Мява (_mjawa) wrote,
Мява
_mjawa

"Три Аннушки"

Еще одна сказка из "Бабушкиных янтарей". Тоже "про жизнь". А еще - про творчество. И про волшебство домашних куколок тоже. :)



Не в городе, а в селе, не в улице, а в переулке жили были два брата – Кондрат и Игнат. И дедушка и отец у них горшечным делом занимались, а по наследству это ремесло и к Кондрату с Игнатом перешло.

Делали Кондрат с Игнатом всякую глиняную посуду и в ближних селах на базарах ее продавали. Старший брат Кондрат, конечно, хозяином считался – вся забота на нем лежала, от него и распоряжение шло. Знал Кондрат, в какое время какая посуда хозяйкам требуется, когда и на что на базарах спрос бывает. Как подходит пора коровам телиться, он побольше молочных горшков на базар вывозит. К полотью и к сенокосу, а тем более к жнитву он кувшинов и жбанов наготовит, ведь людям надо с собой в поле кваску или водицы брать. Ну, а осенью, когда хлеба с полей уберут и всякую овощь с огородов снимут, у хозяек самая стряпня пойдет – и солят, и варят, и парят, и жарят. В эту пору на чашки-плошки, на всякие корчажки большой бор бывает. А уж печной горшок круглый год требуется, потому что щи да кашу, пищу нашу, каждый день варить приходится.

Кондратову посуду на базарах не обегали, знали его за доброго мастера – уж он какую нибудь кособокую или косоротую посудину на базар не вывезет – себя срамить не станет. И действительно, работал аккуратно. И от младшего брата того же требовал.

А младший брат Игнат не только от старшего брательника не отставал, а еще и почище его сработает – и крепко, и гладко, да еще разными причудами разукрасит. Какие он расчудесные кувшины выделывал, залюбуешься! По горлышку выведет мелкий узорчик – елочки, да зубчики, да волнистые полосы, а по пузу распишет, как говорится, петухами курами, разными фигурами. Для любителей, по заказу, он даже именные кувшины делал.

С кувшинов Игнат на другое перешел, начал детские игрушки из глины лепить – всяких коней, гусей лебедей, петушков да курочек. А потом и за куклы принялся.

Кондрат сам причудами не занимался, но младшему брату не запрещал. Однажды, перед ярмаркой, даже сам наказал:

– Давай-ка, – говорит, – брат Игнаша, наделай ка подостаточней этой разной детской забавы. Ярмарка большая будет, такой товар тоже хорошо разойдется.

А Игнат этому делу и рад. Закончил он горшки, сколько ему полагалось, и принялся игрушки лепить. Много их наделал. А обливу пустил и красную, и зеленую, и желтую с белизной, и красную с желтизной. Обжигал сам, старшего брата и близко к печи не подпускал.

И вот все у Игната готово. Расставил он в избе по полу всю эту детскую забаву тут тебе и соловья-свистульки, и петушки зубчатые гребешки, и лебеди с лебедятами, и уточки с утятами, и кони – шея дугой, грива волной, хвост трубой. А уж куклы!.. Ну что это за куклы – прямо загляденье! Барыни в шляпах, платья на них до долу, с оборками и разными подборками. Ну мастер был! Ведь эти фасоны и всякие фестоны надо выделать.

А одну куклу Игнат вылепил на особицу – не барыня, а вроде крестьяночка: в сарафане, при фартучке, платочком повязана, по спине коса вьется, на шее бусы. А из под сарафана лапоточки виднеются.

Нечего говорить, хороши у Игната куклы задались. Уж на что Кондрат на похвалу скуп, и тот прихвалил.

– Очень, – говорит, – такую работу одобряю – барыни форменные. Вот, – говорит, – на базар такая кукла и требуется.
А крестьяночку не одобрил:
– Эту, – говорит, – Оксюту деревенскую зачем лепил, столько времени потратил? На такую никто не позарится. Это для ярмарки вовсе бы и не надо.

Игнат сперва смутился, а потом отшутился.
– Звать, – говорит, – ее не Оксютой, а Анютой. И она, – говорит, – у меня непродажная, не для базару припасена, а для домашности.

И вот стали собираться на ярмарку. С вечера товар в фуру уложили, соломой переложили. А утром, чуть рассветало, отправились. Кондрат лошадь тронул, со двора съезжает, а Игнат в избу воротился – куклу–крестьяночку на полочку поставить, из возу вытащил, не взял ее на ярмарку. Вошел он, а Кондратова жена Марья по избе мечется.

