?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Взято у azraphel_

Слово и предмет: эльфы и гномы

Sigelhearwan., Ноденс, Фаулер, фантазия, волшебство, glamour... Если обнажить суть толкиновских верований от прикрывающей их академической осторожности, то ее можно будет вкратце выразить так: слово делает вещь аутентичной. Толкин полагал, и не просто полагал, а знал, что многие слова и словоформы делятся на два типа: первый тип - старые, nрадиционные, подлинные, второй - новые, неисторические, ошибочные. Исходя из этого, он сформулировал мнение, уже менее очевидное, но все-таки в высшей степени убедительное, что слова, которые принадлежат к первому типу, не только более «истинны», но и более интересны, чем те, которые принадлежат ко второму; первые заставляли считаться с собой на протяжении тысячелетий и обладали определенной внутренней непротиворечивостью, неважно, по отношению ли к законам «большой» реальности, или всего лишь реальности Малого Творения.
Это убеждение Толкина во многом объясняет неожиданные приступы скрупулезности, которые так часто на него находили. В 1954г. он впал в ярость, обнаружив, что корректор первого издания «Властелина Колец» с самыми наилучшими намерениями и в согласии с общепринятой английской практикой на всем протяжении книги изменил «dwarves» на «dwarfes», «dwаrvish» на «dwarfish», «elven» на «elfin» и т.д. Принимая во внимание исчисляемое сотнями количество правок (и стоимость корректуры), большинство писателей в такой ситуации махнули бы на все рукой и оставили бы текст как есть; однако Толкин потребовал восстановления всех первоначальных форм (ХК, с.217). В 1961г. издательство «Puffin Books» попыталось предпринять в тексте «Властелина Колец» примерно такие же исправления, и Толкин еще долго после этого на них ворчал (П., с.236). Для него важно было то, что даже в современном английском многие старые слова, которые кончаются на -f , можно отличить от новых по формам множественного числа: старые слова (или по крайней мере слова, принадлежащие к одной определенной группе в древнеанглийском языке) ведут себя как «hооf» («копыто») или «loaf» («буханка») и образуют множественное число по образцу «hооves», «loaves», а новые слова (на которые не оказали влияния звукоизменения древнеанглийского периода) просто добавляют окончание -s как в «proofs», «tiffs», «rebuffs». Поэтому написание «dwarfs» было для Толкина, с его острой, натренированной восприимчивостью, все равно что попытка обкорнать слово,
лишив его возраста и корней. За много лет до этого примерно такие же соображения заставили Якоба Гримма выкинуть из своего немецкого словаря слово «Elfen» как завезенное из Англии, и заменить его на исконную форму «Elben» (ко времени Гримма в немецком языке уже не использовавшуюся). Причины, приводимые Гриммом, почти дословно повторяют тот совет, который Толкин дает немецким переводчикам в своем «Руководстве для переводчиков»(с.164)(1).
Толкин недолюбливал слово «elfin» еще больше, чем форму «dwarfs», так как это слово представляет собой псевдосредневековое новоизобретение, принадлежащее лично Эдмунду Спенсеру(2), поэту, которого цитата из ОСА возвеличиваает как родоначальника современной литературы; поэту, чья первая поэма «Календарь пастуха» (1579г.) была снабжена, возможно, самым возмутительным комментарием из всех, какие Толкину только доводилось читать. В этом комментарии Спенсер утверждает, во-первых, что «ложное представление об эльфах (слово «эльфы» написано через -f- - М.К.). должно быть выкорчевано из людских сердец, поскольку на самом деле это якобы всего лишь искажение слова «гвельфы» (название итальянской политической партии), да и в любом случае эльфы - понятие чисто папистское, распространяемое «лысыми братчиками» (3) и выбритыми церковниками (4). Толкин, наверное, не знал, чему больше возмущаться: это утверждение задевало его честь сразу и как филолога, и как патриота, и как римокатолика(5)! В конечном счете этот комментарий, без сомнения,
только утвердил его в убеждении, что ошибочное современное правописание появилось в природе с легкой руки тупиц и людей чересчур самоуверенных.
Это убеждение имеет еще одно свидетельство в свою пользу - историю слова «fairy» («фея», «волшебное существо», «волшебное» как прилагательное, «Волшебная Страна» как название). ОСА, верный формальной стороне дела, сообщает что «fairy» - это и есть именно то слово, которое следует предпочитать всем остальным: «В современной литературе «эльф» - не более чем синоним слова «fairy», которое сегодня в значительной степени заместило слово «эльф» даже в диалектах». Вне зависимости от того, соответствует это последнее утверждение действительности или нет, Толкин знал, что в подобных случаях ОСА очень часто дает неверные сведения. Первая цитата, которую приводит ОСА в статье «fairy» (имеется в виду, что в этой цитате слово «fairy» имеет современный смысл) взята из Джона Гауэра, 1393г.: «Он выглядел так, как будто он был «fairy» (имеется в виду, что он выглядел как «волшебное существо»); однако в эссе «О волшебных сказках»(ПТБ, с.371) Толкин объясняет, что Гауэр имел в виду нечто совсем иное, а именно: «Выглядел так, как будто был родом из «faerie....», то есть, пришел из страны под названием «faerie», из волшебной страны. Немногим выше ОСА цитирует более ранний источник - поэму «Сэр Орфео». Это делается ради подтверждения того факта, что
слово «the fairy» может быть собирательным и означать «the fairy-folk» - «волшебный народ»: «Awey with the fayre sche was ynome», по-видимому, следует переводить как «Она была похищена волшебным народом». Толкин нигде этот вопрос открыто не комментирует, однако в его переводе «Сэра Орфео», опубликованном в 1975г., эта строчка передана правильно: «Она была похищена с помощью волшебства». В этом контексте «fayre» означает волшебство, то есть «glamour», «deceptio visus» («обман зрения»), в котором так искусны обитатели Волшебной Страны. (Fairy Land). Смысл этих наблюдений для Толкина, по-видимому, заключался в том, что они еще раз подтверждали: слово «fairy», каким мы его знаем, имеет гораздо более позднее происхождение, чем полагает ОСА. Более того, на самом-то деле это слово заимствованное, производное от французского «fee» («фея»), и на протяжении всей своей истории являлось для англоговорящих людей источником заблуждений и ошибок, благодаря которым возникло такое сложнообразование, как «fairy-tale» и «fairy-story» («волшебная сказка» и «волшебная история»)(6). Как констатирует Толкин в ОВС, оба понятия с самого начала были определены неточно, не несли в себе никакой информации и ассоциировались с такими литературными произведениями, как «Нимфидия» Драйтена(7), то есть были полностью чужды «Малому Творению», да и вообще не имели никакого отношения к искусству литературы. Хорошая литература начинается с правильных слов. В соответствии с этим принципом Толкин постепенно приучил себя не пользоваться формами типа «elfin», «dwarfish», «fairy», «gnome», а потом отказался и от слова «goblin» («гоблин»), хотя в ранних своих работах (до «Хоббита» и включительно) он ни одной из этих форм не брезговал(8). Что еще более важно, он начал подыскивать им замену и размышлять о том, какие именно понятия скрываются за этими словами и что они будут означать, если употреблять их, по его выражению, «лингвистически аутентично». Это «пересотворение» - творение на основе филологии - составляет самое сердце толкиновского «вымысла» (не путать с «вдохновением»); этим делом он занимался в течение всей жизни, и проследить, или реконструировать его продвижение вперед по этому пути сравнительно легко. Таким образом, не может быть особых сомнений по поводу того, что думал Толкин об эльфах английской и германской традиции. Он знал, с чего нужно начинать: древнеанглийское слово «lf» - предок современного слова, родственно древнескандинавскому «alfr», древневерхненемецкому «alp», и, если уж на то пошло, готскому «*albs» (до наших дней не дошедшему). Это слово встречается и в «Беовульфе», где эльфы
перечислены среди других потомков Каина - «eotenas ond ylfe ond orknea»., то есть «тролли, эльфы и демоны», а также в «Сэре Гавэйне и Зеленом Рыцаре», где участники сцены при дворе короля Артура довольно нервно описывают неожиданно появившегося в пиршественном зале семифутового зеленого великана с чудовищным топором как «aluish mon» (то есть, «сверхъестественное эльфийское существо»). Широкое распространение слова «эльфы» в пространстве и времени доказывает, что вера в таких существ, что бы они ни представляли собой на самом деле, была некогда повсеместной и восходит к тем незапамятным временам, когда предки англичан, германцев и норвежцев говорили на общем языке. Но в чем заключалась эта вера? Размышляя не столько над словом, сколько над понятием, Толкин должен был вскоре придти к заключению, что все «лингвистически аутентичные» рассказы об эльфах, откуда бы они не происходили, сходятся на том, что эльфов можно назвать существами парадоксальными, причем сразу с нескольких сторон. Во-первых, люди никогда толком не знали, какое место следует отвести эльфам на шкале между полюсами добра и зла. Автор «Беовульфа» говорит, что они «потомки первоубийцы Каина». С другой стороны, история, рассказанная в «Сэре Гавэйне», как бы намекает, что не так уж плохи эти эльфы - в конце концов, зеленый великан ведет честную игру и даже переигрывает сэра Гавэйна. Неоспоримо только одно - это существа очень страшные. Жертв (alfa-beot) им приносить не следует; на этом сходились все исландцы христианской эры. С другой стороны, надо полагать, эльфов никогда не помешает вовремя задобрить; если же этого не сделать, напоминали, возможно, друг другу англосаксы, то можно заработать «woeter lfadl» («болезнь водяного эльфа», водянка), или «lfsogoð a» - лунатизм. Широко распространено было верование в так называемую «эльфийскую стрелу»*1 , по ассоциации, с одной стороны, с кремневыми стрелами доисторических людей, а с другой стороны - с метафорическими стрелами диавольского искушения. Обе ассоциации объединяет одно: страх.
Однако страху сопутствует притягательность. У англосаксов было в ходу прилагательное «lfsskyne», имевшее положительный смысл – «эльфийски прекрасная» (о женщине). «Friðgem alfkone», говорили исландцы («Прекрасна как эльфийская дева»). Самые любимые и чаще всего рассказываемые истории об эльфах подчеркивают месмерическое очарование этих существ. Такова, например, история о «Верном Томасе из Хантльбэнка» (которому довелось увидеть «королеву прекрасной Эльфландии»), или о молодой женщине, которая сподобилась услышать эльфийские рога; и в том, и в другом случае непосредственная реакция человека одинакова - его «тянет к эльфам». Верный Томас пренебрегает всеми предостережениями, уходит за эльфийской королевой, семь лет не возвращается на землю, а вернувшись,
снова исчезает, едва заслышав ее зов (версия Вальтера Скотта). Средневековая поэма «Сир Лаунфал» оканчивается таким же радостным дезертирством. Однако если к эльфам убегает женщина, это вызывает больше подозрений. Леди Изабель из одноименной шотландской баллады с трудом удается спасти свою девственность и самое жизнь от эльфийского рыцаря-обманщика, которого она сама же себе на горе и вызвала. В «Истории женщины из Бата» Чосер отпускает ряд шуточек об эльфах и орденских братчиках; соль этих шуток в том, что последние, по мнению Чосера, все-таки более падки до молодых женщин, нежели эльфы, хотя репутация и у тех, и у других одинаково скверная. Таким образом, привлекательность и опасность смешиваются воедино. Интересно, что обычно
история типа «молодой человек/ эльфийская королева» кончается тем, что молодой человек впадает в отчаяние, но не потому, что его соблазнили, а потому, что бросили. Именно память о прежнем счастье, разочарование, утрата волшебства (glamour) заставляют Китсовского героя «бродить в одиночестве бледном»(9). Откуда в трезвой реальности могла появиться такая на первый взгляд противоречивая смесь страха и влечения, понять совсем нетрудно. Красота уже сама по себе опасна; именно это пытается объяснить Фарамиру(10) Сэм Гэмги(11) в «Двух Башнях»(12), когда Фарамир спрашивает его о том, кто такая Галадриэль(13), королева эльфов. Насчет «губительно. . не знаю», говорит Сэм («Властелин Колец», т.2, с.401), отвечая на в высшей степени точные слова Фарамира о том, что эльфийская владычица, по-видимому, «губительно прекрасна»: «Думаю, люди сами приносят в Лориэн свою беду, и, конечно, натыкаются на нее, на беду эту, раз уж она пришла туда вместе с ними. Владычицу, конечно, очень даже можно назвать опасной, хотя бы потому, что в ней столько силы! Иной об эту силу разобьется, как корабль о скалу, иной утонет, как хоббит, если его бросить в реку. Но скалу и реку винить трудно».
То же самое можно сказать о госпоже сира Лаунфала, или о даме Верного Томаса. Можно также догадаться, что отвергнутые жены и невесты, или мужья и отцы тех, кто поддался эльфийским чарам, расскажут об этих событиях совсем по-другому! «Ylfe» мгновенно угодят у них в одну категорию с Каином или Молохом. Но их версия, как не исходящая от непосредственных свидетелей, будет страдать предубежденностью (как, например, мнение об эльфах Боромира или Эомера с его всадниками («Властелин Колец», т.2 с.40.)(14). Сильная сторона толкиновских «воссозданий» в том, что они вбирают в себя все доступные свидетельства и пытаются объяснить как светлые, так и темные стороны общеизвестных легенд. Исследования, предубеждения, слухи и конфликтующие мнения, сталкиваясь, часто придают историям об эльфах и других расах особую глубину. Например, в Лотлориэне Толкин одновременно использует несколько различных идей об отношении эльфов ко времени. Большинство легенд сходится на том, что люди, вернувшиеся из эльфийской страны, теряют ориентацию во времени. Обычно им кажется, что за пределами эльфийской страны время течет в ускоренном темпе: три ночи в эльфийской стране равняются трем годам за ее пределами, а то и целому столетию. Однако иногда людям, наоборот, кажется, что снаружи время стоит, а внутри движется. В датской балладе «Elverhoj», или «Эльфийский холм», эльфийская дева поет:
Striden strom den stiltes clerved,
som forre var van at rinde;
de liden smaafiske i floden svam,
de legti med deres finne.
«Быстрый поток стоял в то время недвижно, тот, что прежде бежал
бегом; маленькие рыбки, которые в нем плавали, играли плавниками во
времени».(15). Могут ли противоречия в легендах служить опровержением этих легенд? Толкин полагал, что противоречия скорее указывают на то свойство реальности, которое К.С.Льюис называл «неожиданностью»(16). В «Содружестве Кольца»(17)(сс.586-9) Толкин даже сделал специальное отступление, чтобы объяснить парадоксы эльфийского времени. Сэм полагает, что их пребывание в Лотлориэне, то есть, собственно говоря, внутри «эльфийского холма», могло продолжаться самое малое три ночи, но «не месяц же!». Что же, получается, время там не в счет?. Фродо соглашается с Сэмом, а Леголас уверяет, что с эльфийской точки зрения все гораздо сложнее: «Для эльфов мир движется так же, как для всех, с той только разницей, что для нас он одновременно мчится сломя голову и ползет как улитка. Нам кажется, что он мчится оттого, что сами эльфы почти не меняются, а все остальное безудержно уплывает мимо, и мы не можем не грустить об этом. А ползет оттого, что эльфы не считают бегущих лет, им этот счет не нужен. Мелькающие времена года - только легкая рябь, играющая на водах длинной реки». Слова Леголаса гармонизируют оба мотива – «ночи, которая длится год» и «потока, который стоит недвижно». В некотором смысле по отношению к чистому действию, к сюжету «Властелина Колец», комментарий Леголаса даже излишен. Однако вкупе со многими другими вставками, отступлениями, объяснениями и аллюзиями такие комментарии помогают поддерживать ощущение, что странное и привычное перемешаны между собой: вполне трезвые, разумные объяснения словно кружатся вокруг какого-то таинственного центра. Сам Толкин познакомился с этим чувством «перемешанности странного и привычного» в процессе долгих размышлений над литературными и филологическими загадками; это объясняет, почему он придавал такое большое значение последовательности и интонации*2 . Чтобы не предаваться многословию, можно сразу сказать, что примерно то же самое Толкин проделал со словом dwarves («гномы»). Это тоже древнее слово, достаточно сравнить его с древнеанглийским dweorh, древнескандинавским dvergr, древневерхненемецким twerg, готским *dwairgs и т.д. По-видимому, это слово в течение долгих периодов времени сосуществовало со словом «эльф», вызывая этим целый ряд недоразумений - взять хотя бы деление эльфов на «светлых», «серых» и «темных». Толкин никогда не забывал об этой классификации и в конце концов дал ей место в своих легендах, когда писал историю Эола («Сильмариллион»)(19). Еще интереснее присутствующий в различных источниках легкий намек на то, что в принципе рядом с гномами люди жить могут, а вот с эльфами - никогда, хотя и этот легкий намек обычно бывает замутнен общей враждебностью людей по отношению ко всем чуждым расам. В хорошо известной сказке из коллекции братьев Гримм семеро гномов оказывают Белоснежке помощь. А вот в сказке «Белоснежка и алая роза» (тоже из коллекции братьев Гримм) гном - герой сказки – сочетает богатство с черной неблагодарностью. Гномы напрямую ассоциируются с золотом и рудничным делом, это видно, например, в окрестностях «Гномьего Холма» (см. с.33, выше); часто встречается мотив расторгнутой сделки, например, в истории о том, как скандинавский бог Локи, хитро торгуясь на манер Порции из «Венецианского купца», так умело обошел гнома, с которым торговался, что в итоге отказался заплатить за свою голову, которую прозакладывал тому в споре, или о том, как Локи (опять Локи!) отобрал у гнома Андвари все его богатство, не исключая даже последнего рокового кольца, которое Андвари молил оставить ему(20). «Inter uos nemo loquitor, nisi corde doloso», - говорит гном в немецкой поэме XI столетия под названием «Ruodlieb». По тону эти слова враждебны, зато правдивы: «Никто из вас, людей, никогда не говорит от чистого сердца. Поэтому никто из вас долго не живет»... В «Хоббите» упоминаются, по разным поводам, и долголетие гномов, и их склонность вступать в споры по поводу выплаты долгов. Их поселения под горой тоже традиционны. Великая древнескандинавская поэма о конце света – «Voluspa» - ставит гномов в тесную связь с камнем: «stynia dvergr fyr steindurom» - «гномы стонут перед своими каменными дверями», говорится в ней. Снорри Стурлусон (которого можно назвать северным Лайамоном)(21) говорит, что они «вгрызаются в землю, как черви», а его исландские соотечественники с давних пор называли эхо «dvergmal», «гномьи разговоры». Родство между такими разведенными во времени и пространстве текстами, как «Младшая Эдда» Стурлусона (исландский язык, XIII столетие) и детские сказки братьев Гримм (немецкий язык, XIX столетие) в этом вопросе поистине удивительно и выражено так явно, что провоцирует на многие выводы. Толкин был не первым, кто это заметил, да и сами Гриммы говорили, что такие совпадения доказывают существование некого «первоначального единства», «des ursprunglichen Zusammenhangs»(22). Немецкое слово
«Zusammenhang» буквально означает «взаимосцепленность», «взаимозависимость». Примерно так же думал обо всем этом и Толкин; ведь как ни посмотри, явления существуют сами по себе, вне зависимости от того, как их интерпретируют ученые. Однако и в том, что касается эльфов, и в том, что касается гномов, важен еще один фактор, которому Толкин всегда придавал большое значение: это литературное искусство. Количество найденных и использованных им культурных соответствий было для него не так важно; такое впечатление, что наибольшее значение Толкин придавал отдельным поэмам, сказкам, фразам, образам, уделяя именно им больше всего внимания и используя их в качестве точек кристаллизации при описании целых рас и племен. Разумеется, пытаться идентифицировать, что именно легло в основу того или иного образа, было бы чистой спекуляцией, однако я лично предположил бы, что для толкинского образа эльфов такой ключевой точкой было описание королевской охоты в «Сэре Орфео», а для образа гномов - рассказ о «Hjaðningavik» («Вечной Битве») из Эдды Снорри Стурлусона. Из этих двух текстов легко вывести, соответственно, две характерные черты двух племен, которые можно назвать определяющими: эльфы – вечно ускользают от прямой встречи, гномов - мстительны. Начнем с той поэмы, которая несколько проще - с «Вечной Битвы». Вот о чем в ней говорится: был некогда король по имени Хегни. Была у него дочь по имени Хильдр. Однажды, когда король отсутствовал, Хильдр была похищена королем-пиратом по имени Хетинн (по некоторым версиям, он соблазнил Хильдр игрой на арфе). Хегни пустился в погоню и нагнал беглецов на Оркнеях, на острове под названием Хой. Хильдр попыталась примирить стороны и предупредила отца, что Хетинн готов к сражению. Хегни ответствовал дочери учтиво, но на мировую не пошел. Когда короли сблизились для сражения, Хетинн предпринял новую попытку помириться, более приемлемую и почтительную. Но Хегни отверг ее со словами: «Слишком поздно предложил ты мне мир, ибо я уже обнажил Даинслейф - меч, выкованный гномами. Меч этот, будучи вынут из ножен, не успокаивается, покуда не убьет кого-нибудь, а, нанося удар, никогда не отклоняется в сторону; и если он
кого-нибудь поцарапает, то эта рана не заживет уже никогда».
Хетинн, истый викинг, нимало не устрашенный этими словами, кричит в ответ, что, по его разумению, хорош любой меч, который верно служит своему владельцу, . и начинается битва. Она длится каждый день с утра до вечера, и каждый раз мужчины убивают друг друга, но каждую ночь Хильдр оживляет их с помощью колдовского искусства, и так будет продолжаться до конца света(23). Хорошо видно, что эта история повествует о не знающей сомнения гордости, которая, однако, из-за лаконизма в выражениях, свойственного героям, скрыта в подтексте. Смысл в том, что Хегни предпочитает вступить в сражение, нежели дать противнику повод думать, будто Хегни можно купить. Предмет, в котором воплощены эти гордость и
решимость - меч Даинслейф, «наследие Даина», клинок, выкованный гномами и не знающий жалости. Меч Тюрфинг из саги о Хейдреке, изданной Кристофером Толкином, практически не отличается от Даинслейфа - он выкован гномами, на нем лежит проклятие, он не знает жалости, становится причиной смертоубийства среди близких родственников и в итоге заслуживает горькой фразы. «...Помнить о нем будут вечно; зол рок Норн». Складывается впечатление, что Толкин, создавая своих гномов, обратил внимание именно на эти черты, наделил ими своих героев и подверг их дальнейшему развитию. Торину и его компании из .Хоббита. известны и жадность, и жажда мести. В центре рассказываемой во «Властелине Колец» истории гномов (Приложение А) стоит долгое и многоболезненное повествование о том, как истово Траин мстил за Трора(24), а сам Даин Железная Пята воплощает собой в толкиновском Средьземелье квинтэссенцию несгибаемого, честного, исполненного горечи и в целом какого-то злосчастного гномьего характера(25). Не будет преувеличением сказать, что, по всей вероятности, необходимое для создания гномов «вдохновение» (если противопоставить его более трудоемкому элементу «вымысла») Толкин черпал напрямую от Снорри Стурлусона, из «Вечной Битвы», истории о Даинслейфе, выкованном гномами. Как сказал бы сам Толкин, это была отправная точка воображения, или «точка возгорания» - нечто такое, чего, раз увидев или прочитав, уже не забудешь.
Что касается образа эльфов, то здесь для Толкина точкой возгорания были два-три десятка строчек из средневековой поэмы «Сэр Орфео», которая и сама по себе являет прекрасный образец алхимии искусства. В основе поэмы лежит обычная классическая история Орфея и Эвридики, но поэт XIV столетия (или какой-то его забытый предшественник) радикально изменил ее сразу в двух планах: во-первых, страна мертвых превратилась в страну эльфов, откуда является эльфийский король, чтобы похитить Даму Хейродис; во-вторых, Сэр Орфео, в отличие от своего классического прообраза, успешно завершает миссию и вызволяет жену, побеждая эльфийского короля с помощью двух сил - музыки и законов чести. Самое знаменитое и самое оригинальное место в поэме - это сцена, где Орфео подобно безумцу скитается в лесах, надеясь отыскать жену, и при этом то и дело встречает эльфов, но никак не может понять - галлюцинации это, призраки или реальные существа, находящиеся по ту сторону некоего призрачного барьера, за который Орфео проникнуть не может. Дословно эти строчки переводятся так:
«И в полдень, когда горячий свет лежал на листве и деревьях, /
часто видел он, как король волшебной страны со своей свитой/
выезжал в леса на охоту; / слышны были дальнее пение рогов, и
приглушенные крики,/ и лай собак, / но ни разу они не затравили и
не убили ни единого зверя, / и не видел он, куда они потом
исчезали»(SVPO, с.129-130).
Из этого отрывка многое запало Толкину в память. Такая же армия теней с охотничьими рогами, пение которых больше походит на эхо, следовала потом за Арагорном на пути от Тропы Мертвых(26); такое же «dim blowing of horns»*3 слышалось, когда мимо примолкших гномов, затерянных в Чернолесье (27) («Хоббит»), проносилась большая охота; в «Хоббите» дан также образ яростного, гордого, импульсивного, высокородного эльфийского короля, который поначалу заключает Торина и гномов в темницу, но в конце концов отпускает с миром даже Бильбо. Сильнее всего прочего, однако, эльфы ассоциируются с «глухоманью», с безлюдными местами - эта идея была подсказана Толкину англосаксонскими сложными словами типа «лесной эльф», «водяной эльф», «морской эльф» и т.д., а также с музыкой арфы, того самого инструмента, с помощью которого Сэр Орфео отвоевывает обратно свою жену. Толкин мог заметить особый смысл и в том, что в «Сэре Орфео» эльфы не только освобождают своего врага-арфиста из плена, но и награждают его, а в некоторых версиях «Вечной Битвы» гномий меч Даинслейф обрекает северного Орфея, Хьярранди, не просто на смерть, но на смерть вечно
повторяющуюся. В этих деталях, в этом столкновении стилей сразу дан весь конфликт двух рас, темпераменты которых так разительно отличаются друг от друга. Чем дальше прослеживаешь долги Толкина по отношению к древним текстам и фрагментам, тем яснее становится, как легко ему было обнаружить под хаотическими развалинами старинной северной поэзии и смысл и последовательность - стоило только копнуть поглубже. Рассказывая о другом Зачарованном Лесе, в котором разумные люди не видят ничего особенного, Шекспир говорит (акт V, сцена 1):
...в событьях этой ночи
Есть не одна игра воображенья.
Как странно изменились чувства их!
Мне кажется, что правда в этом есть.
Но все-таки как странно и чудесно!(28)

Profile

Мелькор
_lestar_
Лестар

Календарь

Декабрь 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Тэги

Разработано LiveJournal.com