?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

ИРТЫШ НА СНОСЯХ

ИРТЫШ НА СНОСЯХ

Говорят про весеннюю реку, что она «на сносях». Иртыш на сносях, Обь на сносях. Кто видел потемневшую и вздутую поверхность льда, кто ощущал это напряженное ожидание, тот поймет, почему. Узнавать о самочувствии реки, имеющей во чреве, приходят деревенские рыбаки на мыс, уже очистившийся от снега, светящийся издалека белобрысой, общипанной коровами прошлогодней травой. Река дышит со стоном, чернеют трещины во льду. Рыбаки смотрят на реку: скоро ли вскроется она, брюхатая большой водой и тоннами свежей рыбы. На сносях она, и скоро снесет ледяной покров, а потом окрепнет поток и обновит пойму, снося все на своем пути.
Когда река на сносях, обитателям труднодоступных населенных пунктов пора готовиться к «весновке» и в вынужденной неподвижности пережидать неизменно драматичную пору ледолома, ледохода и очищения реки.

«Чаю попьем, поговорим хоть...» — предлагает мне дядя Юра. Бензин в электрогенераторе закончился, поэтому вечер выдался тихий, задумчивый. Был бы бензин, он бы завел станцию и включил телевизор: «что в тишине-то сидеть». Телевизор бы орал, отгоняя тишину от избы. Тишина замерла бы в нескольких шагах, там, где начинаются заросли бузины и крапивы, незаметно переходящие в медвежью тайгу. Сумерки, только начавшие спускаться на реку, уже сгустились внутри избы. Мы пьем уже по четвертой чашке чая. Подходящий вечер для разговоров. Дядя Юра вспоминает истории из своей жизни, я слушаю.
«Итак, Иртыш был на сносях...» — началась очередная история. Зимник уже закрыли. Юру с напарником и полугодовым запасом продуктов забросили на базу по последнему льду. Как только начальник, отвозивший работников, уехал, мужики заскучали. Все было на базе: и тушенка и сгущенка. Но не было самого главного. И тогда напарник предложил авантюру: тут валяются какие-то ненужные трубы, надо их разрезать и отвезти в город. Сдадим цветмет — купим пару бутылок, посидим. Но ведь река вот-вот вскроется. С другой стороны — кто не рискует, тот, как говорится, не пьет… Сели в машину, поехали. Дорога по лесу была еще вполне нормальная, но, когда доехали до протоки, увидели воду поверх льда. Что делать? Ну не поворачивать же обратно. Или проедем, или не проедем, пятьдесят на пятьдесят. «Твоя была идея ехать, ты и решай» — говорит Юра напарнику. И он решил «А х...с ним», и махнул рукой. Погнали! Но, как только съехали на лед, машина остановилась и начала погружаться. Сначала мужики сидели в кабине и смотрели, как вешняя вода льется в нее ручьями. Потом взобрались на крышу машины. Потом решили, что х… с ней, с машиной, самим бы не утонуть, и стали пробираться к берегу…
Дядя Юра родился на реке Конде, я думала он манси (похож по облику — маленький, щупленький, корявенький), но нет, говорит, родители русские. У нас, говорит, в поселке в основном русские живут. В Конде темная торфяная вода, долгое летнее половодье стоит, пока вода не скатится в Иртыш. Глухая и лесная в верховьях и широченная ближе к устью, с морскими почти волнами. Поселок городского типа Кондинское доступен только по воде и по воздуху, потому облик его будто законсервировался со времен перестройки. Деревянные магазины с покосившимися блеклыми вывесками советского образца, бараки, лодки, ржавые мертвые катера, сваи, прогнивший пирс, розоватая северная вечерняя тишина над водой. Помню, мне пришлось ночевать там однажды, в ожидании судна, идущего по Конде вверх. Почему-то даже на пристани почти не было комаров, несмотря на сезон. «Пауты всех пожрали» — сообщила местная жительница.
«...Высадили с вертолета, на три дня, с «залавушками». Ну мы в них брагу поставили… Ну, вместо трех дней, пробыли там шесть» — это Юра рассказывает, как их послали тушить тайгу. Что за «залавушки» такие — никогда не слышала, какие-то емкости для воды, видимо, не для браги. По специальности Юра тракторист, работал в колхозе и был в целом доволен. «Правда, мама говорила: «зачем ты не пошел в гинекологи» — дядя Юра смеется — «был бы всегда в тепле и не болел»». В гинекологи? — думаю я — «зачем я не пошел в гомеопаты...», как в песне. Потом девяностые, как полагается «все рухнуло», пришлось вертеться и выживать: сначала рыбозаготовка, потом еще что-то, а потом тайга, тайга — без конца и края, труднодоступные ее глубины с комарами, медведями и не судоходными в межень речками, тот экологический пессимум, вдали от дорог и больших рыбных рек, куда на севере оказываются вытеснены наименее конкурентоспособные.
Вынырнув в очередной раз из трясин Кондинской низменности, что стоило немалых усилий, дядя Юра пристроился «поближе к цивилизации», ссылаясь на подорванное здоровье, и осел в районе слияния Оби и Иртыша, сменив за последние годы несколько работодателей. Когда он очутился у нас на Острове, в качестве сторожа научной базы, со своим хозяйством: черным пугливым кобелем Соболем и старым «бураном», то как-то сразу учредил в избе колоритный бардак таежного зимовья, где на липком от сладкого чая столе, среди хлебных крошек и вскрытых консервных банок, в творческом беспорядке валяются какие-то запчасти, батарейки и прочее, а у стены стоит лодочный мотор. Печка вечно не топленная, куда-то подевались все стулья, а на чем он спал было тоже не совсем понятно. Его способность игнорировать потребности тела меня поражали. Он даже почти не готовил себе еду, перебиваясь, по его же признанию, сладким крепким чаем с «наркотой». «Наркотой» же его была самая обычная сгущенка, которую он всасывал своим беззубым ртом со упоением ребенка или кота. Настоящую же наркоту он презирал, все сердце отдав браге.

