А. Солженицын. Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни. 1973

Одна из особенностей русской истории, что в ней всегда, и до нынешнего времени, поддерживалась такая направленность злодеяний: в массовом виде и преимущественно мы причиняли их не вовне, а внутрь, не другим, а — своим же, себе самим. От наших бед больше всех и пострадали русские, украинцы да белорусы. Оттого и пробуждаясь к раскаянию, нам много вспоминать придётся внутреннего, в чём не укорят нас извне. Легко ли будет всё честно вспомнить — нам, утерявшим самое чувство правды? Мы, нынешнее старшее и среднее поколения, всю нашу жизнь только и брели и хлюпали зловонным болотом общества, основанного на насилии и лжи,— как же не замараться? Есть такие прирождённые ангелы — они как будто невесомы, они скользят как будто поверх этой жижи, нисколько в ней не утопая, даже касаясь ли стопами её поверхности? Каждый из нас встречал таких, их не десятеро и не сто на Россию, это — праведники, мы видели их, удивлялись («чудаки»), пользовались их добром, в хорошие минуты отвечали им тем же, они располагают,— и тут же погружались опять на нашу обречённую глубину. Мы брели кто по щиколотку (счастливцы), кто по колено, кто по пояс, кто и по горло, кому как приходилось в разное время и по особенностям натуры, а кто и вовсе погружался, лишь редкими пузырьками сохранившейся души ещё напоминая о себе на поверхности.

А общество — из кого же составлено, как не из нас? Это царство неправды, силы, бесполезности справедливого, неверия в доброе,— эта болотная жижа, она и была составлена из нас, из кого же другого? Мы привыкли, что надо подчиняться и лгать, иначе не проживёшь,— и в том воспитывали наших детей. Каждый из нас, если станет прожитую свою жизнь перебирать честно, без уловок, без упряток, вспомнит не один такой случай, когда притворился, что уши его не слышат крика о помощи, когда отвёл равнодушные глаза от умоляющего взора, сжёг чьи-то письма и фотографии, которые обязан был сохранить, забыл чьи-то фамилии и знакомство со вдовами, отвернулся от конвоируемых и, конечно же, всегда голосовал, вставал и аплодировал мерзости (хоть и в душе испытывая мерзость),— а как бы иначе уцелеть?

И если мы теперь жаждем — а мы, проясняется, жаждем — перейти наконец в общество справедливое, чистое, честное,— то каким же иным путём, как не избавясь от груза нашего прошлого, и только путём раскаяния, ибо виновны все и замараны все? Социально-экономическими преобразованиями, даже самыми мудрыми и угаданными, не перестроить царство всеобщей лжи в царство всеобщей правды: кубики не те.

А если прольются многие миллионы раскаяний, признаний и скорбей — пусть не все публичные, пусть между друзей и знающих тебя,— то всё вместе как же это и назвать, если не раскаянием национальным?

Но теряет раскаяние смысл, если на нём и обрывается: порыдать, да жить по-прежнему. Раскаяние есть открытие пути для новых отношений. Новых отношений — и между нациями.

Как всякое раскаяние, так и раскаяние нации предполагает возможность прощения со стороны обиженных. Но ожидать прощения, прежде того самим не настроившись простить,— невозможно. Путь взаимного раскаяния есть и путь взаимного прощения.

Кто — не виновен? Виновны — все. Но где-то должен быть пресечен бесконечный счёт обид, уж не сравнивая их по давности, по весу и по объёму жертв. Ни сроки, ни сила обид сравняться никогда не могут, ни между какими соседями. Но могут сравняться чувства раскаяния.

Картина такая мне нисколько не кажется идиллической, отвлечённой, не относящейся к современной ситуации. Напротив. Как нельзя построить хорошего общества при дурных отношениях между людьми, так и хорошего человечества не будет при дурных, затаённо-мстительных отношениях наций. И никакая позитивная внешняя политика и никакие ловчайшие усилия дипломатов так не договаривать договора, чтобы каждая сторона находила успокоение своей гордости, не заглушат семян раздора и не устранят новых и новых конфликтов.

