Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Хуй

(no subject)

Забрёл сегодня от нечего делать в книжный магазин и несколько прихуел во-первых, от цен, а во-вторых, от того количества гавна, которым он завален.
Ни одной книги современного автора дешевле 250 рублей не видел. При том что по уровню этой литературы такие книги надо на вес продавать, как макулатуру. А вот Гоголь нынче идёт по 157 рублей, это если только один "Тарас Бульба", а если в комплекте с шестью рассказами - то целых 162.

Барщевский оказывается теперь тоже писатель про заек. Взял полистать, думал он там какую-то юридически-политологическую хрень загнёт, а там рОман. Да не один, целая полка заставлена.
Охренеть.

Зато обнаружил там в дальнем углу покрытого пылью Хокинга. Пришлось купить всё что было. Буду теперь расти над собой и образовательность повышать.
Хуй

Янковский

Последний Актёр старой советской школы.
Таких больше нет.

Люди поверхностные сразу вспоминают его Мюнхгаузена.
Люди помасштабнее - "двух товарищей" и "полёты".
"Полёты во сне и наяву" - тяжёлый фильм. Почти про меня. Я вообще не уверен, что хотя бы раз смотрел его от начала до конца, хотя частями смотрел всё.
"Служили два товарища" - хороший добротный фильм, в котором все звёзды тянули одеяло на себя. В результате получился отличный набор великолепно снятых и сыгранных эпизодов...

Так что сегодня буду пить и смотреть "Мюнхгаузена".

Жаль только, что рано вставать... Гаи не одобряет...
Хуй

Из раннего Пелевина

— У интеллигента, — сказал он с мрачной гримасой, — особенно у российского, который только и может жить на содержании, есть одна гнусная полудетская черта. Он никогда не боится нападать на то, что подсознательно кажется ему праведным и законным. Как ребенок, который не очень боится сделать зло своим родителям, потому что знает — дальше угла не поставят. Чужих людей он опасается больше. То же и с этим мерзким классом.
— Не вполне успеваю за вашей мыслью.
— Интеллигент, как бы он ни измывался над устоями империи, которая его породила, отлично знает, что в ней все-таки жив был нравственный закон.
— Вот как? Отчего?
— Да оттого, что если нравственный закон в ней был бы мертв, он никогда не посмел бы топтать ее устои ногами. Я вот перечитывал недавно Достоевского и, знаете, что подумал?
У меня непроизвольно дернулась щека.
— Что? — спросил я.
— Добро по своей природе всепрощающе. Подумайте, всех этих нынешних палачей раньше ссылали в сибирские села, где они целыми днями охотились на зайцев и рябчиков. Нет, интеллигент не боится топтать святыни. Интеллигент боится лишь одного — касаться темы зла и его корней, потому что справедливо полагает, что здесь его могут сразу выебать телеграфным столбом.
— Сильный образ.
— Со злом заигрывать приятно, — горячо продолжал Котовский, — риску никакого, а выгода очевидна. Вот откуда берется огромная армия добровольных подлецов, которые сознательно путают верх с низом и правое с левым, понимаете? Все эти расчетливые сутенеры духа, эти испитые Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные Кибальчичи, все эти...
— Понимаю.
Котовский отхлебнул шампанского.
— Кстати, Петр, — сказал он небрежно, — раз уж у нас об этом речь зашла. Я слышал, у вас был кокаин.