«...Отмечали какой-то праздник на кордоне… а, мать поминали. Поставили брагу, пили три дня. Выхожу во двор, пьяный, по малой нужде. Слышу — пыхтение какое-то. Думаю, совсем свихнулся что-ли. А это медведь, тухлую рыбу ест, которую мы выбросили... Побежал в избу за ружьем, а мы все пьяные… (дальше воспоминания путаются). Через дня три брага кончилась, мы протрезвели. Опять медведь пришел к избе, уже другой. Встал на дыбы. Ну, стрельнул в грудь два раза (показывает на себе, куда стрельнули), он лег, свернулся как кошка, калачиком… Молча… А что он сделал-то? Тухлую рыбу ел, никого не трогал...»
Сама по себе тайга, кажется, дяде Юре особой радости не доставляет. Бывают лесные романтики — ценители туманов и запахов, или те, с которыми из каждого куста говорит Творец о самом главном. Но это все не про него. Спросила прямо: «почему в лесу работаешь?». Он говорит: «привык». Волей неволей приобрел опыт выживальщика, может спать без палатки и добывать себе пищу, но без особой необходимости из избы не выйдет и тишину лесную глушит звуками далекой «цивилизации»: пусть «дорожное радио» песни орет про счастливую, а чаще несчастную любовь, согревая душу человеческим хоть чем-то. А если совсем уж вдаль работа закинет, где от многоголосой густой тайги не спрятаться и в избе, у костра целый день понурив голову просидит, под плеск реки и крики лебедей куря одну за одной. Пустота… Тоска…. И взгляд тяжелый, медвежий, исподлобья. Не хватает чего-то...
Кстати, выпив, дядя Юра начинает заикаться. Чем сильнее опьянение — тем сильнее заикание. Это тем не удобно, что от начальства своего счастливого состояния никак не скроешь, и оттого бывает много проблем, даже с работы гонят. Как считает дядя Юра — совершенно несправедливо, потому что «ну выпил, ну что тут такого?» По моим наблюдениям, пьяный он делается дурак-дураком, называет меня «тетька Надька» и беспрерывно извиняется, а потом где-то падает и засыпает. Я уже не раз заступалась за него перед начальством. «Так может тебе не пить, а?»
«А как можно не пить? — спрашивает он с недоумением — Что тогда делать-то?»
Господи, а ведь правда, что делать-то? Я знаю много хороших и правильных слов, но я чую некую бездну, в которую они канут, и только пошатнут, быть может, зародившееся доверие. Иногда в разговоре с человеком ощущается потенциал взаимопонимания, а иногда — низкий, как в бане, закопченный потолок и проломить его не в моих силах. Я так оправдываю себя, но мне горько.
Спросила его про отца. Отца, говорит, в пьяной драке ножом зарезали, когда ему, Юрке, было десять лет. А мама инвалидом была, на ее пенсию жили.
Однажды зашла зачем-то в Юрину берлогу, пропахшую куревом и прокисшими в тазу тарелками. Из сумрачного неуюта избы, с тумбочки, заваленной запчастями и инструментами, на меня смотрела небольшая икона Богородицы, бережно прислоненная к стене.