Из прочитанного. Орхан Памук. Стамбул - город воспоминаний

Есть писатели, такие как Конрад, Набоков, Найпол, которые, сменив язык и культуру, покинув свой народ, родину, континент и даже влившись в другую цивилизацию, с успехом продолжают писать. И я знаю, что если их творческие силы только крепли от изгнания или скитаний, то я как писатель сформировался именно благодаря этой неразрывной связи со своим домом, улицей, городом, видом из моего окна. Такая привязанность к Стамбулу накладывает на характер человека отпечаток судьбы этого города.

Впечатления от фильма

Недавно посмотрел фильм Бортко по роману Достоевского "Идиот" - это довольно старый фильм, но раньше я его не видел. Возникло ощущение, которого не было при прочтении книги и характеризующее (как мне кажется) существенное свойство русского характера. А сформулировалось это свойство так - одновременно неслитное и нераздельное существование в русской душе и Рогожина и Мышкина. Юродство-страсть и юродство-безумие-святость. Разрушительное и саморазрушающее. Без преград и тормозов

Иван Ильин, русский философ, 1882-1954

Верим и знаем: придет час, и Россия восстанет из распада и унижения и начнет эпоху нового расцвета и нового величия. Но возродится она и расцветет лишь после того, как русские люди поймут, что спасение надо искать в качестве! Всмотритесь в пути и судьбы России, вдумайтесь в ее крушение и унижение. И вы увидите, что все основные затруднения ее были от объема и количества. На протяжении веков вся беда наша, вся опасность наша состояла в том, что судьба навязывала нам неисчерпаемое обилие - обилие пространств, племен и людей и не давала нам времени для того, чтобы проработать это обилие, овладеть им, извлечь из него скрытые силы и довести их до качественного расцвета. На протяжении своей истории Россия как бы задыхается в этой борьбе с объемом и количеством начиная с южных степей и кончая северными лесами; начиная от монгольских нашествий и кончая небывалым фронтом последней войны, начиная от ста шестидесяти племен и наречий и кончая аграрным перенаселением наших дней. Россия могла существовать, только втягивая, включая в себя это обилие, разбрасывая по нему свои силы и перенапрягаясь в этом разбрасывании; избывая одну беду для того, чтобы встречать другую, стучащуюся в ворота. И вечно опаздывая, отставая от соседей. Вот почему мы всегда были не готовы и шли на «авось», и «авосевы города стояли негорожены». Вот почему мы никогда не могли предусмотреть всех опасностей и привыкли утешаться успокоительным и беспечным «небось». Вот почему нам всегда было не до качества: хоть «как-нибудь», да «быть бы живу».

Русская душа и до сих пор еще не поняла и не осмыслила, какой соблазн, какую отраву она впитала в себя вместе с этой идеей бескачественного обилия и объема. Где то в глубине души у русского человека живет смутная, но твердая уверенность, что качество ему «не нужно»; что это - «заморские выдумки»; что при «нашем» обилии и при «нашей» даровитости мы без учения и без старания, без умения и без навыка «по-своему справимся» и даже «еще лучше выйдет».

Да, в нашей прошлой истории нам не хватало ни времени, ни сил на качество, на спокойную и сосредоточенную культуру; на взращивание и творческое оформление нашей природной даровитости, на воспитание и укрепление национального характера; на создание интенсивного, технически совершенного земледелия и промысла; на усовершенствование политической и бытовой организации жизни. И потому почти все, что мы создавали, мы создавали не культурой, а нашей первобытной, естественной даровитостью. И там, где западный европеец нередко извлекал многое из малого дара, в России и большая одаренность шла прахом.

Культивировать наше качество, наши душевные и естественные дары мы начали, строго говоря, лишь в девятнадцатом веке. Сто лет. Мы только успели начать; мы едва приступили к осмыслению и собиранию наших, как бы второпях создавшихся сокровищ; мы только успели опомниться и заговорить. И еще не научившись ценить качество, еще не осмыслив ни своего призвания, ни своих духовных сил, мы создали великое - и в слове, и в музыке, и в живописи, и в знании, мы начали создавать превосходное и в технике, и в промышленности, и в быту; и тут же, не умея ценить эти достижения, поспешили нигилистически отречься от них в толстовстве и в революции.

Отрывок из статьи в «Русском колоколе», N4, 1928

Юрий Нестеренко. Советы бывалого компьютерщика

Вопрос. У меня не хватает денег на новую мышку, и я хочу разогнать старую. Это можно сделать?

Ответ. Прежде всего нелишне будет напомнить, что всякий разгон - дело чреватое, и, следуя нашим советам, вы действуете на свой страх и риск. Но, в принципе, большинство мышей, выпущенных до 1999 года, успешно разгоняются. Следует, однако, учесть возможные побочные эффекты. Во-первых, во избежание пробуксовок рекомендуем поставить в мышь шипованную резину. Во-вторых, в разогнанной мыши из-за высокой частоты вращения шарика возникает сильный гироскопический эффект, препятствующий отклонению мыши от курса. При программировании или веб-серфинге это не помешает, а вот художнику, которому часто приходится водить мышь по кривой траектории, может создать проблемы. В-третьих, разогнанную мышь необходимо оснастить коробкой передач хотя бы на три скорости - иначе потери мощности сведут все выгоды от разгона фактически к нулю. Ну и, наконец, вам понадобится установить на мышь кулер, который будет отгонять запах горелой резины подальше от рабочего места.

Вопрос. Мой друг говорит, что винчестер должен крутиться без остановок, тогда от нагревания его емкость увеличивается. Это правда? Если да, то грозит ли выключение потерей данных?

Ответ. Нет, это неправда. Существует, правда, другой эффект, способный увеличить емкость винчестера: под действием центробежной силы данные постепенно смещаются к краю диска и уплотняются там, освобождая место в центральной зоне. Но такой прирост емкости незначителен, а использование этого эффекта требует сложного перепозиционирования головок, поэтому с ним предпочитают бороться. Современные высокоскоростные винчестеры ibm, например, при непрерывной работе периодически останавливаются на несколько секунд, чтобы данные вернулись на место.

Моя музыкальная история

В детстве (в школе) я играл в вокально-инструментальном ансамбле на бас-гитаре. Причем история возникновения ансамбля очень интересна. Классе в четвертом я увидел по телевизору выступление какой-то певицы и в сопровождающем её ансамбле был музыкант, который играл на диковинном инструменте, имеющем вид скрипки, но держалась она как гитара. Так я впервые увидел бас-гитару и буквально влюбился в нее за ее форму. Немного позже, классе в шестом мне попался под руки старый разбитый рояль. Помня о своей мечте, я вытащил из него все басовые струны, которые потом всюду таскал с собой. В девятом классе я наконец начал делать гитару своей мечты (чтобы было куда пристроить струны). А когда в комнанту зашла воспитательница (я учился в интернате), то соврал, что мы делаем гитары, чтобы создать свой ансамбль. Вранье моё оказалось столь заразительным, что мои товарищи по комнате срочно начали делать гитары. Поскольку все мы были техниками-конструкторами, то сделали их довольно быстро. Именно тогда я впервые узнал по ноты, про корень двенадцатой степени из двух, про удвоение частоты в октавах - короче, вся эта математика была для меня даже интереснее, чем музыка. Директор школы, который тоже купился на моё вранье, присмотрел нам музыканта-руководителя, который начал обучать нас азам нотной грамоты. Мои школьные товарищи до сих пор не могут без смеха вспоминать, как я разучивал свои партии водя пальцем сначала по нотам, а потом отсчитывая лады на гитаре - музыкальный слух у меня практически отсутствует. Тем не менее, наш ансамбль имел явный успех в школе и директор нами гордился.
После окончания школы, в соответствии с моим новым пристрастием - радиоэлектроникой, я загорелся новой идеей - сделать свой синтезатор - после того, как услышал "космическую" музыку в одном из кинофильмов. Сделал я этих синтезаторов несколько штук разных, каждый раз умиляясь удивительности получающихся звуков. Не знаю, сколько бы еще продолжалось моё увлечение синтезаторами, если бы не моя встреча с Устиновым и Ольшанским (это знаменитые гитаристы, изобретатели ГРАН-гитары). В разговоре с Устиновым я рассказал о своем увлечении. Его ответ был таким - "Знаете, в чем отличие синтезатора от живого инструмента? Если я нажму клавишу на синтезаторе, то звук будет длиться столько, сколько я захочу. А если дерну за струну - то звук обязательно закончится. Живое - оно потому и живое, что рождается и умирает - его нельзя продлить бесконечно". Эти слова настолько поразили меня, что синтезаторы я больше не делал, тем более, что с появлением персональных компьютеров синтезатор стал такой обыденностью, что это стало просто скучным (для тех кто не знает - все современные персональные компьютеры имеют зкуковую карту со встроенным синтезатором - от примитивной фазовой модуляции до сложного волнового синтеза).

Больше ничего. Ян Твардовский, перевод Андрея Базилевского

«Бог мой» написал он. И
зачеркнул подумав
настолько же мой насколько я
эгоист
Написал «Бог людей» но
прикусил язык вспомнив
что ещё есть ангелы и камни
похожие в снегу на зайцев
Наконец написал просто «Бог».
Больше ничего
И то написал слишком много

Откуда берутся взрослые?

В детстве меня страшно мучил этот вопрос. Откуда берутся дети - это я уже хорошо знал - их в капусте находят или аист приносит. А вот взрослые - загадка. Мне даже не приходила в голову такая жуткая мысль, что я когда-то сам стану взрослым

Д. Гранин. Месяц вверх ногами

Рядом с нашим отелем строился дом. Площадка была огорожена глухим забором, в заборе были пропилены квадратные окошечки. Я долго не мог понять их назначения. Иногда прохожие совали туда головы. Однажды я спросил у Моны Бренд, в чем тут дело.
— Видишь ли, сиднейцы ужасно любопытны. Раз есть забор, они обязательно хотят выяснить, что за забором. Кроме того, сиднейцы любят вмешиваться, подавать советы, поэтому для удобства сделали окошки. И надпись, видишь: «Для советчиков».

Д. Гранин. Месяц вверх ногами

Я фотографировал какаду, черных лебедей, лирохвостов, летучих белок, опоссумов, медвежастых вомбатов, смешную серенькую птичку, которую звали палач. Они все тут жили на свободе, почти естественной своей жизнью, так, как они жили тысячелетия до прихода белого человека. В заповеднике белый человек вел себя так, как должен был вести себя, если бы он был разумным существом. Он не хотел стрелять, гнаться, не дергал никого за хвост, не тыкал в морду сигаретой, не кидал в опоссумов камнями. Странная мысль занимала меня: может быть, есть смысл создавать побольше таких заповедников для воспитания людей. В заповедники привозят людей, и животные их там воспитывают, делают их людьми. Фауна Австралии самой природой приспособлена для воспитательной работы. Здесь нет хищников. Единственный хищник - динго, и то его считают одичалой домашней собакой, некогда привезенной сюда аборигенами.

Стоит увидеть блаженно-добрейшую физиономию коала, и становится ясно, что такие наивные, доверчивые чудаки могли появиться лишь в стране, не знающей хищников. Коала — маленький медвежонок, величиной с подушку, не больше. Целыми днями он висит на деревьях. Поест листьев эвкалипта и дремлет. Он презирает суету, всяческие стремления и поиски. Он всем доволен, лишь бы его не беспокоили, он величайший эпикуреец. Другие страны его не интересуют, и он добился своего: ни в одном зоосаде мира коала не бывает, поскольку он может питаться лишь определенным видом эвкалиптовых листьев.