– Ах, ах, не метёно, не прибрано, посуда немыта, вода не принесена… С этой, – говорит, – вашей укладкой не успела в избе прибрать… А вечером корова придет, подоить некому…

Вовсе Марья расстроилась. Говорит: – Что теперь делать? Или дома оставаться, или какую домовницу позвать?
А Игнат так это шуткой и сказал:
– Да ведь вот оставляем домовницу – Аннушку. Приберет в избе. А до коров ты и сама воротишься – тут близко.

Марье охота на ярмарке побывать, и она на все рукой махнула:
– Ладно, – говорит, – с ярмарки воротимся, хоть ночью, а уберусь как-нибудь.

Заперли они избу на замок и пошли. Вскоре и Кондрата с возом догнали, он не далёко уехал, ведь горшки то не рысью возят, а шажком, да и то лошадь придерживают.

Долго ли, скоро ли ехали, а к началу торга явились в это большое село. Товар с воза сняли, расставили в горшечном ряду свои обливные чашки плошки, расписные кувшины. А детскую забаву, разные игрушки Кондрат отдельно выставил.

Народу на ярмарку собралось многое множество – люди пришли приехали кто с куплей, кто с продажей, кто на людей поглядеть, кто себя показать. Тут и споры, и разговоры, и катанье на карусели, и всякое веселье. Одно слово – ярмарка.

На всякий товар спрос был хороший, а Кондратовы горшки все до единого разошлись. И глиняные игрушки хорошо разобрали. Да и как было не брать – и так хороши, а лучше того Кондрат прихваливал:

– Эх, ребятенки, веселые глазенки! Купите петушка, поет по соловьиному. А вот конек, рыжий, как огонек, не бежит, а скачет. Цена пятак, отдал бы так, да больно деньги нужны. А вот куколка хороша – не барыня, а душа. Обливная, глазуреная, как жар горит, только не говорит. Кому уточку с утятами? Кому соловья? Не гляди, что глина, а было бы мило. Давайте подходите, товар глядите, за погляд денег не берем.

Один бедный старик все на игрушки завидовал, хотелось ему конька купить – внуку в гостинец. Две копейки давал:
– А больше, – говорит, – у меня, хоть вытряси, нет.

Не уступил Кондрат. А уж под конец ярмарки, когда у него только один конек от всего товару остался, он его старику и отдал:
– На, – говорит, – пользуйся так, коли не осилил за пятак. Тебе – внука повеселить, а нам чтобы с полной распродажей порожнем домой прикатать.

Кончилась ярмарка. Пока того другого покупали, пока собирались, невидаючи и вечер наступил. Домой приехали ночью.

Марья как порог переступила, так за веник ухватилась, а огонь засветила, глядит – что такое? – пол подметёный, посуда перемытая, на лавке ведра с водой – до краев полнехоньки.

– Ой, батюшки, да и корова то подоена и молоко процежено. Кто же у нас убирался?

Утром Марья одну соседку спрашивала, та говорит: «Нет, не заходила», другую спросила, и эта ничего не знает. Так и осталось – что тут было, что не было, никому не ведомо.

И вот с того дня так и повелось: все у Марьи ладится, будто дела сами делаются – все шито, все мыто, в избе чистёхонько, на дворе прибрано, у двора подметено. А Марья то за ворота выйдет с соседками посидеть, то днем отдохнуть приляжет.

Стали бабы спрашивать:
– Как это ты, Марьюшка, все дела переделать успеваешь?

А Марья шутница была, засмеется, да и скажет:
– Или не видали, у меня помощница то какая? Уж вдвоем то с Аннушкой мы все дела управим.

В шутку сказано, в шутку и принято. Все же про домовницу Аннушку многим стало известно.

Раз как то случилось Кондрату по каким то делам пойти в дальний конец села за речку. Воротился он оттуда и говорит:
– Ну, брат Игнат, видал я твою Аннушку.

У Игната даже и уши покраснели:
– Какую такую Аннушку? Моя Аннушка вон на полочке как стояла, так и стоит. Чего же ее не увидать?