Пока Иртыш и Обь «на сносях» — время опасное, острое. Тот момент, когда лодку уже готовят, но и нарту еще не убрали. В городе мужики говорят: зимнюю резину можно снимать только после того как вскроется река. Всем есть до большой реки дело, даже в городе, все прислушиваются к ее дыханию. Незадолго до этого за городом, где скоро вырвется на свободу вода, еще сияет море льда и снега и белые глянцевитые его волны вылизывает ставшее вдруг огромным северное солнце и лицо и глаза сгорают за несколько часов до болезненной красноты. С «буранов» снимают кожухи чтобы мотор не перегревался, им тяжело и жарко и, по хорошему, пора уже закрывать зимний речной путь, но смелые люди катаются до последнего «в цивилизацию» и обратно. Затариваться «на весну» дядя Юра предпочитает в маленьком магазинчике «Сияние севера». В городе появился новый супермаркет «Лента», но надо было видеть, как растерялся там наш мужичок-лесовичок, в своем парадном казенном камуфляже, с красным обветренным лицом. Бродил между витрин и глазел, словно разбуженная днем сова, а потом нашел девушку-консультантку и спросил застенчиво: «а есть тут у вас порошок обычный, ну, чтоб стирать?» «Весновка» — время все-таки бодрое, светлое, с первыми серыми воронами и стаями лебедей даже в одиноком ожидании ледохода есть шанс ожить, отогреться на теплом крылечке с кружкой чая, почесывая черного Соболя. Залюбуешься первой бабочкой, без бражки захмелеешь от кучевых облаков на голубом небе. Я так думаю.
Труднее пережить глухое предзимье, когда реки запираются до ледостава, а вокруг одинокая темная хмарь. В последний осенний рейс лодка от пристани отходит как маленький ледокол в холодное море, хрустя тонким ледком, затянувшим затон. Тем временем на лодочной буксируют к берегу понтоны. Иртыш и Обь еще свободны, но в переохлажденной воде уже зарождается шуга. Шуга — сгустки затвердевающей воды, слипшиеся в рыхлую массу кристаллики льда, плывет по течению реки со зловещим шорохом и шипением, образуя на поворотах «зажоры». Если выглянет солнце, еще достаточно высокое, чтобы ласково согреть человеческое лицо и расплавить мелкий снег на глинистом берегу, река кажется весенней, и будто шуга на воде— отголосок ледохода, а не предвестник ледостава. Но туча задвинет солнце, и в темную реку посыплется настоящий зимний снег, и прощайте тогда до крепкой зимы рыбалка и поездки в магазин за пузырем.
Ночами вдали светится красноватое зарево над «цивилизацией», где за каждым уютным желтым окном не смолкают дружеские беседы под звон стаканов, и до которой всего каких-то тридцать километров по многорукавной пойме двух огромных рек, заплетших маленький Остров сетью опасных проток и соров, отороченных редкими ивняками, как ресницами. Надо набраться терпения, пока вырастет и созреет лед, посеянный морозом. Грубый, зернистый как асфальт, местами прозрачный, как стенка аквариума, за которой затонувший стебель хвоща, замерзшие пузыри и жук-плавунец. Хрупкий слоистый лед, легко пробиваемый ногой до топкого ключа со ржавой водой. Молодой ледок, покрытый мохнатым инеем. Небольшие протоки быстро слепнут и затягиваются белым, но на поворотах еще чутко пульсируют. Темными мокрыми кругами расползаются следы сунувшейся на лед лисицы. Другие же до последнего ворочаются в своем глинистом ложе и рушат хрупкие забереги. Сильный мороз одолеет и успокоит даже огромную Обь, но это случится не сразу. Ледостав на большой реке не менее драматичен, чем ледоход. Следы последних рывков полузамерзшей реки — вспучивания льда и зловещие торосы, хрустальные изломы, между которыми будут лавировать снегоходы — останутся до весны. В какое-то очередное белесое утро кажется что ждать пока лед созреет уже нет никаких сил и человек идет заводить «буран».
В одну из таких «осеневок» дядя Юра и познакомился с «друганом Андрюхой». Произошло это так. В ту осень Юра работал на очередной базе (недалеко от нашего Острова), примостившейся у подножья Северной Горы, где Назым впадает в Обь, предварительно залив собой огромный сор. В город не попасть минуя Обь, а она еще слишком неверна была в тот момент, когда стало невмоготу. Казалось бы, на «осеневку» можно заранее запастись необходимым, в данном случае сгущенкой, куревом и алкоголем, но получалось у дядя Юры всегда так, что самые значимые припасы заканчивались в первые же дни. Поэтому он завел «буран» и выехал на слабый еще, но менее на вид зловещий лед Назыма, желая съездить в хантыйский поселок, расположенный выше по течению. Добраться до поселка ему, конечно, не удалось, потому как лед оказался рыхлым, и буран завяз далеко от берега, погружаясь в холодную жижу. Неизвестно, что было бы с дядей Юрой, если бы не проезжала мимо «подушка»: чудо техники, которому не страшен ни ледоход, ни ледостав. Капитаном «подушки» (судна на воздушной подушке) оказался отзывчивый парень Андрюха, который помог дяде Юре добраться до базы и снабдил сигаретами. С тех пор между ними завязалась дружба. Юра знал, когда рейс Андрюхи, и ждал «подушку», проходившую по Назыму мимо его избы. Друган привозил ему продукты, и иногда брал с собой на борт до поселка, прокатиться, развеяться, поболтать.

