и й. Ванжура с Мартини ждут у дверей, ваше величество.
Е к а т е р и н а . А кто там еще?
Х р а п о в и ц к и й. Смешанный хор, ваше величество, и французский посол.
Е к а т е р и н а . Впусти всех, пусть и посол послушает. По крайней мере не будет мне голову турками заморачивать. Он, как француз, в куплетах-то должен лучше разбираться, чем в турках.

Храповицкий впускает В а н ж у р у   и    М а р т и н и. У первого в руках флейта, у второго скрипка. За ними артисты хора и граф С е г ю р. Все кланяются.

Здравствуйте, господа. Здравствуйте, граф. Чем я обязана столь раннему посещению?
С е г ю р . Ваше величество, мой министр, обеспокоенный последними событиями на русско-турецкой границе, обратился ко мне с настоятельной просьбой...
Е к а т е р и н а . Ах, граф, вот странное совпадение: и у меня к вам просьба.
С е г ю р . Приказывайте, ваше величество.
Е к а т е р и н а . Давайте послушаем вместе куплеты, которые написал Александр Васильевич, к моей новой опере. Сама-то я, как ни странно, стихи писать не умею.
С е г ю р . Ах, ваше величество, зачем вам уметь писать стихи, когда вы, как никто, умеете управлять государством!
Е к а т е р и н а . А вот китайский император умеет писать стихи.
Х р а п о в и ц к и й. Стихи-то он умеет писать, ваше величество, а вот государством управлять — не очень.
Е к а т е р и н а . В этом я не могу согласиться с тобой, Александр Васильевич, по-моему, и стихи не очень.
Х р а п о в и ц к и й. Разрешите начать, ваше величество?
Е к а т е р и н а (Сегюру). Заранее прошу снисхождения к моим артистам — конечно, им еще далеко до ваших. Вольтер мне на днях писал, что французские танцовщицы так вскружили головы парижанам, что они даже не заметили, как их обложили новым налогом.
С е г ю р . Не буду скромничать, ваше величество, действительно Франция страна очень больших артистов.
Е к а т е р и н а . И очень больших налогов. Но дайте нам время, граф, и мы вас догоним. Можно начинать, господа.

Хор образует хоровод, один из артистов хора отходит в сторону и ложится на пол.

Александр Васильевич, возьми мою рукопись и прочти графу мою первую ремарку.
Х р а п о в и ц к и й (читает по рукописи). «Действие первое. Явление первое. Театр представляет двор или луг возле дома Локметы; на дворе игрище и пляска». (Показывая на артиста, который лежит на полу.) «Горе-богатырь, скучая игрищем и пляскою, валяется на траве; потом, воткнув булавку на палку, таскает ею изюм из погреба, сквозь окошко; после чего играет в свайку».
Е к а т е р и н а . Свайка — это любимая игра русского поселянина. В нее играют при помощи гвоздя и веревки.
С е г ю р . Право, просто теряешься, ваше величество, чему удивляться больше? Вашему тонкому знанию законов театра или вашему глубокому знанию русской жизни.
Е к а т е р и н а . Что-что, а народ свой я знаю. (Дает знак музыкантам.)

Мартини взмахивает смычком. Музыка, игрище, пляска.

Х о р .
Оставя хлопоты работы,
Забудем слезы и заботы;
Себя мы станем утешать,
Играть, резвиться и плясать.

Х р а п о в и ц к и й. С трепетом жду, ваше величество, вашего художественного совета.
Е к а т е р и н а . Я тебе прямо скажу, Александр Васильевич: если бы я умела писать стихи, я бы написала лучше. Ну-ка повтори, как у тебя начинается.
Х р а п о в и ц к и й. Оставя хлопоты работы, забудем слезы и заботы.
Е к а т е р и н а . Ну вот, слезы. Неужели тебе самому это слово не режет ухо? Денно и нощно пекусь я о счастье своего народа; и не только пекусь, а даже учреждаю о его счастье медаль. (Вынимая медаль из коробочки.) Вот посмотрите, граф, чем я награжу сегодня своих депутатов. (Читает.) «Счастье и благоденствие — удел каждого россиянина». Это с одной стороны, а с другой стороны, по-моему, еще лучше... «И бысть в России радость и веселие». А у тебя — слезы, где ты их видел? (Показывает на хор плакальщиц.) Я тебя, Александр Васильевич, спрашиваю: где ты их видел?

В это время докладывают, входят д е п у т а т ы. Они выстраиваются, и она вешает им медали. Повесила несколько. На одного повесила, потом остановила его.

Ты, дружок мой, откуда?
Д е п у т а т. Из Казани, ваше императорское величество.
Е к а т е р и н а . Недовольна я вашим городом.
Д е п у т а т. Чем мы вас прогневали, ваше императорское величество?
Е к а т е р и н а . Плохо тюрьму содержите. Кто у них там намедни сбежал-то?
Х р а п о в и ц к и й. Купец Дружинин и казак... простите, ваше величество, запамятовал... (быстро достает нужную бумажку)... и казак Пугачев.
Д е п у т а т. Поймаем, ваше императорское величество.
Е к а т е р и н а (снимая с него медаль). Вот когда поймаешь, тогда и получишь.

ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ

Генерал и дворянство

Г е н е р а л . Господа, из приказа Светлейшего явствует следующее: для проезда всемилостивейшей государыни нашей и сопровождающих ее лиц необходимо соорудить от Петербурга до Киева семьдесят шесть станций. На каждой станции приготовить по пятьсот пятьдесят лошадей.
П е р в ы й д в о р я н и н . А всего-то до Киева сколько, значит?
Г е н е р а л . Лошадей? Сейчас прикинем. (Ч и н о в н и к у со счетами.) Клади.
Ч и н о в н и к  (прощелкав костяшками). Сорок одна тысяча восемьсот.
В т о р о й д в о р я н и н. Это что же, в один конец, ваше превосходительство?
Г е н е р а л . В один.
В т о р о й д в о р я н и н. А сколько же в оба конца получается?
Г е н е р а л . Сейчас прикинем. (Ч и н о в н и к у.) Клади.
Ч и н о в н и к  (прощелкав на счетах). Получается сто десять тысяч лошадей ровно.
Т р е т и й д в о р я н и н. Сто десять тысяч! Ох, не много ли, ваше превосходительство?
Г е н е р а л . Так ведь ехать-то им и туда и обратно.
Т р е т и й д в о р я н и н. Ох, господи, осилим ли?
Г е н е р а л . А кто не осилит, сам поедет...
Т р е т и й д в о р я н и н. Это куда же, ваше превосходительство?
Г е н е р а л . Куда? Куда повезут. И уж тут, уважаемый, не туда и обратно, а только туда. Переходим к дальнейшему. На станциях построить дворцы с приемными и столовыми, кабинетами и буфетами, передними, передпередними и «маленькими апартаментами».
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. Это как же понять, ваше превосходительство?
Г е н е р а л . Простите, вы кто?
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. Предводитель дворянства, ваше превосходительство.
Г е н е р а л . Вот предводительствуете, а не знаете, что «маленьким апартаментом» называется нарядное отхожее место. Пора бы знать, что двор на двор не на двор ходит. Ха, ха, ха!
В с е. Ха,ха,ха!
П е р в ы й д в о р я н и н (второму дворянину). Тонкая штучка!
В т о р о й д в о р я н и н. Столичная выучка.
Г е н е р а л . Люстры, зеркала, гардины, ковры, стулья, кресла, уксус для окуривания, а также щетки и крылья для сметания пыли везут из Москвы. В Харьков и Кременчуг послано за серою и селитрой для фейерверков.
Т р е т и й д в о р я н и н. Для фейерверков, ваше превосходительство, еще дрань нужна.
Г е н е р а л . Дрань, господа, снимите с изб. И снимите сегодня же.
Т р е т и й д в о р я н и н. А если начнутся дожди, ваше превосходительство?
Г е н е р а л . А вы держите дрань в сухом месте.
Т р е т и й д в о р я н и н. Я в том смысле, ваше превосходительство, что если заранее крыши снять, а начнутся дожди, то в жилищах все вещи промокнуть могут.
Г е н е р а л . Ну какие у крестьян вещи. И потом, не всегда же дождь, промокнут — высохнут. Все амбары и житницы наполнить мешками с пшеницей. Если пшеницы не хватит, сыпьте в мешки песок.
Т р е т и й д в о р я н и н. Как — песок?
Г е н е р а л . А какая вам разница? Ведь не для еды, а для впечатления.
Второй д в о р я н и н. Орел!
Т р е т и й д в о р я н и н. Столичная выучка.
Г е н е р а л . По всему следованию августейшего поезда соорудить триумфальные арки и ворота. Стены домов, что видны с дороги, какие побелить, какие покрасить. А те, что ни от покраски, ни от побелки лучше не станут, срыть, а на их месте поставить девок с цветами, перевязанных красной лентой. В деревнях, кои на тракте, в удобные места согнать народ. Эй, народ!

Подходит народ.

Г е н е р а л (разглядывая подошедших). Неужели у вас другого народа нет?
П е р в ы й д в о р я н и н . Только такой, ваше превосходительство.
Г е н е р а л . А надо бы иметь на подобный случай, не кто-нибудь — государыня едет. (Мужику.) И не стыдно тебе в такой рубахе ходить?
М у ж и к . Как — не стыдно. Конечно, стыдно.
Г е н е р а л . А другой нету, что ли?
М у ж и к. Почему нету? Есть.
Г е н е р а л . Так чего ж ты в такой рванине ходишь? Надел бы другую.
М у ж и к . Можно и другую. Только та рваней этой, ваше превосходительство.
Г е н е р а л . В конце концов, господа, вы читали мои распоряжения?
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. А как же, ваше превосходительство! Подать венки!

Вбегает человек с венками из полевых цветов.

Надень!

Человек надевает на себя венок.

Да не на себя, дурак, а на них.

Человек надевает венок на ближайшего мужика.

Да не на мужиков, а на девок.
Ч и н о в н и к  (шепотом, генералу). Разрешите напомнить вашему превосходительству подлинные слова Светлейшего: «Екатерининский путь должен быть подобен римским дорогам». А у римлян и мужики в венках ходили.
Г е н е р а л . Точно знаешь?
Ч и н о в н и к . Вот. (Проводит рукой под горлом.)
Г е н е р а л . Надеть и на мужиков.

На мужиков тоже надевают венки.

Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. Раздайте девкам и бабам ленты, бусы и травы. Ленты и травы всем, бусы — через человека.
Г е н е р а л . Ну девки еще куда ни шло, а бабы совсем плохие.
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. Девки, загородите баб. Ну как?
Г е н е р а л . Загороженные они, конечно, лучше, но только девки-то у вас босые.
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. Босость тоже можно загородить.
Г е н е р а л . Чем это?
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. Детьми, ваше превосходительство.

Тащите детей!

В ногах девок усаживают детей.

Г е н е р а л . И где вы таких... ну ладно. Баб вы девками загородили, девок — детьми, а детей чем загораживать будете?
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. Букетами, ваше превосходительство.

Раздать им букеты.

Ч и н о в н и к . А что, ваше превосходительство, по-моему, при быстрой езде может сойти.
Г е н е р а л . Разве что при быстрой. А что с мужиками делать?
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. Сейчас сделаем. (Мужикам.) Скидывайте рубахи.

Мужики раздеваются.

Надевайте эти.
Мужикам раздают длинные кумачовые рубахи.

Скидывайте портки!

Мужики надевают другие.
Ч и н о в н и к  (шепотом). Между прочим, ваше превосходительство, римляне без порток ходили.
Г е н е р а л (подумав). А что, государыне это может понравиться.
Ч и н о в н и к . А вот графу Мамонову — вряд ли.
Г е н е р а л . Думаешь, он поедет?
Ч и н о в н и к  проводит рукой под горлом.
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н (народу). Теперь слушайте меня внимательно. Сейчас я пройду перед вами заместо лошади, потом заместо государыни. Карету государыни будут везти тридцать лошадей, как только покажется первая лошадь, кричите «ура!». Вот лошадь показалась. (Бежит, подпрыгивая, вдоль выстроенного народа.)

Народ кричит «ура».

Лошади прошли, показалась карета императрицы. Тут уж вы кричите громче, чем лошадям, машите лентами и бросайте цветы. (Первому мужику.) Вот я мимо тебя проехал, сразу снимай с себя новые портки, новую рубаху и надевай старые.

Мужик начинает раздеваться.

А ты почему же молчишь? Ты, пока раздеваешься, «ура»-то все-таки кричи, потому что государыня увидеть тебя уже не сможет, а слышать, что ты изъявляешь свое восхищение, все-таки будет. (Следующему мужику.) Теперь я мимо тебя проехал, ты раздевайся, теперь ты. Вот ведь быдло, скорее, тебе говорят, здесь ведь каждая минута дорога.
Г е н е р а л . А вы, собственно, почему так спешите?
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. А как же не спешить? До Ильинского двадцать верст, там ведь тоже во что-то народу одеться надо, — пока им все эти портки да рубахи привезешь, пока там мужики разденутся, пока оденутся...
Г е н е р а л . А знаете что? Пусть они там для скорости уже голыми дожидаются.
Ч е т в е р т ы й д в о р я н и н. Вот спасибо, вот надоумили! И так мы разденем, ваше превосходительство, то есть, вернее сказать, оденем весь наш народ до самых Гнилых Овражков. А за Овражками уже другая губерния начинается, пусть они сами и отдуваются.

(по изданию Эрдман Н.Р. Самоубийца: Пьесы. Интермедии. Переписка с А. Степановой. - Екатеринбург: - У-Фактория, 2000. - 592 с.)



(UPD: нашел еще более полную версию чтения, заменил ролик)

--------

Ю. Любимов об Эрдмане
В. Смехов об Эрдмане
melancholy

НИКОЛАЙ БУРЛЮК (1890 – 1920). ‘‘Я вновь живу как накануне чуда…’’



«С легким вздохом тихим шагом через сумрак смутных дней по равнинам и оврагам древней родины моей…»

Читавшие «Траву забвенья» вряд ли забудут стихи о печальном русском божестве, – кто это? пан? или сам демиург? – незримое присутствие которого подтверждает лишь след от копыта, замываемый на прибрежном песке. И еще другое, про бесплотную наездницу, путь которой отмечен «обрывками пены».

«Мы воду пьем, кто из стакана, а кто прильнув к струе устами, среди весеннего тумана, идя полночными брегами…»

Эти странные, прекрасные строки льются так легко, что, кажется, их невозможно не запомнить с первого же раза. «Божественные звуки», «сумасшедшие», «волшебные», «безумные», «гениальные» - не жалеет эпитетов Катаев.


Если бы не его абсолютный поэтический слух, стихи Николая Бурлюка сегодня знали бы лишь исследователи русского футуризма: современники поэта не оценили.


[дальше]
«А брат его неинтересный» - вот и все, что сказал про Николая Виктор Шкловский в подробнейшем интервью.


Стоит Николай Бурлюк. Сидят (слева направо): Бенедикт Лившиц, Владимир Маяковский, Давид Бурлюк, Алексей Крученых

«Его» - это, конечно, Давида. Лидер футуристов и блестящий организатор, художник и первооткрыватель Маяковского, человек с рисунком на щеке и стеклянным глазом – сверхзаметный образ Бурлюка-старшего полностью заслонил его братьев. Как было с той же фамилией не прослыть «второстепенным»?


Виноват в своей «неяркости» и сам Николай – внешне неопределившийся, негромкий, сомневающийся в собственных способностях. Сущее недоразумение: футурист, тянувшийся к Гумилеву и искавший ученичества у Брюсова.



«Издает Бурлюк

Неуверенный звук»
(эпиграмма Николая Гумилева)



«Застенчивый, красневший при каждом обращении к нему, ещё больше, когда ему самому приходилось высказываться, он отличался крайней незлобивостью, сносил молча обиды, и за это братья насмешливо называли его Христом» (Бенедикт Лившиц) 

Забвению способствовала и ранняя гибель при обстоятельствах, о которых все советские годы приходилось молчать. Слишком честный и немного аутичный, Николай в 1920 году сам явился для учета в советский комиссариат, не утаив, что дисциплинированно откликался на все мобилизации, побывав, таким образом, и красным и белым. За это тридцатилетнего поэта большевики расстреляли. Убили на всякий случай, «желая скорее очистить Р.С.Ф.С.Р. от лиц подозрительных кои в любой момент свое оружие могут поднять для подавления власти рабочих и крестьян».

Поэтическое наследие одного из самых необычных лириков Серебряного века, невелико и в целом может оставить ощущение некоторого сумбура. К счастью, искусство не интересуется ни количеством, ни процентом удач - важно лишь их наличие. А для тех, кому в этих стихах не хватит цельности, написано у Надежды Мандельштам – об одном из самых близких Николаю Бурлюку поэтов.


"Что же касается до стихов, то у Хлебникова <Осип> ценил кусочки, а не цельные вещи. В Саматихе весной 38-го года у нас были с собой два тома Хлебникова. Мандельштам их листал и выискивал удачи, а когда я говорила, что целое бесформенно, он надо мной издевался: ишь чего захотела... А этого тебе мало? Чем не целое?.. Вероятно, он был прав".
(Н. Мандельштам, “Вторая книга”)



Верхний ряд, слева направо: Николай Бурлюк, Давид Бурлюк, Владимир Маяковский. Нижний ряд: Велимир Хлебников, Георгий Кузьмин, Сергей Долинский (1912 г.)



Наездница
Милой Симе   


                     

Мы воду пьем – кто из стакана,
А кто прильнув к струе устами,
В пути и в хижине желанна
Она прозрачными перстами.
Весной – разлившейся рекою
Гнет затопленные деревья,
И, изогнувшись за лукою
Стремится непреклонность девья.

Мы воду пьем – кто из стакана,
А кто прильнув к струе устами
Среди весеннего тумана
Идя полночными брегами.
Не видно звезд, но сумрак светел
Упав в серебряные стены.
В полях наездницы не встретил
Лишь находил обрывки пены.
Но сквозь туман вдруг слышу шепот
И вижу как, колебля иву,
Струя весны, забывши ропот.
Несет разметанную гриву.

<1913>



***

«Что если я, блуждая втуне…»

Что если я, блуждая втуне
По этим улицам и дням,
Веселый странник накануне
Пути к далеким островам.
Что если я совсем случайно
Попал под Северный венец
И скоро выйду наконец
Из жизни сумрачныя тайны.
Что если я, заснув в туманах,
Печально плещущей Невы,
Очнусь на солнечных полянах
В качаньи ветреной травы.

1910 г. Сентябрь



***


Я вновь живу как накануне чуда.
Дней скорлупой пусть жизнь мне строит козни;
Печалей, радостей бессмысленная груда
- Мне только плен коварнопоздний.

Но чую разорвется пленка
И как птенец вторично в мир приду,
И он заговорит причудливо и звонко
Как Пан в вакхическом бреду.

***

Пятый этаж

Одно мне утешение,
Под взглядом мокрых крыш,
Твое больное пение
Через ночную тишь.
Одно мне утешение,
Под язвами лица,
Вечерних дымов рвение
Под молот кузнеца.

<1913>

***

«Я мальчик маленький – не боле…»

Я мальчик маленький – не боле,
А может быть, лишь внук детей
И только чувствую острей
Пустынность горестного поля.

1910 г. Декабрь



***


«Неотходящий и несмелый…»
Op. 12.

Неотходящий и несмелый
Приник я к детскому жезлу.
Кругом надежд склеп вечно белый
Алтарь былой добру и злу.
Так тишина сковала душу
Слилась с последнею чертой,
Что я не строю и не рушу
Подневно миром запертой.
Живу, навеки оглушенный,
Тобой – безумный водопад
И, словно сын умалишенный,
Тебе кричу я невпопад.

***

<…>
Я, как участник Дионисий,
Помчусь по пахоте полей,
Слежу повсюду запах лисий
И он мне женского милей,
И как испуганные птицы
За мною ринутся часы:
Забыт и стонный шум столицы
Забыт и смертный шум косы.
<…>

***

«В глубоких снах…»

В глубоких снах.
Меня прельстила
Прозрачным взглядом синих льдов
И маленький цветок носила
Под говор медленных годов,
Теперь же я и сух и пылен
В гербариях полночных лиц
Твою тропу ищу бессилен
На улицах пустых столиц.

***

«Пред деревом я нем…»

Пред деревом я нем:
Его зеленый голос
Звучит и шепчет всем
Чей тонок день, как волос
Я ж мелкою заботой
Подневно утомлен
Печальною дремотой
Согбен и унижен.
И зрю, очнувшись в поле,
Далекий бег зарниц
И чую поневоле
Свист полуночных птиц.

***



«Жене пронзившей луком…»


Жене пронзившей луком
Бегущего оленя
Ты, Хлебников, дал в руки
Незримые коренья
Прикладывает к ране
Бессильного пришельца
Читая стих Корана
На языке корельца.

***



«Запоминай в пути приметы…»


Запоминай в пути приметы:
На поле утренний туман,
А в полдень туч перистый стан.
А ввечеру огонь кометы.

***

«Как станет все необычайно…»

Как станет все необычайно
И превратится в мир чудес,
Когда почувствую случайно
Как беспределен свод небес.
Смотрю ль на голубей и галок
Из окон дома моего,
Дивлюся более всего
Их видом зябнущих гадалок.
Иль выйду легкою стопой
На Петербургский тротуар
Спешу вдохнуть квартир угар.
Смущаясь тихою толпой.

1910 г.



***


Как после этого не молвить,
Что тихой осени рука
Так нежно гладит паука
Желая тайный долг исполнить.
Как после этого не вянуть
Цветам и маленькой траве,
Когда в невольной синеве
Так облака готовы кануть.
Как после этого не стынуть
Слезами смоченным устам
Когда колеблешься ты сам,
Желая тайны долг исполнить.

***

<…>
На чердаке под снежной крышей,
В морозе комнатной зимы
Он видит лишь одни дымы,
Плывущие куда-то выше.
В провалах улиц лязг трамвая,
Бьет такт чиновничьей души
И в дебрях домовой глуши
Таись, как зверь в проклятом рае.
И часто пробудившись ночью
Еще далеко до конца
Черты звериного лица
Взирает он во тьме урочья.
<…>

***

<…>
И опустевшие поляны
Не поят яркость облаков,
Зажили огненные раны
Небесных радужных песков.
Ушел садовник раскаленный,
Пастух угнал стада цветов,
И сад ветрил опустошенный
К ночной бездонности готов.
<…>

***

«С легким вздохом тихим шагом…»

С легким вздохом тихим шагом
Через сумрак смутных дней
По равнинам и оврагам
Древней родины моей,
По ее лесным цветам,
По невспаханным полям,
По шуршащим очеретам,
По ручьям и болотам,
Каждый вечер ходит кто-то
Утомленный и больной
В голубых глазах дремота
Греет вещей теплотой.
И в плаще ночей широком,
Плещет, плещет на реке,
Оставляя ненароком
След копыта на песке.

1910 г.


Стихотворения Николая Бурлюка в сборнике футуристов "Садок судей II"

Наиболее полная подборка стихотворений Николая Бурлюка - здесь.
melancholy

...

«- Песню про дядю хочу!
- Про какого дядю?
- Тегевару!»

Стоило нам раз послушать в машине диск Карлоса Пуэбла и нет теперь покоя.

Карлос Пуэбла – кубинский бард, у которого если песня не про Че Гевару, то она про Фиделя Кастро, а если она не про Фиделя Кастро, то про Че Гевару. Карлос Пуэбла написал много хороших мелодий и одну великую песню. То, что песня – великая понимают все знакомые с латиноамериканской музыкой и моя двухлетняя дочь. Безошибочно выделив Hasta Siempre из всего сборника, она теперь предвкушает ее с самого утра («На машине кататься, про дядю слушать!») и заставляет гонять по кругу.

Подозреваю, что Таня – единственный ребенок в Москве, знающий, кто такой Карлос Пуэбла.

«- Таня, а кто песню про Че Гевару поет?
- Папа!
- Гхм, да, папа поет... А еще?
- Мама!
- И мама поет. За рулем сидит и поет, бедная. А еще кто?
- Пуэбла!»

Да, маленький революционер заставляет нас не только слушать. Стоит мне не поддержать куплет, как над ухом раздается строгое: «Папа, не забывай петь!»

Аки, секидала Клара!
Ла интраньябле транспареньсья!
Де ту! Керида пресеньсья!
Команданте Че Гевара!

- послушно выводим мы за старым Карлосом, вкладывая в исполнение неподдельную скорбь. Эта скорбь знакома лишь островитянам, чей любимый министр убежал в лес с автоматом, да родителям, которых в десятый раз подряд заставляют петь одно и то же.

Черчилль сказал про нашу семью так.

Кто не любил Че Гевару в два года, у того не было детства.
Кто не возненавидел его в тридцать четыре, у того нет ушей.

melancholy

...

Поэзию вы не любите, это я понял. Тогда о смешном. Про поэта Алтаузена я­ узнал из астафьевской «Царь-рыбы», прогу­глив неточно цитируемые в ней строки нена­званного автора.

«…вспоминался певец пиратов, флибустьеро­в и прочей шоблы: "Стоит он высокий, как ­дуб, нечесаны рыжие баки, и трубку не выр­вать из зуб, как кость у голодной собаки!­..» (В. Астафьев. "Царь-рыба")

Стихи про капитана мне очень понравились­, и, возжелав од флибустьерам, я заказал ­себе на Озоне два сборника Джека Алтаузен­а - 1957 и 1970 годов выпуска.

К моему удивлению и разочарованию, ни одного стихотворения­ про флибустьеров там не оказалось. Про разбойников, ко­вбоев, индейцев – тоже. Поэт Алтаузен п­освятил звуки своей романтической лиры от­нюдь не этим сомнительным элементам.

«Комсомольцам». «Чекистка». «Строфы о Ле­нине». «Песни и жизнь». «Родина­ только одна». «Пробуждение героя». «Комс­омольские поэмы». «Политбоец Порфирий Бабий».­ Это не специально выдранные из оглавления ­названия. Там все такое* – про Ленина, кра­сноармейцев, комсомольцев и героическую с­мерть за Родину. Стихи про капитана с трубкой были счастливым исключением.

Пиши о чем ты хочешь, без запинки,­
О девушке, о дыме из трубы –­
Во всем, во всем, и даже в этой дымке­
Есть электроны классовой борьбы»

Алтаузен был настоящий оголтелый идеалис­т. Романтик! В одной из баллад лирический­ красноармеец вешает на дереве своего бра­та-юнкера, а потом утешает старушку-мать.­ Ревком рифмуется с военкомом, Буденный у­крощает коней на Триумфальной арке, комсо­мол нянчит и дает эстафету, песнь вооружа­ет на борьбу, боец, умирая, тянет к Солнц­у простреленный листочек партбилета **.

Больше всего мне понравился сюжет о брат­ьях Иване и Степане, которые, выдав себя ­за колчаковцев, внедрились с заданием в т­ыл врага. Они провалились на досадной мел­очи – пошли мыться в баню, забыв, что у С­тепана во всю грудь вытатуирован Ильич.

На груди Степана,­
Крупно, как с экрана,­
Грозный Ленин у штурвала­
В форме капитана.­

Певцом именно таких "пиратов, флибустьер­ов и прочей шоблы" был покойный поэт. Анна Этоя по моей просьбе сняла с полки доп­ерестроечную «Царь-рыбу» 1984 года и подт­вердила, что фраза про шоблу там есть.

Подвожу итог. По-моему, это совершенно прекрасная шпил­ька, которую Астафьев мстительно воткнул в задницу­ всем пламенным коммунистам и, заодно, советской цензуре, которая изрядно покромсала "Царь-рыбу", но приравнивание правоверных комсомольцев и героических красноармейцев к пиратам "и прочей шобле" проспала.

Что скажете, друзья-филологи? Я ведь не первый это обнаружил?

====

* ну, почти все.


** Джек Алтаузен закончил жизнь так же, как и герои его стихов - рвался на фронт и погиб под гусеницами немецкого танка в 1942 году. Человек был искренний, неконъюнктурный.
melancholy

(no subject)

Нашел я на даче журнал "Сельская молодежь" 1988 года, а в нем - интервью с Шевчуком. В самом конце интервьюер, Илья Смирнов, спрашивает:

"- И все-таки, какая у рокеров положительная программа?"

Сижу я и думаю.
Вот прошло тридцать лет.
Срезают все тем же мудацким вопросом.
И примерно тех же.
У Шевчука с положительной программой лучше тоже не стало.

Разве что Илья Смирнов теперь пишет не в "Сельской молодежи", а в "Известиях". И не рокеров изучает, а креаклов разоблачает. Каждому времени - свои модные веяния.

[статья - сканы]



melancholy

Похороны Сталина: кинохроника и редкие фотографии



Я давно хотел представить себе, что происходило в мартовские дни 1953 года, когда хоронили Сталина. Как выглядели люди, во что они были одеты, как выглядела Москва, как двигались эти человеческие реки. Интересно посмотреть на страну в момент перелома эпох. Кроме всего прочего, это событие можно назвать величайшим несанкционированным митингом: выплеснувшаяся воля сотен тысяч людей, объединенных одной целью, с которой столкнулись опешившие, непривычные к такому власти. Здесь есть и мой интерес к истории семьи - много раз отец, которому тогда было пять лет, упоминал, каким радостным событием было, когда, спустя сутки, вернулся домой старший брат - родители боялись, что он погиб в давке. Дядю своего, долгих ему лет, я расспросил - и его мемуар лежит среди прочих на замечательном тематическом сайте. А вот с визуальной стороной дела было хуже - почти все, что вылетает в картинках поисковиков "похороны Сталина" - две или три фотографии из "Огонька", по которым мало что понятно.

Недавно, я наткнулся на интереснейшую кинохронику - всего две с половиной минуты, - нарезка съемки разных улиц Москвы. Я разобрал ее по кадрам и мы с женой восстановили примерные точки, откуда снимала камера. Кроме этого, на сайте с фотографиями старой Москвы нашлось несколько других снимков тех дней или тех мест. Очень интересно посмотреть на людей и на то, как изменилась Москва. Надеюсь, интересно не только мне.

Collapse )
melancholy

...

И еще интересного про "Служили два товарища". Стихи казака Туроверова, купание коня Высоцкого, песня "Вот пуля пролетела, и ага", немузыкальный Ролан Быков и зачем ̶В̶о̶л̶о̶д̶ь̶к̶а̶ ̶с̶б̶р̶и̶л̶ ̶у̶с̶ы̶ Фрид и Дунский отрезали Буденному ноги.

Я надеялся, что на мои вопросы в фейсбуке ответит жена Юлия Дунского Зоя Борисовна Осипова, но она так тщательно подошла к делу, что обсудила их с Мариной Андреевной Романовской, женой Валерия Фрида. Безмерно благодарен им обеим и думаю о том, какое замечательное время настало для нас, любопытных.

Вот это крошечное "интервью".

– Известно ли откуда берет начало эпизод с Бруснецовым и лошадью? Есть известное стихотворение поэта и белоэмигранта Николая Туроверова "Уходили мы из Крыма" в котором описывается похожий сюжет, только там автор стреляет в плывущего за кораблем коня. Сценаристы о нем знали?

– Поэта Николая Туроверова Дунский и Фрид знали, но специальных разговоров, упоминаний его в связи с фильмом не было. Любопытная ремарка в статье о В. Фриде, Руслана. Сагабаляна (бывшего его студента): «Валерий Фрид, преподавая на Высших сценарных курсах в Москве, часто повторял слушателям - «Лучше вспомнить, чем придумать». Казалось, бы странный совет…»

Этот эпизод Дунский и Фрид любили, но в особую заслугу себе не ставили. Любили рассказывать, как съемочной группе достались эти кадры. Конь, и без того напуганный толпой, криками, пушечной пальбой, никак не хотел прыгать в воду, расталкивая массовку носился вдоль причала, до тех пор, когда оттеснили его, наконец, с помощью длинного бревна к самой кромке - и бесцеремонно спихнули в воду.. В панике, в фонтане брызг он рванул вперед, потом опомнился и круто взял курс на берег. Переснимать, по-счастью, не пришлось, Все смонтировалось.

Collapse )
melancholy

...

Арсений Тарковский. КОНСТАНТИНОПОЛЬ

За утренним чаем мой отец отложил в сторону газету и сказал:
— Если обстоятельства будут благоприятны, мы поедем в Константинополь.
Я спросил:
— Что такое обстоятельства?
Мне объяснили, но я объяснений не понял.
С этого дня к вечерним молитвам, предписанным правилами моего поведения, я добровольно прибавил еще одну:
— Господи, сделай так, чтобы были обстоятельства благоприятные.
Потом я спросил, что такое Константинополь.
[...]— А почему ты спрашиваешь?
Я не напомнил отцу, что он сам только что говорил о Константинополе: лишними словами я боялся спугнуть возможность путешествия, — и ответил, что спрашиваю просто так.
Отец сказал, что Константинополь — столица Турции, достал с полки один из томов «Истории Франции» Мишле и показал мне, где нужно смотреть.
Картинки Дорэ из «Истории Франции»!
Крестоносцы в Константинополе. Золотой Рог. Битвы на мечах и ятаганах. Луна в первой четверти над дворцами султанов. Всадники на конях, встающих на дыбы. Паруса у набережных.
Я рассматривал эти картинки в течение восьми лет, когда болел свинкой, скарлатиной, коклюшем, корью, круппом и гриппом, и когда был здоров и мне надо было учить уроки, и когда я почему-нибудь плакал и меня хотели утешить.

Однажды к нам на кухню пришла соседская кухарка и сказала:
— Царство Божие внутри нас.
— Как так — внутри нас? Может быть, есть и внутри, но то — не настоящее. Настоящее Царство Божие — Константинополь.
У нас жил Александрик, беглый монах, вывезенный отцом из своей сибирской ссылки. Однажды Александрик уехал в Иерусалим, а потом возвратился оттуда. Он держал путь через Константинополь, который называл Цареградом. Ну конечно — Цареград, всем городам царь! По словам Александрика выходило так, что в цареградскую Святую Софию войти ему не позволили мусульмане.
— А вы попросили бы турок, — говорил я Александрику, — они прогнали бы мусульман, и вы попали бы в Святую Софию. Константинополь ведь их столица!
Он говорил мне, что если бы в Софии была церковь, а не мечеть, то и там пахло бы, как у нас в соборе. Так вот чем пахла турецкая столица.
Все, что Александрик рассказывал о своем путешествии, смешалось в моем воображении; свойства других городов и людей, о которых он любил вспоминать, я постепенно одно за другим придал Константинополю и его жителям.

Несколько лет спустя кто-то из домашних некстати повторил когдатошние слова отца:
— Если обстоятельства будут благоприятны, мы поедем в Константинополь.
— При чем тут Константинополь?
— Это поговорка.
— Такой поговорки нет, — сказал я.
— Много ты знаешь, это наша семейная поговорка. Твой дед всю жизнь собирался в Константинополь, да так и не собрался. С тех пор у нас в семье, когда кто-нибудь замечтается о невозможном, говорят: если обстоятельства будут благоприятны...
У меня кровь отхлынула от сердца: так вот оно что!

Мне обстоятельства не благоприятствовали. Может быть, туда и ходят пароходы, но никогда ни на один из них я не достану билета, и столицы Турции, Константинополя, не увижу.

О, Константинополь!
Шатры Золотого Рога!
Корабли морских разбойников!
Дома с турецким ситцем в окнах!
Олегов щит на городских воротах!
Нуга!
Орехи на меду!
Липкие сласти в корзинах разносчиков!
Турки и турчанки, турчата в фесках и туфлях с помпонами, ангелы Цареграда!
Верблюды!
Ослики!
Карлик Мук!
Турецкие чудеса!
И даже ты, турецкая гимназия!

Я молился:
— Отче наш, хлеб наш насущный, спаси и помилуй турок и город Константинополь!

[11 июля 1945]

---
Печатается по изданию "Судьба моя сгорела между строк" (2009 г)
melancholy

(no subject)

Девяносто лет назад, 28 декабря 1925 года, в ленинградской гостинице "Англетер" повесился поэт Сергей Александрович Есенин.

[не очень радостная подборка]"Я не могу придумать, что со мной, но если так продолжится еще, - я убью себя, брошусь из своего окна и разобьюсь вдребезги об эту мертвую, пеструю и холодную мостовую".

(из письма к М.П. Бальзамовой, 1913 г)

---

И вновь вернуся в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь

Седые вербы у плетня
Нежнее головы наклонят.
И необмытого меня
Под лай собачий похоронят.

(из стих-я "Устал я жить в родном краю", 1916 г)

---

Слушай, поганое сердце,
Сердце собачье мое.
Я на тебя, как на вора,
Спрятал в рукав лезвие.

Рано ли, поздно всажу я
В ребра холодную сталь.
Нет, не могу я стремиться
В вечную сгнившую даль.

Пусть поглупее болтают,
Что их загрызла мета;
Если и есть что на свете —
Это одна пустота.

(3 июля 1916 г)

---

Чем больнее, тем звонче,
То здесь, то там.
Я с собой не покончу,
Иди к чертям.

(из стих-я "Сыпь, гармоника", 1922 г)

---

Есть одна хорошая песня у соловушки —
Песня панихидная по моей головушке.

Цвела — забубенная, росла — ножевая,
А теперь вдруг свесилась, словно неживая.

(из стих-я "Песня", 1925 г)

---

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

(из поэмы "Черный человек", 1925 г)

---

"Королевич обожал Достоевского и часто, знакомясь с кем-нибудь и пожимая руку, представлялся так: - Свидригайлов! Причем глаза его мрачно темнели. Я думаю, что гений самоубийства уже и тогда медленно, но неотвратимо овладевал его больным воображением."

(В. Катаев, "Алмазный мой венец")

---

"К концу 1925 года решение "уйти" стало у него маниакальным. Он ложился под колеса дачного поезда, пытался выброситься из окна, перерезать вену обломком стекла, заколоть себя кухонным ножом."

(А. Мариенгоф, лучший друг Есенина. "Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги")

---

«Сильно пьяный», по определению Надежды Иосифовны, Есенин подошел к открытому окну, за которым чернела непроглядная южная ночь. Постояв немного, он неожиданно для окружающих попытался выпрыгнуть в окно. «Я ухватила его за рубашку, – вспоминала Надежда Иосифовна, – рубашка трещала по всем швам, рвалась, но я изо всех сил держала его, тянула назад».

(по воспоминаниям Н.И. Москаленко, события 1925 г.)

---

До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.


(последнее стихотворение. Написано кровью в гостинице "Англетер" за день до смерти, 27 октября 1925 г)


фотография М. Наппельбаума, 1925 г.
melancholy

...

Сильнейшее литературное впечатление последнего времени – воспоминания Льва Копелева «Хранить вечно» и «Утоли моя печали». Несмотря на тяжесть материала (война, суды, тюрьмы) эти толстые книги я проглотил на одном дыхании – как детектив.

Каждый, читавший «В круге первом», знает, что посадили Копелева (в романе он – Рубин) «за сочувствие к противнику». Поводом для ареста стало его возмущение грабежами и насилием над гражданскими немцами при входе советских войск в Восточную Пруссию. Затем была череда судов, лагерей, тюрем, шарашек. Исключительная память, знание языков, общительность помогли Копелеву описать десятки людей, встреченных им на этом пути. Русских и немцев, власовцев и пленных, уголовников и политических, стукачей и белогвардейцев. В разговорах с ними – живая история двадцатого века. Некоторые места читать страшно и горько (глава про Пруссию меня глубоко поразила), другие эпизоды трогательны и даже смешны.

[...............]Копелев фиксирует свой невеселый опыт подробно, будто пишет в тот же день – и тем интересней читать, - эффект полного погружения. Он предельно откровенен, не ханжа и не пытается хорошо выглядеть. Честно пишет, когда трусил или был глуп. Пишет даже про свои лагерные романы. Главы о его работе лагерным лекарем хочется выделить в отдельную повесть - причудливую реинкарнацию булгаковских «Записок юного врача» в другом измерении.

Из части про шарашку («Утоли моя печали») я с удивлением узнал, что вся история со звонком дипломата в американское посольство – документальная правда. Зато линия Нержина дальше всего от судьбы настоящего АИС. Например, из шарашки в лагерь его перевели не за отказ работать над проектом (работал – и очень успешно), а за критику проектов начальства.

Истовый коммунист Копелев прошел длинный мучительный путь разочарования пока не «убедился, что уже не способен шагать ни в каком строю». Поучительно и, увы, снова актуально читать о том, какие конструкции может строить для самого себя умный и совестливый человек, чтобы находить оправдания злу, отлично зная, что это зло, понимая всю окружающую его ложь. «Историческая необходимость»,«оправданность конечной цели»... Удивительный человек – он называл свою судьбу счастливой. Потому что участвовал в одних преступлениях (в тридцатые помогал отнимать хлеб у крестьян), но тюрьмой был избавлен от соучастия в других. Потому что все-таки прозрел. И успел еще многое сделать. Страстный, неординарный, неудобный. После реабилитации он помогал диссидентам, снова стал опальным, был лишен советского гражданства.

В Кельне, где Копелев прожил остаток жизни, его – германиста и гуманиста – почти боготворили. Узнавали на улицах, приглашали на телевидение, считали своим. Недавно там появилась улица его имени. А у нас… Если Советский Cоюз его отверг и с ним воевал, то новая Россия им просто не заинтересовалась. Приехал один раз в девяностых, получил предложение издаваться за свой счет, отказался и уехал навсегда. Не нужен, значит не нужен.

А мне вот кажется, что тот, кому книги Льва Копелева покажутся скучными, совсем не интересуется ни людьми, ни историей страны, в которой он живет.

------
"Хранить вечно" и "Утоли моя печали" можно скачать, например, здесь и здесь


kopelev