секач один

ЧЕЛОВЕК-ЛОСЬ

Однажды я возвращалась в поселок заповедника поздно вечером. Шла по лесу в темноте без фонаря, быстрым шагом. Когда идешь целый день, в конце концов входишь в некий ритм, и ноги сами несут. Главное – не останавливаться, чтобы не чувствовать усталости. Идешь – слышишь свое дыхание и звуки леса, иногда лось проломится в кустах, шарахнется с ревом кабан. А тут вдруг из темноты человеческий, как будто, голос. Протяжный, надломленный.

– Кто там? Кто идет?

Меня жуть пробрала, я прибавила шагу.

– Кто там? Кто таааам?

Не сразу сообразила, да ноги мимо пронесли. В темноте на поляне стоял необитаемый уже старый кордон. Ни фонарика, ни свечки в окне. Кордон был в аварийном состоянии, и его обитателей – лесника Васю с больной женой– переселили, чуть не насильно, в поселок. Мистика какая-то, инфернальщина, и тьма глубокая вокруг, ноги чуют твердую песчаную дорогу, я почти бегу. Широкими шагами, как зверь. Голос в темноте растворился, я надеюсь, что он мне просто померещился, сердце успокоилось постепенно.

Потом, уже в поселке, я узнала, что жена лесника, больная женщина, которая и ходила-то с большим трудом, вернулась на кордон. Одна, опираясь на палку, прошла пятнадцать километров по лесу до дома. Наверное, она-то и кричала мне тогда, учуяла меня в темноте, звериным чутьем узнала по шагам человека.

Collapse )
секач один

ПРОПОВЕДНИК


На крыльце конторы, под табличкой «не курить», стоит некий мужчина, и вызывающе дымит в лицо проходящим. Выходит водитель Серега, на ходу доставая пачку сигарет:

– Петь, тут нельзя курить, пойдем за угол.

– Да пошел ты на…

Серега смеется, Петя с независимым видом затягивается.

Киваю Сереге, прохожу мимо курящего мужчины, слегка поежившись. 

В комнате, где отдыхают обычно водители и рабочие, я жду, когда все соберутся, чтобы ехать на остров. Мужики – заготавливать дрова, я, как научный сотрудник, на учет медведей. Коротая время, пьем чай с Женей. И вот заходит рабочий, который едет с нами, я его где-то видела, но не помню где. Представляется:

– Петр.

Наливает себе чай, очень крепкий. Руки в наколках. Смотрит на меня внимательно, будто прицеливается. И сходу, почти без предисловия, начинает:

– Вот мы тут пьем чай, живем внешней жизнью, а ведь никто не задумывается о том, что наш мир – это не только то, что мы видим. Ты когда-нибудь задумывалась об этом?

Я не успеваю ответить, как встревает Женя:

– Ну вот, проповедник, завел опять свою балалайку. Не умеешь ты, Петя, с девушками разговаривать. Лучше анекдот бы рассказал. Они любят, когда смешно...

– Нет-нет, продолжай, очень интересно, – улыбаюсь я. Женя смеется и машет руками.

– Вот, девушка меня понимает! – воскликнул Петр. – Понимает!

Глаза его сверкают воинственно.

– Ты когда-нибудь задумывалась о Боге?

– Да, – улыбаюсь снова.

Collapse )
рыба

ИМЕНИНЫ ВОДЫ

«…А водные источники, реки, моря и озёра – на работе Божией, они при исполнении, они на службе, и день Крещения – их день, их профессиональный праздник».

Прочитала чудесное поэтичное эссе отца Саввы Мажуко «Трепет воды» и пережила вновь первый свой трепет, связанный с Богом и его водой.
Крещение Господне – первый церковный праздник, который я приняла душой, а не головой только. Было это так: «крещенский» мороз сибирский, ветер, несущийся транзитом по широкой и пустой речной пойме, собирая складками снег, полируя его поверхность так, что по «корке надува» можно было ходить без лыж. Крестообразная прорубь, бутылочно-зеленый слом льда.
Великая река Иртыш – промерзший северный Иордан. Слабым, надтреснутым голосом затягивает епископ: «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи». Замерзающий хор подхватывает, но ветер силится задуть голоса, как свечи.
Под льдом угадывались упругие струи, темные течения, точащие берега. Стихия холодных рыб – налимов, щук, осклизлых, как старые бревна. Вода в «иордани» на глазах затягивалась ледяной пленкой. Под ней – опасная речная глубина, острая, обжигающая. Иртыш кажется мне медведем, затаившимся в берлоге. Таинственная и сложная, притягательная, как и вся природа земная – река.
Силюсь заглянуть в знакомую свою реку через окошечко-прорубь, но мешает народ, толпящийся на льду. Не может быть, не верится. Дикий мой Иртыш – и крест. Дремучая темная вода – и церковь?! Как это возможно, что мы делаем здесь?
Collapse )
секач один

БОБРОВЫЙ КОРДОН

ПЕНЬКИ

На заповедное озеро Уханское дороги не было, только «пеньки». Это даже не гать, это пунктир из склизких, погружающихся в болотную ржавь стволов и рыжих ольховых пней. С этих «пеньков», по которым мы тащили рюкзаки с резиновой лодкой и запасом еды на несколько дней, веслами отбиваясь от комаров, началась когда-то наша с Лешей (моим мужем) заповедная жизнь с водоемами ее и бобрами.
Это недра заповедника, которые трудно себе представить рядовому посетителю Брыкина Бора, фотографирующемуся под соснами «эстакады» на фоне излучины реки Пры. Водораздел, болотистая ложбина с блюдцами озер – наследием ледников. Самая ядреная Мещера юго-восточная, застойная древность которой не разбавлена динамичным духом речных пойм. У озер низкие топкие берега, и болота, протянувшие щупальца между сосновыми гривами, не благообразные сфагновые «мшары» Константина Паустовского, а настоящий «поганый олех», как тут зовут топкие черноольшаники. Это словечко «олех», мы, тогда только приехавшие из Москвы, впервые услышали от госинспектора Толи, провожавшего нас на озера. Он коренной мещеряк, потомственный «лесник», выросший в этом обходе при своем отце, среди комаров, крапивы и низинного торфа. Мы-то в раскатанных болотниках, а он идет в коротких резиновых сапогах, и ни разу не оступился. «Я на спор все эти «пеньки» бегом пробежал однажды» – говорит. «И как?» – восхищаюсь я. «Да, без проблем». Толя на ногах стоит крепко, даже если под ногами шершавое ольховое бревно и метры вязкого торфа.
Речку Черную, запруженную бобрами, переходили тогда по бревну. Черный омут с желтой кубышкой мне, тогдашней студентке-дипломнице, в самую душу глядел.
Удивительно, что ни «пеньки», ни переправа эта не смущали деревенских браконьеров, пытающихся (как правило, в пьяном виде) прорваться к заповедному озеру Уханскому, обеспечивая тем самым Толе работу. Одного такого как-то повстречали: пустые белесые глаза, через плечо автомобильная камера (плавсредство), в руке недопитая бутылка водки. Бодро покачиваясь шлепает по болоту, уворачиваясь от ольховых стволов. Крепкий мещерский народ, гибкий, как болотный ивняк, живучий, как корневище белокрыльника.
Недавно были там снова и поразились. Вместо бревна Толя организовал настоящий мост, который заканчивается покрашенным красной краской шлагбаумом, запертым на замок. Да такой шлагбаум, что пеший налегке еще как-то пролезет, а транспорт, включая даже велосипед, протащить нет никакой возможности. «Молодец, Толя» – подумали мы, перелезая шлагбаум. – «Вот что значит, настоящий хозяин». А дед тот с камерой и бутылкой пролезет, интересно? Да и жив ли он, лет пятнадцать с той поры прошло… И пеньки уже не те, что прежде.
Толя хозяйственный, как хороший бобр, его обход внушает уважение: просеки пропилены, мосты наведены, всюду разного рода шлагбаумы, а может где-то и шипы. Заехавших к нему научников из Брыкина Бора (а между нашим поселком и селом Лубяники пропасть километров в пятнадцать) он всегда привечает, старается накормить обедом и довезти на транспорте до какой-нибудь особо топкой пацины, чтобы было меньше пустого хода. Пустой ход любят только люди праздные, а на озеро Уханское ездят не гулять, а работать. Слово «пацина» я не смогла найти ни в одном словаре, но оно в ходу у наших инспекторов, и обозначает особенно топкое и мокрое место в олехе, где застревает трактор. «Лужа что ли?» – спрашиваю. «Да нет, какая лужа, пацина!». Ну ладно, пацина так пацина.
У каждого хорошего хозяина есть трактор. И у Толи есть. Как-то раз мы мудрили с логистикой, и решили забрасываться на озеро Уханское через Вещерки. Толя взялся довезти нас до «четвертой пацины». Рюкзаки сложили в ковш и поехали. Первую пацину проехали, вторую, третью… Вот и четвертая. «Проедем или не проедем?» – задумчиво произнес Толя. И прежде чем мы успели отреагировать на его вопрос, трактор ухнул в черную болотную жижу по самый ковш. «Не проехали…» Вылезать пришлось в затянутую ряской воду. Да уж, это не лужа, это именно что пацина. Болотная вода проникла в рюкзаки, пропитала спальники и хлеб. Мы с Лешей эвакуировались на один берег пацины, сухой солнечный бугор, а Толя на другой – и пошел в деревню за подмогой. Пока мы сушили вещи на бугре, долго еще слышали яростное рычание двух тракторов, тянущих из болота своего коллегу.

Collapse )
река

Сивера

Сивера – с ударением на последний слог. Названия урочищ часто звучат как песня, но это особенно волнует. Так бывает, когда к звучанию слова привяжется какое-то воспоминание. Ну Сивера и Сивера, а мне слышится что-то тревожное и острое, как мое первое, много лет назад, погружение в заповедную жизнь. Качественное погружение – сомкнулись над головой дубовые кроны. Наверное, навсегда.

Происходило это погружение у кордона Липовая гора. С одной стороны, река Ока, с ее шиповниковыми лугами, а с другой – стекающая в нее Пра, с кудрявыми звериными дубравами и лабиринтом староречий. Царство двух рек, весной разливающихся и вместе смыкающих воды вокруг «горы», на которой стоит кордон. Но сейчас вместо воды – травы. Жаркий июль.

Незабвенный Николай Иванович – старый лесник, хромоногий веселый дед, наставлял меня перед первым маршрутом по пойме Пры: «Сначала будет дорога через дубняк, я на тракторе прокатал. А потом – тропа. Хорошая тропа, натоптанная – вдоль всех стариц идет по буграм. Только не сбейся, а то уйдешь на Сивера, и там заплутаешь. Я как-то сам туда залез и еле выбрался! Травища выше головы, кочки во какие! Думал – там и останусь. Ноги сломишь. Хуже нет, чем забрести на Сивера!». А сам – так и сияет.

«А почему Сивера?» – я спрашиваю.
«Сивера? Ну, Сивера... Всегда так говорили. На севере, значит, если смотреть от реки. Гиблое место!» – щурится и смеется жизнелюбивый лесной дед, сухой и солнечный, как липовый цвет. Таким он мне вспоминается. Видя рвение ринуться в пойменное бездорожье, лесник уже почуял во мне единомышленника. Строго говоря, не лесник его должность называется в заповеднике теперь, а госинспектор. Но это слово к его вневременному облику как-то не шло.

Collapse )
река

ВЕЛИКОПОСТНАЯ РЕКА

Великий пост как поприще, как река. Каждый год река новая – незнакомая. Внимательно осматривать берега, вести путевой дневник.
– Помнишь, в детстве каждый весенний ручей был рекой (с ледяным дном), нес кораблики-щепки к морю. Смотри, под ногами у нас – две весенние колеи. В одной вода снеговая прозрачная – как твоя душа. А в другой мутная, с глиной – как моя.
– Нет, это твоя прозрачная.
*
Церковь переоделась в черное, преклонила колени. Сгустился смысл, натянулись сердечные провода. Я приклоняюсь к земле, к самой исконной глине.
А на ней – следы вепря и прошлогодни желудь. Как нанести их на карту Поста, куда их пристроить сейчас, внутри души моей?
*
У зарянки на грудке – заря, она расцветает в кустах, исчезает над куполом. А у златоглазок крылышки слюдяные, зеленоватые. Златоглазки усердные богомольцы, зарождаются в церкви, в цветочных горшках, ползут к благодати поближе. Позже к богомолью подключатся кивсяки, а на Троицу – муравьи.
А еще есть пауки – раскинули незримые сети (на златоглазок). Женщины моют углы, сметают тенета, но они возникают снова. Пауки зарождаются в церкви сами собой («из наших грехов» – мне подсказывают).
*
Пост-река, вот уже ледоход прошел тихо, без грохота. Струи, лодка, холод ночной, неуют, упование. Сколько осталось? Столько-то перекатов, столько-то плесов. Там, за мысом – Крестопоклонная…
Collapse )
секач один

По ту сторону реки

Акварель
Ходили гулять с собакой на реку вечером, в темноте. В поселке на некоторых домах еще висят новогодние гирлянды, но они уже никого не чаруют, потому что зимнюю сказку вытесняет подспудное предчувствие весны, которое волнительнее самой весны. Время между первой песней синицы и «барабанной дробью» дятла, которую ждем со дня на день.
Стояли на высоком берегу, пес вертелся рядом, валялся в снегу, а мы с М. смотрели за реку, над которой сгустились ночные тучи, набухшие, сырые, не зимние. М. говорит: «небо хоть и темное, но не гуашевое и не акриловое. Оно - акварельное, влажное и мягкое.»
- Вот бы волки сейчас завыли там, за рекой, - говорю я.
- Мне кажется, волчий вой не впишется в картину, он слишком густой, яркий. Не акварельный.
По ту сторону реки тяжелые с синим отливом тучи провисли до самого леса. Мы знаем, что за рекой наш заповедник, мы там бываем постоянно. Переходящий в дубраву ивняк, озера-старицы, на которых бобры живут, сосновая грива, надпойменная терраса, болотный массив. Но сейчас ничего не видно – все смазал непроглядный акварельный морок, темная таинственная тень. Нет отдельных стволов, ветвей, зверей – есть манящий и пугающий сгусток по ту сторону реки – потусторонний ночной мир, зачарованный, бесчеловечный. И река – светлой лентой, такая пограничная полоса.
- Как здорово и как страшно было бы оказаться сейчас там, - говорит М. - Я бы ни за что не пошла бы туда сейчас – человеком. А вот зверем – пошла бы.
Перешла бы реку и превратилась бы в акварельного кабана на четырех ногах, цветом, как дубовый ствол. Вышла бы на тот берег, принюхиваясь, приглядываясь, и сразу исчез бы страх. Расступилась бы густая жуть, из морока проявились бы безобидные и простые древесные стволы, кусты, а в кронах – спящие теплые птицы, и я бы почувствовала, как ходят под снегом бурозубки и полевки, как набухают желуди, добрые и круглые, в ожидании весны.
Collapse )
река

ИВНЯКИ И ОТМЕЛИ

Глядя на речные изгибы на карте, я думаю о том, что бобры, вводя исследователя в свой мир, могут многому его научить. Бобровый учет, это не только сбор научного материала, но и ежегодная «духовная практика». Эти звери, выбирая место для зимовки, совершенно не думают о том, как мы будет их находить и удобно ли нам будет добираться до их поселений.
Если осенью в Пре много воды, то речные маршруты проходим на моторной лодке, и тогда учетчики узнают все о злой ноябрьской воде. Она леденит дно лодки так, что в зимних бахилах за несколько часов ноги застывают до бесчувствия. Она становится непроглядной, свинцовой и чужой, хотя еще недавно купались в ней и радовались. Теперь — обжигает руки, пока вычерпываешь ее из лодки обрезком пластиковой бутылки. Река поздней осенью не в духе, как медведь перед залеганием в берлогу. У нее — ледостав, а тут мы, со своей лодкой. Ломаем тонкие забереги, тревожим засыпающую поверхность. После ясной звездной ночи в моторе перемерзает система охлаждения. Ледок звенит, переохлажденная вода собирается в кристаллические сгустки, и они плывут по течению, как чудовищные бесформенные медузы. И только бы не выпасть из лодки, пока ловишь красными руками бобровые погрызы, и так зуб на зуб не попадает.
Но если воды мало и на лодке не пройти — учетчик остается один на один с реалиями речных берегов, в подробностях познает их устройство, их философию. Прошлая осень была многоводной, нынешняя — сухая.
Ни что так ни учит смирению, как дикие речные берега.
Collapse )