Один беззубый мужик принес другому беззубому мужику первую кедровую шишку (смолистую, с сизыми чешуйками) и с невинным видом протягивает —« на, погрызи!» Оба беззлобно и беззубо смеются.
—А где зубы-то?
—Тайга съела.
«Давай, Леня, поматеримся. Да ты, Надь, не обижайся, это только говорится так «поматеримся», на самом деле мы не будем ругаться, это только говорится так, правда, Леня?». И они «матерятся» о том, как вставные зубы Юрки упали в реку, когда он проверял сеть, он нырял за ними, но не нашел, и тому событию уж лет десять; о том, что по сравнению с хорошей брагой любая водка — гадость; о том, что Горбачев — поганец, все развалил...
Леня — худощавый загорелый мужик неопределенного возраста, со страшным интеллигентным лицом Петра Мамонова. Галантно жмет мне руку и сходу про себя рассказывает, что он потомок ссыльных и чернобыльский ликвидатор. Говорит много, ярко, сочно, но сбивчиво и быстро. Иногда он составлял дяде Юре компанию на Острове, но, в отличие от дяди Юры, был охоч не только до бесед, но и до физического труда. Когда у Лени выдавалась свободная минута, друзья садились на крылечке — курили, отмахивались от комаров, пили чай и очень ласково друг другу улыбались.
«Вот ты ж сама видишь, целый день я кручусь, кручусь, поесть даже не успеваю, а в итоге — ничего не сделано. Даже если трезвый» — разводит руками дядя Юра. Вроде как оправдывается. Работа не хитрая: заготовить дров, прибраться, выкосить траву, чтобы меньше было клещей возле жилья. Начальство Юрой не довольно, обвиняет его в саботаже, но меня, как помощник, он вполне устраивает. За время моей работы на Острове сменилось уже три сторожа: только я успеваю привыкнуть к человеку, как его уже выгоняют за безделье и пьянство.

Летом таежные мужики не расстаются с ружьем, постоянно ощущая близость «босого» (медведя). У босого есть лапища с когтями, способные снести человеку башку, и челюсти — способные эту башку расплющить как банку со сгущенкой. А у человека есть ружье, и без ружья человек в тайге — не человек... Зимой медведи дремлют где-то в недрах Острова, скорее всего в завалах старого гарельника. Весной, когда снег становится тяжелым и крупитчатым, они вылезают из сырой берлоги на свет, косматые и злые. Из уст в уста передается байка о том, как однажды в апреле здешний медведь от весенней злости просто так разодрал сидение на снегоходе. Первые дни медведи просто злы, но не голодны, ибо не окончательно еще проснулось нутро. Но последние запасы жира быстро таят, и желудок, размером с котел, начинает требовать наполнения. Медведи идут на проталины, на обсыхающие южные склоны, а к маю неминуемо появляются у стационара. Возятся в кустах бузины, затянувшей старые огороды бывшей хантыйской деревушки, беспокоя собак, принюхиваются: их влечет помойная яма. Прохаживаются возле лодок: пахнет рыбой. А когда приходит медведица с медвежатами, то их рев вселяет ужас в сердца даже людей бывалых. На Острове медведей жило несколько и мы всех знали в лицо, Остров был так мал, что разминуться с «хозяевами» было не просто.
В мои обязанности зоолога входил учет животных, в том числе и медведей и, по технике безопасности, для работы в лесу мне нужен был напарник. К моему удивлению, дядя Юра охотно взялся охранять меня от голодных июньских медведей, пока я проводила учеты, и даже таскал рюкзак с оборудованием. Это было тем более неожиданно, что один из «коллег» (к слову — коренной сибиряк), незадолго до того сказал мне прямо и честно: «лучше меня застрели сразу, а в лес к медведям я не пойду».
Дядя Юра из тех таежных мужиков, которые не умеют отличить по голосу тетерева от большой горлицы, но имеют древний инстинкт стрелять во все, что движется, обладают острым слухом и дальнозоркостью. В лесу идет тихо, как зверь, и замечает больше чем я, но знает только самое необходимое для пропитания. Годы работы в заказнике, кажется, только укрепили эту позицию. Мясо — лось, птица — копалуха, жир — барсук, а остальные детали животного мира тайги не заслуживают отдельного упоминания. Только медведь… Медведь — это «босой мужик», «хозяин», опасность в тайге, такая же как на большой воде вал (шторм). Однако, наши первые походы «к медведям» мне никогда не забыть.
Было так. Раннее росистое утро, идем по старой лесной дороге. В кедраче сумрачно, но комары все же не могут заглушить многоголосое птичье пение своим дружным воем. В колеях поднимается трава, на каждой травинке – по клещу. Вдруг метрах в пятидесяти видим средних размеров темного медведя, который дорогу уступать не собирается и спокойно приближается к нам. Дядя Юра вскидывает ружье, целится в медведя, я хватаю его за плечо и громко шепчу: «не стреляй-не стреляй-ну не стреляй же», но он меня не слушает, конечно, и раздается выстрел. Медведь останавливается... Второй, третий выстрел.... Медведь подскочил и рванул в лес. И тут дядя Юра, весь в пороховом дыму, спохватывается: «ой, надо ж было сначала сфотографировать его на телефон» (смартфон, в грязный экран которого дядя Юра тычит заскорузлыми пальцами — неожиданная деталь). Терпеливо напомнила, что мы здесь не для охоты на медведя, и ружье нам нужно только для самообороны. Он согласился и обещал больше в медведя не стрелять и всю оставшуюся дорогу сокрушался о том, что не сфотографировал мохнорылого на телефон, жадно всматривался в кедрач дальнозоркими глазами. На следующее утро шли там опять, я по привычке убежала вперед, дядя Юра чуть отставал, мы переговаривались громко, особо не таясь. Вдруг дядя Юра останавливает меня и говорит спокойно так: «медведь». Я прохожу немного назад и ищу глазами в лесной чаще, вдалеке... Вдруг темной массой поднимается совсем рядом, метрах в пяти от нас из глубокой ямы, в которой выедал припрятанные бурундуками кедровые орехи. Лапища с когтищами, башка с круглыми ушами, грязное, в мокрой глине, рыло. Морда недобрая выражает совершенно определенное хамское: «какого хрена вы тут шляетесь». И тут, как мне показалось, все произошло мгновенно и одновременно. Дядя Юра вскидывает ружье. Звучит выстрел. Медведь, подбрасывая толстый бурый зад, бежит в гущу леса и скрывается за ближним пригорочком. Дядя Юра бросается по следу «подранка». Однако, пыж валяется на тропе, шерсти и крови нет, а в кустах раздается хруст: медведь живой и здоровый за буреломом нетерпеливо прохаживается туда-сюда. Крепкие же нервы у этих зверюг. Накидываюсь на дядю Юру — « зачем стрелял?» Отвечает — «подумать не успел, так получилось, больше не буду». Ну что тут скажешь. Измеряю следы «босого» — и линейка в руках не дрожит (я испугаться не успела), и мы идем домой, и всю-то дорогу хохочем как дети или пьяные, наперебой описывая друг другу поднимающуюся из ямы медвежью рожу. Беда прошла рядом и даже не ожгла, но пробирает жуть: что если бы попал, ранил, не убил бы конечно, но раззадорил, и эти когтищи, лапищи эти… Безопаснее было бы мне без такой охраны, пожалуй.
«Ну ты приезжай, буду ждать тебя, к медведю пойдем! Может повезет, сфотографируем его на телефон!» — провожал меня дядя Юра на пристани и во весь рот улыбался. И я приезжала (работа же) и еще много раз ходили и медведей видели, но обошлось без стрельбы. В конце-концов дяде Юре наскучило таскать по жаре тяжелое ружье «вхолостую». «Ну, его» — говорит — «Что от него толку». А медведя сфотографировали как-то раз, но не того с харей и лапищами, а медвежонка-пестуна, который нежным светлым вечером переплывал протоку, называемую Исток.
И учеты барсуков делали, искали норы, ставили фотоловушки.
— Смотри, Юра, барсучья тропа!
— Они что из одного норника в другой в гости друг к другу ходят? Прям как химари.
— Химари?
— Ну, когда были леспромхозы, химари в бору живицу собирали. Обычно работали по двое: муж с женой. Когда сезон — сидят на своем участке, работают (химарят). Потом переключались на грибы, ягоды. А к концу сезона начинали с участка на участок тропинки протаптывать, ходить друг к другу в гости. То одни у себя брагу поставят, то другие. Так и ходили химари туда-сюда.

«Ну, с Богом» — говорил обычно дядя Юра, заводя «буран» или лодочный мотор. Я не слышала, чтобы он упоминал Бога в какой-то другой ситуации. Техника у него всегда была убитая, на которой никто больше ездить не мог. Лодочный мотор, хоть и японский, но со сломанным стартером, заводился обрывком веревки, которая до крови обдирала пальцы. Мотор завелся и зазвонил телефон: пробился как-то сигнал на большой воде. Звонил Андрюха-капитан: «Привет, Юрка, ты жив? Ты осторожнее будь. Да ничего, потом объясню».
В начале лета две большие реки и их многочисленные рукава вышли из берегов и слились в единую большую воду под большим синим небом. Говорят, если на Иртыше поднимается вал, то на Оби будет гладь. И наоборот. Редко бывает, что большая вода разлива как натянутая скатерть — без морщинки. Глаз вместить этого не может, будто краев нет. На дне пусть глина, ил, прошлогодние луговые травы, щуки, налимы и затонувшие лодки и может даже утопленники, но водная поверхность полна безоблачным ярком небом, смягчающимся к вечеру до нежно-сиреневого и гаснущим в дымке короткой белой ночи. Государственный праздник 12 июня выдался таким вот хорошим, тихим, синим, бескрайним. Из воды в пойме торчали только кромки береговых валов и небольшие островки, с места на место перелетали лебеди. Мне так чувствовалось, что в этом огромном синем просторе душа захлебывается. А глаз не оторвать — обманчивая простота. И откуда нам, северянам — медведям неотесанным, рыбинам зубастым — эта прохладная нежность, пронзительность и тонкость.
Потом Андрюха позвонил еще раз, и рассказал, в чем было дело. В честь праздника два товарища из города решили развеяться на природе: купли водки, сели на «подушку» и доехали до одного из островков. Но островок уже оказался занят другими двумя товарищами, у которых, кроме водки были еще шлюпка и ружье. Сели выпивать… Что было дальше никто толком не помнит, но один из мужиков скончался от огнестрельного ранения на месте; два других, захватив чужое ружье и шлюпку, растворились в речном просторе, а четвертый как-то смог связаться с полицией. После этого Андрюха, получив из полиции ориентировку, принялся звонить другану своему Юрке.
Трое суток те двое мотались по сияющему разливу под почти не заходящим северным солнцем, скрывались где-то в переплетении проток, но не выдержали, и, затопив у берегов Острова лодку и ружье, вышли голодные и измученные к базе, где их ждал предупрежденный уже дядя Юра...

Гляжу вот я на дядю Юру, и мерещится мне в нем что-то мифологическое. Таежный безбородый гном, речной сибирский вакх. Так он странен, например, со своей манерой черпать железной кружкой из-за борта лодки речную воду и пить ее, темную, словно пиво, отказываясь от чистой воды из бутылки: «у меня от чистой воды расстройство желудка». И шлепает круглый год в калошах на босу ногу, другой обуви не признает. В разгар летней жары сменил меховые калоши на простые, без подкладки. Чтобы спать ему не нужна ни подушка, ни простыня. Может быть даже и одеяла не нужно. И еды ему почти не нужно, вот мы едим уху из язя, а он отказывается. Не привык, говорит, обедать. «Я — говорит — лучше чаю». И сыплет в чашку семь ложек сахара.
Вот он отправляется проверять сети: сидит на носу шлюпки, поджав короткие ножки, поглаживает обломком весла шелковистое речное мелководье, медвежий взгляд уперев в пространство. Выруливает из затопленных ивовых кустов, а в это время невиданная радуга от Назыма до Иртыша встает двумя полукругами — в воде и в небе. Кажется, будто дядя Юра зародился как-то сам собой из этого приречного ивняка, вот прямо такой как сейчас: беззубый, с сигаретой, в калошах. Неужели же когда-то мама—живая, теплая, настоящая —носила его, Юрочку, на руках, кормила манной кашей, поднимала утром в детский садик его, еще не изведавшего лесной браги. А может не только мама, может и жена в его жизни была? И я осторожно как-то раз спросила.
«Жил с одной, хорошо, что детей не прижили и не расписались. Она, ну, как тебе сказать… Ненормальная она оказалась. А я сразу не понял: ругалась все время. Ну ладно, если пьяный приходил. Так и трезвый был, а она все равно орет, все ей не так. А потом совсем с ума сошла. В больницу ее положили, а она сбежала, бродяжничала где-то. Приезжал в поселок когда в последний раз, видел ее… Страшная стала такая, жалкая. А что приезжал-то домой? Памятник матери на могилу ставить...»

Есть, оказывается, такое русское слово — «падера», с ударением не первый слог. Употребляется в связи с плохой погодой на реке. Я спросила дядю Юру, что это такое. Он объяснил: падера — это когда ветер против течения и образуется крупная жесткая рябь, поверхность реки превращается в подобие стиральной доски. Когда падера, то на шлюпке «все кишки вытрясешь». «Падера — это значит — дерет. Ветер дерет реку против шерсти».
Ветер реку против шерсти дерет. Против шерсти — ветер — реку! Вот же, действительно, велик и могуч русский народный язык. Разговор этот происходил в лодке, на полном ходу, слава Богу, падеры не намечалось, но от шума мотора и ветра было плохо слышно. Дядя Юра и еще что-то говорил, во весь рот улыбаясь, вид у него был счастливый и бесшабашный. Солнце дробилась бликами в безобидной голубой ряби великой (без преувеличения) сибирской реки Оби.
Юра звонил другану Андрюхе, а тот не брал трубку. А потом оказалось что Андрюха умер. Молодой еще был, вот вдруг умер прямо на своей «подушке», там нашли его. Говорят: сердце. Не утонул, не убили. Сейчас так бывает, что у молодых — сердце. Дядя Юра растерянный такой: вот недавно еще был друган Андрюха, и нет его. Река сияет, ширится, а капитана нет.
А потом как-то все скомкалось. Вызывали дядю Юру в город, в контору, он приехал и забухал. Забухал и пропал в городке небольшом, приречном, где-то на каких-то квартирах гудел. Начальство негодовало. «А я, Надь, в церковь сходить хотел. А она же рядом с конторой — я побоялся, вдруг кто меня увидит, что я здесь». Это дядя Юра говорил, заикаясь и улыбаясь глупо и виновато. Было уже принято решение о его увольнении, на должность сторожа Острова появился новый кандидат. Но дядя Юра даже не забрал трудовую книжку: загуляв, он случайно, сам того не заметив, пропил чужие деньги, и решил, что безопаснее будет выключить телефон и исчезнуть, благо реки длинны и извилисты, широка тайга.

Есть падера, а есть — вал. Вал, это другое. Он не дерет, он просто валит тебя в пучину большой реки, и все. Падера до тошноты неприятна, а вал опасен, хотя это зависит от лодки. Волна длинная, но расстояние между гребнями как раз по длине как лодка, и она бухается туда, в эту водную яму, со всем своим живым содержимым, чтобы снова выскочить и бухнуться опять. Но если ехать медленно то волна поднимет и опустит почти ласково, качая над глубиной, над холодной рыбиной. В лодке я всегда стараюсь думать о серьезном: об иле и глубине, но бессмысленное детское восхищение чудом большой ожившей воды накатывает как та волна, смывая мысль...
Прошло время, новый сторож Острова оказался человеком основательным, аккуратным и почти непьющим. Он долго вычищал Юркину избу, как барсук нору после вторжения лисицы. Пожитки его тощие (какие-то засаленные шмотки и икона Богородицы) собрали и отправили почтой по месту прописки. А черный Соболь его еще раньше как-то сам собой пропал, оставив после себя такого же черного потомка, которого Леня прозвал Черномырдиным.
Когда, почти год спустя, я была на Острове в последний раз перед возвращением на родину, то увиделась там с Леней. Он был мне как-то особенно рад и дружелюбно улыбался черным беззубым ртом, страшный таежный интеллигент: «кстати, звонил недавно Юрка, привет тебе передавал. Все вспоминает, как вы к медведю тогда ходили, как он стрелял тогда, ха-ха. Да он не пропал, он на Конде опять, что ему сделается-то.

Comments

( 4 комментария — Оставить комментарий )
const0000
25 дек, 2017 20:50 (UTC)
жаль, редко пишешь.

спасибо :)

грустишь, похоже, по Сибири-то...
serglebedinsk
26 дек, 2017 10:57 (UTC)
Впору книжку выпускать)
ioanna_poula
30 дек, 2017 00:58 (UTC)
Рассказ очень хорошо написан, прямо как Астафьев какой-нибудь, или даже лучше, светлее. Впечатление остается надолго, и от природы, и от персонажа Персонаж очень узнаваемый, я видела таких людей. Пишите еще, Вас очень интересно читать!
( 4 комментария — Оставить комментарий )

Profile

секачи
_kusa_
Надежда Панкова (Куса)
я в Фейсбуке

Latest Month

Сентябрь 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      
Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner