July 12th, 2015

melancholy

(no subject)

Заметил, что общим местом становится такой взгляд на самых известных "лагерных" писателей: был безупречный герой, гений, новый Дант etc Шаламов и был хитрец, делец и коньюнктурщик Солженицын. Литература первого - настоящее, литература второго - фальшак. В доказательство всегда приводят резкие слова Шаламова о Солженицыне из его дневников и неотправленных писем. На это мне всегда хочется ответить так:

[так]

1. Если оценку Солженицына Шаламовым мы признаем главным критерием, давайте читать все. Например, такое:

"Повесть — как стихи — в ней все совершенно, все целесообразно. Каждая строка, каждая сцена, каждая характеристика настолько лаконична, умна, тонка и глубока, что я думаю, что «Новый мир» с самого начала своего существования ничего столь цельного, столь сильного не печатал.<...> Позвольте поздравить Вас, себя, тысячи оставшихся в живых и сотни тысяч умерших (если не миллионы), ведь они живут тоже с этой поистине удивительной повестью"

Это оценка Шаламовым "Одного дня Ивана Денисовича" (из письма 1962 г). Таких панегириков Солженицыну я больше не читал ни у кого. Через два года в другом письме он добавляет:

"Комитет по Ленинским премиям не может, просто не может, не назвать Вашу повесть — «Иван Денисович» — лучшее что есть в советской литературе, в русской литературе за десятки лет".

Тут можно сказать, что восторг Шаламова был связан с ощущением прорыва и надежды от этой публикации, а уж потом он фальшивого Солженицына раскусил. Тогда читаем письма дальше:

"Это — значительнейшая вещь, которой может гордиться любой писатель мира. Примите запоздалые, но самые высокие мои похвалы. Великолепен сам замысел, архитектура, задачи (если можно так расставить слова). Дать геологический разрез советского общества с самого верха до самого низа — от Сталина до Спиридона"

Это уже Шаламов пишет про роман "В круге первом", 1965 г.

2. Да, Шаламов впоследствии дал уничтожающие характеристики Солженицыну, но он очень резко высказывался и о других людях, например о Е. Гинзбург, авторе "Крутого маршрута", он отозвался так:

"Мемуар обличает фальшивого насквозь человека, беспринципного карьериста, сочинившего свои «воспоминания» с далеко идущими целями".

В позднейшей переписке есть теплое письмо Шаламову от Гинзбург и другие свидетельства, что свое мнение о ней он поменял. Что это нам говорит? Да то, что Шаламов несмотря на свои, несомненно, самые высокие моральные качества, бывал и категоричным, резким, несправедливым. Этим трудно попрекать человека с его судьбой, но и считать его слова априори нравственным приговором тоже не следует (да и чьи-либо еще слова - тоже).

3. Про "дельца".

Это правда, что у Солженицына пространство компромисса было гораздо шире, чем у Шаламова. В частности, он принимал в расчет параметр "напечатают - не напечатают" и подвергал цензуре некоторые свои вещи. Во взаимоотношениях с редакторами, властью был расчетливым стратегом. Где-то смело стоял до конца, но где-то хитрил. Давал он соответствующие советы и Шаламову, чем вызвал неприятие последнего.

Плохо это? С одной стороны, да, и очевидно почему. С другой стороны, нет, потому что официально печататься тогда было важно. Если бы того же "Ивана Денисовича" не напечатали, не было бы такого прорыва в литературе и обществе (а окошко-то вскоре закрыли). Не было бы и тысяч писем от других заключенных, которые получал Солженицын. Эти письма-свидетельства легли в основу "Архипелага", который тоже бы без них не состоялся. Не состоялся бы "Архипелаг" - не было бы огромного мирового резонанса (вызвавшего, в свою очередь, новый поток свидетельств узников ГУЛАГа), умерли бы многие люди, так и оставив свой бесценный опыт при себе. Может быть надо порадоваться, что Солженицын умел и мог эффективно себя "пробить"?

Итог, по-моему, такой. Спасибо, что они были оба - такие разные. Один описал шарашки и особлагеря, другой - истребительную Колыму. Один скомпоновал воспоминания многих в один могучий труд, другой никогда бы не взял на себя такую работу. Один показал, как лагерь может не сломать, другой продемонстрировал, как лагерь ломает. Один смог сделать тему ГУЛАГа гласной, другой, выжив в аду, описал его со всей безжалостностью бескомпромиссного человека.

И не стоит, вытаскивая из долгих и сложных взаимоотношений двух больших писателей и великих людей только их размолвку, использовать слова одного из них для уничижения другого.