Tags: Слуцкий

Vero

Трещинно-сердечное

Вспомнил, что Борис Слуцкий давным-давно предчувствовал "окей бумера"!

* * *

Кто еще только маленький,
кто уже молодой,
кто еще молодой,
кто уже моложавый,
кто уже вовсе седой и ржавый,
выбеленный,
вымотанный
бедой.

Ручьи вливаются в речки,
речки — в реки.
Реки вливаются в океаны-моря
в то время, как старые древние греки
юным древним грекам завидуют и не зря.

Дед, на людной улице ведущий за руку внука,
объясняет внуку, но его наука
старше, даже, наверно, древнее,
но не вернее,
чем веселое и счастливое
знание молодежи,
и внук, послушав,
говорит: «Ну и что же?»
Vero

Слуцкий of the day

Иду домой с собрания:
окончилось как раз.
Мурлычу то, что ранее
мурлыкалось не раз —

свободы не объявят
и денег не дадут,
надуют и заставят
кричать, что не надут.

Ну что ж, иной заботой
душа давно полна.
Деньгами и свободой
не тешится она.
Vero

Актуальная аппроприация из любимого поэта

Белые рощи корчуют,
Белые в виллах пируют,
Белые черных линчуют,
Белые прибыль воруют.

Белые люди лихие,
К горю чужому глухие:
Ишачит Лерой на плантации,
Гребет мистер Палмер дотации.

Я всё это слышал с детства,
Нынче дряхлеет тело,
Но никуда не деться
От криков: расистский белый!

Не угнетавши ни разу,
Не линчевавши ни разу,
Ношу в себе, как заразу,
Жестокую эту расу.

Жил я в трудах и неге,
Чтоб говорили нелживо:
"Белым – все привилегии,
Ценности их фальшивы!"
Vero

Встроенностное

Очередной раз пришел в голову один из запомнившихся стихов Бориса Слуцкого:

Collapse )

И вот на этот раз что подумалось: это ведь очень самойловское стихотворение – и по ритму, и по тому, как ритм ведет слова, и как размер держит образность, и смысл вполне самойловский, с этаким рефлексивным извивом. И далее пофантазировалось: если бы его действительно написал Самойлов, то вполне вероятно, что оно бы признавалось у него одним из хрестоматийных, программных и по прочим статьям краеугольных. А у Слуцкого прошло стороной, как косой дождь. Все-таки контекст важная штука, скажу я вам.
Vero

Слуцкий of the day

Хочется живому жить да жить.
Жить до самой смерти, даже позже.
Смерть до самой смерти отложить
и сказать ей нагло: ну и что же.

Завтрашние новости хочу
услыхать и обсудить с соседом,
чрево ублажить хочу обедом
и душой к чужой душе лечу.

Все кино хочу я досмотреть,
прежде чем залечь в сырой могиле.
Не хочу, чтоб в некрологе смерть
преждевременной определили.

Предпочту, чтоб молодой наглец
мне в глаза сказать решился:
что ты все живешь?
Совсем зажился!
Хоть бы кончился ты, наконец.
Vero

Слуцкий of the day

Прощание

Добро и Зло сидят за столом.
Добро уходит, и Зло встаёт.
(Мне кажется, я получил талон
На яблоко, что познанье даёт.)

Добро надевает мятый картуз.
Фуражка форменная на Зле.
(Мне кажется – с плеч моих сняли груз
И нет неясности на всей земле.)

Я слышу, как громко глаголет Зло:
– На этот раз тебе повезло.–
И руку протягивает Добру
И слышит в ответ: – Не беру.

Зло не разжимает сведённых губ.
Добро разевает дырявый рот,
Где сломанный зуб и выбитый зуб,
Руина зубов встаёт.

Оно разевает рот и потом
Улыбается этим ртом.
И счастье охватывает меня:
Я дожил до этого дня.
Vero

Слуцкий of the day

1954. После реабилитации

Гамарнику, НачПУРККА, по чину
не улицу, не площадь, а – бульвар.
А почему? По-видимому, причина
в том, что он жизнь удачно оборвал:

в Сокольниках. Он знал – за ним придут.
Гамарник был особенно толковый.
И вспомнил лес, что ветерком продут,
весёлый, подмосковный, пустяковый.

Гамарник был подтянут, и высок,
и знаменит умом и бородою.
Ему ли встать казанской сиротою
перед судом?
Он выстрелил в висок.

Но прежде он – в Сокольники! – сказал.
Шофёр рванулся, получив заданье.
А в будни утром лес был пуст, как зал,
зал заседанья, после заседанья.

Член партии с шестнадцатого года,
короткую отбрасывая тень,
шагал по травам, думал, что погода
хорошая
в его последний день.

Шофёр сидел в машине, развалясь:
хозяин бледен, видимо, болеет.
А то, что месит сапогами грязь,
так он сапог, наверно, не жалеет.

Погода занимала их тогда.
История – совсем не занимала.
Та, что Гамарника с доски снимала
как пешку
и бросала в никуда.

Последнее, что видел комиссар
во время той прогулки бесконечной:
какой-то лист зелёный нависал,
какой-то сук желтел остроконечный.

Поэтому-то двадцать лет спустя
большой бульвар навек вручили Яну:
чтоб веселилось в зелени дитя,
чтоб в древонасажденьях – ни изъяну,

чтоб лист зелёный нависал везде,
чтоб сук желтел и птицы чтоб вещали.
И чтобы люди шли туда в беде
и важные поступки совершали.
Aruba

Слуцкий of the day

СЕБАСТЬЯН

Сплю в обнимку с пленным эсэсовцем,
мне известным уже три месяца,
Себастьяном Барбье.
На ничейной земле, в проломе
замка старого, на соломе,
в обгорелом лежим тряпье.

До того мы оба устали,
что анкеты наши — детали
незначительные в той большой,
в той инстанции грандиозной,
окончательной и серьезной,
что зовется судьбой и душой.

До того мы устали оба,
от сугроба и до сугроба
целый день пробродив напролет,
до того мы с ним утомились,
что пришли и сразу свалились.
Я прилег. Он рядом прилег.

Верю я его антифашизму
или нет — ни силы, ни жизни
ни на что. Только б спать и спать.
Я проснусь. Я вскочу среди ночи —
Себастьян храпит что есть мочи.
Я заваливаюсь опять.

Я немедленно спать заваливаюсь.
Тотчас в сон глубокий проваливаюсь.
Сон — о Дне Победы, где пьян
от вина и от счастья полного
до полуночи, да, до полночи
он ликует со мной, Себастьян.
Aruba

100 лет Слуцкому

Один из двух-трех моих субъективно самых-самых, чьи стихи всегда наготове.

***

Завяжи меня узелком на платке.
Подержи меня в крепкой руке.
Положи меня в темь, в тишину и в тень,
На худой конец и про черный день.

Я – ржавый гвоздь, что идет на гроба.
Я сгожусь судьбине, а не судьбе.
Покуда обильны твои хлеба,
Зачем я тебе?

Collapse )
Aruba

Слуцкий of the day

Четвертый анекдот

За три факта, за три анекдота
вынут пулеметчика из дота,
вытащат, рассудят и засудят.
Это было, это есть и будет.

За три анекдота, за три факта
с примененьем разума и такта,
с примененьем чувства и закона
уберут его из батальона.

За три анекдота, факта за три
никогда ему не видеть завтра.
Ои теперь не сеет и не пашет,
анекдот четвертый не расскажет.

Я когда-то думал всё уладить,
целый мир облагородить,
трибуналы навсегда отвадить
за три факта человека гробить.

Я теперь мечтаю, как о пире
духа, чтобы меньше убивали.
Чтобы не за три, а за четыре
анекдота со свету сживали.