Кондрат ему пальцем погрозил:
– Ты, – говорит, – мне зубы не заговаривай, они у меня не болят. Эту Аннушку я ежедень вижу, а вот сегодня и ту повидал, с которой ты эту вылепливал. Ну хороша девушка! Нечего сказать, хороша! Люди сказывают – очень работящая, заботливая. На все мастерица – что прясть, что ткать, что полоть, что жать. Ну чего же? Сватать, что ли, будем?

Игнат, конечно, этому делу обрадовался. А вот Марье такие слова поперек души пришли. Как начала она приговаривать:

– Да неужто парня с этой поры женить? И ему не вышли года, и невеста молода. Да или я у вас плохая хозяйка? Или у меня какие дела не деланы? Или вы у меня не обшиты, Не обмыты, не накормлены?

Взялась баба говорить – ее не переговоришь. Кондрат сначала только помалкивал, а потом примолвил:
– Пожалуй, верно, что рановато. Ну что же, годка два погодим… Не опоздано…

Так через Марью это дело и расстроилось.

Загоревал Игнат. Хоть и обещалась Аннушка два года ждать, а кто знает, как дело повернется? Родители могут приневолить – за другого отдадут. Всякое бывает… Досада берет Игната. И вот он думает: «Ну погоди, сделаю я этой Марье такое, что сорок раз спокается». И сделал – потайком взял эту домовницу Аннушку, отнес ее в тот конец, за речку, да и подарил той Аннушке, которую Кондрат только однажды видал.

С той поры Марьину скорость и спорость как ветром сдуло – опять она ни в чем успевать не стала. Пока печку топила, теленок отвязался, на чужой огород забежал. Пока за теленком гонялась, в печке щи укипели. Хватилась щи долить, а в ведре ни капли…

Шумит Марья:
– Тьфу ты, пропасть! Хоть разорвись, а везде не поспеешь…

Доглядела Марья, что Аннушки домовницы на полочке нет, спрашивает Игната:
– Куда это наша Аннушка подевалась? Игнат, будто спроста, говорит:
– А я почем знаю? Может, прогуляться пошла или куда в гости.

У Марьи дела пошли все хуже да хуже. Не стало в доме никакого порядка – не может Марья со всеми делами управиться.

Кое как зиму прозимовали, лето пролетовали, а осенью Марья сама заговорила:
– Ведь я вовсе из сил выбилась. Трудно мне одной. Давайте ка Игната женить.

Ну женить так женить. Посоветовались и пошли сватать. Усватали. Хоть и не с охотой, а все таки отдал отец свою Аннушку за безземельного горшечника Игната. Как водится, наварили пива и брага. И сыграли свадьбу.

Пир был, конечно, не на весь мир и даже не на все село, ну а на всю женихову и невестину родню, можно сказать, был пир. Как говорится – и я там была, но мед пиво не пила, – некогда было пить кушать, впору было на веселье глядеть да песни слушать.

На этом сказка кончается.

Сказка кончается, а быль начинается. Сказка была про старинные года, а быль будет про не очень давние.

С той поры, как горшечник Игнат на зареченской Аннушке женился, прошло времени примерно с полвека, другими словами – лет пятьдесят. Молодые за это время состарились, а малые повыросли. Многое в жизни переменилось, а самое главное – сама то жизнь совсем иной стала.

Было это в одном большом городе. А в каком городе – в Казани или в Рязани, в Саратове или в Ардатове, – уточнять не будем, потому что в наше время такое во всяком городе бывает.

И так в одном городе открыли выставку народного творчества. Для того эту выставку устроили, чтобы показать, какие в нашем народе искусники есть и чего они могут достигнуть даже без обучения, а только своей практикой – как говорится, самоучкой.

Ну и было же что посмотреть на выставке. Тут тебе и всякое рукоделье – и тканое, и браное, и плетеное, и вязаное, и вышивки всевозможные – и тамбуром, и крестиком, и гладью белой и разноцветной. Тут и картины очень живописные, масляными красками писанные, глядишь на картину – и будто перед тобой настоящий лес, и вода, и поля широкие. Тут и портреты, а на них люди как живые, ну вот вот заговорят. Тут тебе и различные фигуры, из дерева вырезанные. Ну чего чего на этой выставке не было! А под каждым изделием аккуратная такая бумажка приклеена, и на ней на машинке отпечатано – кто эту вещь делал, в каком селе, в каком колхозе.

А в одном месте, на виду, стол стоял, накрытый столешником, – красный, узорами бранный столешник, старинного тканья. Кисти у столешника тоже красные, чуть не до полу спускаются. На этом столе расставлены в ряд четыре глиняных изделия. Первое – горшок, ну обыкновенный печной горшок, в каком кашу варят. Рядом с этим горшком обливной кувшин, украшенный разными узорами. С кувшином рядом – кукла глиняная, тоже обливная. Интересная кукла! Изображает девушку – крестьяночку, на ней сарафан с фартучком, платочком повязана. Лапоточки из под сарафана виднеются. Одним словом – вся прежняя деревенская обряда показана. А рядом с этой куклой – тоже глиняное изделие и тоже изображает русскую крестьянку, только не старинных годов, а наших дней, – молодая колхозница. Взгляд озабоченный и такой решительный. Волосы из под платка немного выбились, и одна прядь почти до брови спустилась. В руках она держит уздечку. А на груди у нее медаль, какую многие колхозницы получили за свой доблестный труд на полях, это когда в Отечественную войну всеми силами фронту помогали. Вот такая колхозница.

На бумажках под горшком и кувшином отпечатано: «Работа мастера гончара Игнатия Ивановича Горшенина», и адрес указан – село такое то. Под обливной куклой так написано: «Аннушка домовница», глиняная кукла работы мастера гончара Игнатия Ивановича Горшенина». А под изображением колхозницы надпись такого содержания: «Молодая колхозница», работа скульптора самоучки Ивана Игнатьевича Горшенина, медфельдшера колхоза «Новый мир», село такое то», то есть, то же самое село, что и у отца, А на столешнике тоже обозначено, чья работа: «Анны Никаноровны Горшениной, матери молодого скульптора». Видали? Целое семейство искусников – отец, мать и сын.

На выставке, конечно, побывало много посетителей – и городские люди, и приезжие из сел. И кто бы ни зашел, все особенно интересовались этой «Молодой колхозницей», – до того хорошо она сделана. Ну как живая!

Вот однажды собралось около нее человек двенадцать – пятнадцать и с ними, как это в музеях и на выставках полагается, экскурсовод, который все объясняет и может ответить на вопросы. Этот экскурсовод начал рассказывать про старинного мастера гончара Игнатия Горшенина.

– Он, – говорит, – был не просто горшечник ремесленник, а человек одаренный, талантливый. Он, – говорит, – стремился такие красивые кувшины и игрушки выделывать, чтобы сердце радовалось. Вот, – говорит, – создавая эту куклу, он вложил в нее свою мечту о красоте и чистоте, о любви к труду и к жизни. И не случайно, – говорит, – в семье Горшейиных назвали эту куклу Аннушкой домовницей, она стояла в доме на почетном месте, и семейные считали, что при ней и в избе светлее и на сердце веселее, а все дела будто сами делаются…

А потом пошла речь про Игнатьева сына Ивана.
Экскурсовод рассказывал, как парень с малых лет отцу помогал горшки кувшины и детские игрушки делать. И ведь до чего дотошный был – не только по отцовским образчикам лепил, а и по своей выдумке. Когда в семилетке стал учиться, а потом в фельдшерский техникум перешел, все равно не бросил это глиняное дело – помогал отцу и сам приучался. Как экскурсовод объяснял, он от отца искусника и от матери рукодельницы такую способность по наследству принял, что мог красоту понимать и чувствовать. Работая с отцом, он приобрел навык в обращении с глиной, покорилась она его рукам – что задумает, то и вылепит. Достиг парень мастерства!

– Вот, – экскурсовод говорит, – перед вами «Молодая колхозница» – скульптура, прекрасно выполненная Иваном Игнатьевичем Горшениным. Эта работа говорит о его большом таланте.

Потом он стал объяснять, что в старое время в деревне талантливому человеку невозможно было развивать свои способности в полную силу. И ведь действительно, живя в деревне, какую культуру мог тогда видеть крестьянин? Научился грамоте – и то хорошо. А в наше время совсем по другому люди живут, хотя бы и в деревне: газеты и книги читают, радио слушают, кино смотрят. А случится человеку из сельской местности в город приехать, так он может и в театрах, и в музеях, и на выставках побывать, посмотреть, чего другие достигают. Пожалуйста! Это теперь всем доступно. Экскурсовод это так высказал:

– Знакомясь с образцами творчества, наши талантливые самоучки в своих работах могут приближаться к профессиональному искусству.

Тут один из посетителей спрашивает: – Значит, Иван Игнатьевич Горшенин специального образования по скульптурному делу не получил?

Экскурсовод отвечает:
– Нет. Не получил. В этом деле он самоучка, любитель, занимается этим в свободное от работы время.

И, конечно, все еще пристальнее стали рассматривать эту скульптуру. Один так отошел немножко, пригляделся издали и говорит:
– Как хорошо выражение лица передано! А другой говорит:
– Обратите внимание на руки – какая сила и красота.

А тот, любопытный, опять спрашивает:
– Интересно, – говорит, – узнать: почему он ее изобразил с уздечкой, а не с серпом или еще с чем, более близким женской работе и женской силе?
А другой, тоже из посетителей, ему так ответил:
– Это, – говорит, – совершенно ясно, почему. Он показывает колхозницу военного времени, когда наши женщины во всех работах мужчин заменяли – и пахали, и сеяли, и косили, и возили. Как это у поэта Исаковского сказано…

Кто то примолвил:
– «Какая безмерная тяжесть на женские плечи легла…»

– Вот именно – «какая безмерная тяжесть»! И как женщина все это переносила. Так вот это самое в лице выражено. А уздечка тут ни при чем, это дело второстепенное.

А любопытный опять с вопросом:

– Скажите, пожалуйста, чем объяснить сходство в чертах лица Аннушки домовницы и этой молодой колхозницы?

Интересно – что бы на это экскурсовод отвечать стал? Но тут подошел молодой человек… ну, как молодой, – лет тридцать или чуть побольше… очень скромный, одетый чистенько. До этого он в отдалении стоял и все прислушивался. Подошел он и говорит:

– Извините, что я вмешиваюсь в ваш разговор. Я – Иван Горшенин. Это моя работа, и мне хочется объяснить, почему получилось такое сходство. Мой отец, когда лепил куклу, держал в памяти образ любимой девушки Аннушки. Потом он женился на ней – это моя мать. А я лепил «Молодую колхозницу» со своей сестры, а она на мать очень похожа. Вот отчего получилось сходство.

А тут находился очень пожилой человек, совсем седой и в очках. Наверно, пенсионер какой нибудь. Он сейчас же эти слова по своему повернул:

– Так, так, – говорит, – значит, сия Аннушка – домовница доводится как бы мамашей «Молодой колхознице»?

Иван Игнатьевич чуточку призадумался – видать, тоже по своему эти слова прикинул – и отвечает:

– Да, – говорит, – ваше замечание совершенно правильное. Кукла, действительно, сыграла большую роль в моей жизни. Именно она пробудила во мне интерес сначала к отцовскому делу, а потом и стремление к самостоятельному творчеству.

Тут все стали спрашивать молодого скульптора – как у него зародилась мысль изобразить такую колхозницу. И он рассказал:

– Когда, – говорит, – я после войны возвратился домой, то нашел на нашей двери замок. И я пошел поискать кого нибудь. И первая, кого я встретил в колхозе, была моя сестра. Она тогда работала старшим конюхом. За шесть лет она очень изменилась, в ее лице появилось для меня новое – необыкновенное упорство и сила. Потом я это же замечал и у многих других колхозниц. А лицо сестры прямо таки врезалось мне в память, оно не давало мне покоя. И вот я попытался… ну, как бы это сказать?.. я попытался эту силу и настойчивость показать в своей скульптуре.

Кто то спросил его:
– Иван Игнатьевич, а ваших родителей уже нет?
Он отвечает:
– Мама жива. Старенькая, но еще работает. В огородной бригаде.

И опять раздается вопрос:
– Товарищ Горшенин, а как зовут вашу сестру? Товарищ Горшенин засмеялся и говорит:
– Представьте себе – тоже Аннушкой.

А.П.Анисимова (с)
Tags: Библиотека, Сказки
Subscribe

  • След когтя

    Когда 125 лет назад появился Монтигомо Ястребиный Коготь, никто еще не знал, какая удивительная судьба его ждет. Александр Аничкин, Париж В…

  • Балет "Клеопатра" 1908 года: невиданное чудо

    Вспоминаю дивные эскизы костюмов и декораций Л.Бакста этим летом. Оригинал взят у shakko.ru в Балет "Клеопатра" 1908…

  • ЧАС ПИК

    Наверное это сейчас поползет по фленте перепостами. Но я все равно оставлю это здесь, чтобы не потерялось. ЖЖ для такого - самый надежный ресурс...…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments