Федеративная Республика Червие (_dis_) wrote,
Федеративная Республика Червие
_dis_

Categories:

Солнцеворот повернут на Восток.

нашел статейку знатную.
про питерских неоязычников.
есь такой человек в питере - владимИр юрьевич голяков.
в 1994 году образовал неоязыческую школу русбоя "школа волка"
ясно дело туда устремились все ультраправые. весело было.
тогдашние скинхеды были не чета современным позорищам...
помимо русбоя, владимир занимался с нами историко-политической подготовкой
капища строили в купчино, секты громили...
веселое время было, да...
приезжали к нам в школу волка многие писаки - от невзорова и дебила стогова до сухачева и старика остромысла...
вот товарищ сухачев оказывается и нашкрябал эдакий обзор...



"ВОЛКИ": ПО ТУ СТОРОНУ ЧЕЛОВЕКА, МЕЖДУ БОГОМ И БЕСТИЕЙ

«Русская идея» как особая символическая констелляция в сегодняшней России имеет не столько и не в первую очередь собственно политическую значимость, скорее, на первое место стоит поставить ее экзистенциальное значение, фактически порождающее и легитимизирующее институты, дискурсы и т.п. Диапазон прочтения «Русской идеи» и ангажирования ею поразительно широк: от культурных и концептуальных интерпретаций до создание групп боевиков. Поэтому я хотел бы предложить рассмотрение весьма странного истолкования «Русской идеи», стоящего несколько особняком, но несущего в себе интенсивные и жесткие императивы, пронизывающие и захватывающие все измерения того, что мы называем человеческой жизнью. Эта аналитика является предварительным итогом, так называемого, case-study группы неоязычников в Санкт-Петербурге. Итак, начнем.

Был морозный вечер. В сгустившихся зимних сумерках на холме все еще прорисовывались очертания деревянных изваяний богов. И в это время раздался протяжный волчий вой. Напротив фигур богов, испещренных резными рунами, оперевшись на большой чурбан, покрытый волчьей шкурой стоял обнаженный до пояса человек, - "волк", а за его спиной полукругом рассыпалась "стая"...

Предложенное Вашему вниманию описание не является однако фрагментом историко-этнографических заметок о ритуале какого-нибудь уже давно исчезнувшего или обитающего в непроходимых дебрях племени. Этот обряд совершался (как впрочем, совершается поныне) в конце ХХ века в Петербурге. В банальном петербургском "спальном" районе стоит языческое капище, на котором для исполнения своих сакральных обрядов собираются "волки". Я понимаю, что все это, на первый взгляд, кажется странным, надуманным, искусственным и напоминает фольклорно-этнографическую симуляцию или просто так называемую 'combat play'. Именно так сначала и я воспринял информацию о волках.

Язычники в конце ХХ века в одном из самых европейских русских городов? Откуда они взялись? Что они делают в городе? Конечно, можно объявить их городскими сумасшедшими и тем самым представить как некое выражение социально-психической патологии.

Уже в первых своих контактах с "волками" я столкнулся с людьми, образ которых был весьма далек от образа, манеры поведения и мышления пациентов (и действительных, и потенциальных) психиатрических клиник. Это молодые люди, волевые, целеустремленные, до жестокости прагматичные, часто с хорошим образованием и высоким культурным уровнем. "Стаи" немногочисленны, и, по убеждению самих "волков", они не являются ни в коем случае политическими организациями. Казалось бы, все это сводит феномен "волков" к явной социальной невидимости и незначимости.

Однако все обстоит намного сложнее, и позже я начал понимать, что "волки" - это симптом, отсылающий к серьезным сдвигам в российской жизни. В Петербурге, Новгороде, Вологде, Костроме, Великих Луках существуют странные для человека конца ХХ в. группы, устанавливающие деревянных идолов, устраивающие сакральные ристалища и т.п. Многие наиболее активные члены различных националистических групп прошли инициацию в языческой "стае" Волков. Авторитет "вожака" волчьей стаи Владимира Голякова весьма высок среди петербургских националистов. Что позволило им занять такое положение и удерживать его сегодня? Сам Голяков говорит так:

"...В принципе, известно, вот именно, как движение "волков", в принципе, заметьте, авторитет у нас везде хороший, то есть нас уважают как, вот, вот, например, РОД не любит баркашовцев, а баркашовцы сейчас не любят венедов, а вот кого не спросишь - все за "волков", ну вот, то есть или ничего, то есть ничего они такого плохого про нас не говорят..."

И не просто "за волков", а в РОД'е [1] , в РНЕ [2] , в НРПР [3] , в НБП [4] - во всех более-менее имеющих политическое значение националистических группах, партиях, движениях есть "волки". Весьма характерно, что "волчьи стаи", я еще раз хочу отметить особенность, - это "стаи" молодых. Поэтому отбросим кодификацию "волков" как безумных и попробуем задаться вопросом: Что является условием возможности появления феномена, как его называет один из вожаков "волков", "славянского языческого фундаментализма" в России конца ХХ века? А с другой стороны, попытаемся прояснить, что фактически тематизируется язычеством или как язычество, иными словами, что поддерживает, удерживает, легитимизирует тему язычества. Предлагаемая аналитика основывается на серии свободных интервью, записей выступлений и разговоров 1995-1999 гг., полевое исследование проходило в 1995-1998 гг.

«Раз-очарование» [Entzauberung] российского мира

Последнее десятилетие можно было бы назвать "растянутым во времени" взрывом коммунистических символизмов. Однако этот взрыв, охвативший и временные, и пространственные разметки ударил по всем ресурсам, подпитывавшим нормативность, или более точно, номотетичность российской социальности. И здесь речь идет не только и не столько о деструкции собственно структур, сколько о том эффекте распада социальной нормативности структур, который заставляет "считаться с проблемой демонтажа, разрушения предшествующей номической структуры субъективной реальности" [5] ). При этом мы можем долго рассуждать о типах рациональности, знании, ментальности, сознании и т.п., однако остается совершенно непонятным, почему часто казалось бы весьма аргументированные рациональные концепции, предлагающие те или иные вполне рациональные стратегии поведения не срабатывают в действительности.

Парадокс заключается в том, что проводится весьма тщательная аналитика, но аналитика "объективных" размерностей, на деле исключающая какие-либо формы ангажированности, инвестиций, связанности с Я как событием.

Поэтому я склонен считать, что все упирается в действительность Я, людей, которые являются не просто материалом для "революций", "реформ" и т.п., а "оживляют", воплощают, о-существляют, саботируют, разрушают, блокируют "идеи, "мировоззрения", "идеологии". Иными словами, все упирается в феномен Я, который выполняет роль и гилетики, и адресата, и преобразователя, и генератора событийных рядов социальной жизни. Фактически, ключевым для понимания развертывания для тех или иных стратегий сознания, связывающих и связанных с Я, является феномен идентичности, без которого опыт сознания, восприятия, поступка оказывается просто лишенным укореннености в мире, иначе говоря, в подвешенным состоянии. Такое исключение Я из действительности имплицитно предполагает достаточно аморфного носителя и адресата сознательных "посланий" - народ, нация и т.п. Для того чтобы получить хотя бы ориентировочное представление о тех событиях и тех процессах, последовавших за ними, следует втянуть в аналитику именно те феноменальные ряды, которые позволяют увидеть способы, модусы и формы сцепления и взаимопроникновения различного рода трансиндивидуальных структурностей и институций с жизненными мирами людей. Тема идентичности артикулируется как проблема стиля, модусов связанности Я с различными структурностями социальной жизни, связь жизненных миров с социальной трансиндивидуальной действительностью.

Кризис идентичности начинается именно тогда, когда жизненный опыт, жизненные миры становятся несоразмерными социальным структурным процессам. Особенно отчетлив этот кризис в ситуации развертывания ненормативно конституированных сообществ, сопровождающейся эрозией социальных каналов, пространств, лифтов, форм связности и, самое главное, распадом позиционностей Я, деструкцией их топосов, рассыпанием временных разметок. Это время и место "человека без свойств". Складывается явное и трагическое не-со-ответствие трансиндивидуальных матриц и действительности Я. Если перевернуть термин Бергера и Лукмана, то можно говорить о "неуспешной идентификации", за которой стоит кризис идентичности. Потому что для того чтобы сложился "интенсивный изоморфизм между "объективной" и личностной реальностью", необходимо, чтобы эта "личностная реальность" существовала. Именно здесь появляется еще одна тема, жестко связанная с темой идентичности, - тема признания.

Итак, если мы хотим понять генеалогию темы "славянского языческого фундаментализма", следует обратиться к связанности тем идентичности и признания. Однако такой аналитический поворот обращает нас к действительности феноменов идентичности и признания. Но российская действительность в ее сегодняшнем исполнении является тем событийным полем, которое не столько разрешает проблемы, сколько само превращается в проблему, проблематизируется. Причем, проблематизация оказывается не только и не столько аналитическим феноменом, сколько онтической ситуацией.

Дело в том, что то, что мы называем "российской действительностью" представляет из себя фрагментизированную, расколотую поверхность. Раскол прошелся не только по социальным структурам коммунистического общества, но он охватил и символические констелляции, и дискурсивные практики, и телесные развертки, и жизненные миры. На месте общества как более-менее связной целостности появился "архипелаг", - отделенные и часто отгороженные друг от друга "острова", на которых складываются специфические этосы, жизненные миры, со своими особыми мифами, ритуалами, символами, обрядами инициации [6] . При этом следует отметить, что "архипелагизация" приводит не к существованию многих, но малых "обществ", напротив она производит серьезные морфологические мутации, одним из эффектов которых оказывается распад связности, разрушение резонанса между Я-событием и "объективными", трансперсональными структурностями, которые ранее обслуживали действительность признания Я, действительность его мышления, поступков, опыта восприятия и оценки. Ситуация усугубляется и тем, что распад инстанций признания сопровождается интенсивной десимволизацией или, если воспользоваться термином М. Вебера, "разволшебствованием", "раз-очарованием" [Entzauberung] мира, Я и их связанности, - если несколько перефразировать Г. Бенна, это - "душа и тело в отметинах распада".

Как пишет М. Вебер, первым и наиболее сильным эффектом Entzauberung’а оказывается «внутреннее одиночество отдельного индивида» [7] . Действительно потрясения захватывали и происходили в первую очередь через жизненный мир, хотя они и были синхронизированы и коллапсом институций. В частности, внимание Вебера особенно привлекали две точки, по которым прошли трещины распада. Первая: отказ от церкви, имеется в виду института католической церкви; вторая – отказ от магии. Попробуем понять мотивацию акцентуировки этих моментов. Во-первых, церковь, - здесь речь вовсе не идет о банальном отказе от «продажной» католической церкви, служители которой погрязли во всевозможных грехах, скорее, то, что попало под удар десимволизации, так это жестко и четко конституированная и столь же жестко определенная институция трансиндивидуальной памяти-истории, а тем самым, идентичности, или, наверное, еще точнее, критериев идентичности, и строго структурированная инициационная процедурность доступа к символическим архивам христианства. Во-вторых, магия, которая и Вебером, впрочем, как и самими протестантами понимается в самом широком смысле. Магия символична и всегда требует достаточно интенсивных экзистенциальных инвестиций в действительность, она выстраивается на сплетении опыта переживания и себя, и других, и мира, с актами извлечения или конституирования смысла, причем смысла, который не просто конвенционален, а по существу своему онтологичен. Именно поэтому магия, разворачиваясь в мифической действительности, позволяет Я быть с другими и миром на «ты», - ненавидя, любя, презирая, восхищаясь и т.д. Девальвация магических операциональных комплексов именно и индуцирует предельное одиночество Я, связанное с отвержением интенсивности и мира, и самого себя, с уклонением от интенсивной стратегии контакта с миром, в мире, с собой, но вместе с тем и с исчезновением необходимости опыта признания, лежащего в основе идентификационных мощностей. Итог этой операции достаточно точно подвел К. Юнг:

«Предпринятый Реформацией штурм образов буквально пробил брешь в защитной стене священных символов. С тех пор они рушатся один за другим. ...История развития протестантизма [8] является хроникой штурма образов. Одна стена падала за другой. ...Большие и малые, всеобщие и единичные, образы разбивались один за другим, пока наконец не пришла царствующая ныне ужасающая символическая нищета. ...Прискорбное для исторического чувства крушение самого протестантизма, разбившегося на сотни деноминаций, является верным признаком того, что этот тревожный процесс продолжается» [9] .

Весьма симптоматично, что Юнг не просто отсылает нас к XVI-XVII векам, а он настаивает на том, что «этот тревожный процесс продолжается», тем более, что сегодня в России он набирает невероятную интенсивность и скорость за счет участия широкого комплекта катализаторов.

Я не буду вдаваться в аналитику всего спектра эффектов десимволизации, а остановлюсь только на тех, которые позволяют прояснить нам феномен "волков", да и не только их. В первую очередь десимволизация или разволшебствование превращает в виртуальную и сюрреальную инстанцию Другого, взятого в лакановском смысле и тем самым отвечающего за разметку пространства и времени признания, за доступ к символическим ресурсам, за разворачивание действительности коммуникации и интеракции. Последствия этой сюрреализации двусмысленны и одновременно с этим трагичны: исчезновение и/или виртуализация инстанции Другого стало исчезновением и критериев "объективности", Порядка, У-порядочения, а значит и интеллигибельности: события потеряли свои горизонты, окрестности, развалились ландшафты, - мир без перспектив, с разрывами и провалами. Порядки дискурсов смешались; сами дискурсивные субъекты и их позиционности начали таять в неопределенности: "Нет запретных тем!", "Все можно говорить!", "Каждый может сказать!", "Каждый может говорить так, как он хочет!". Но если все можно сказать, если каждый может говорить, то и говорить не о чем - не одна из "речей" на деле непризнанна. Этот же распад и смешение проявился и на уровне жизненных миров: смена денежных знаков, цен, именований, гербов, обращений; девальвация и, напротив, неожиданное повышение статусов различных сфер деятельности ("презренные ученые, инженеры, которые не способны заработать денег" и "достойные проститутки" и не менее "достойные миллионеры, предприниматели, банкиры") появление нищих и очень богатых, войны, бандитизм (бандиты, преступники, которых теперь так не называют - "группировки", "быки" и т.п.) и коррупция, вместо демократии «олигархия», эротика, проституция, драки в думе и расстрел Белого дома, - смешение всего во всем, карнавал. "Все возможно" и в то же время "Ничего невозможно", - это просто наружность и изнанка одного и того же. На месте порядка воцарился Хаос, хаос, взятый именно в древнегреческом значении этого слова, это не беспорядок, а это просто зияющая бездна, рождающая совершенно невообразимые, хтонические, монстроидные события, существа, феномены, фигуры. И вместе с этим - распад этических стратегий, ломка эстетики, а точнее, aesthesis'а - "скорбное бесчувствие", "астенический синдром", анемия, апатия и одновременно истерическая эйфория. Приличные люди становятся бандитами, а бандиты предстают как уважаемые и социально респектабельные фигуры. Люди потеряли места, "безместное", неуместное существование. Мы словно оказались в том мире, который был описан Чаадаевым: "Мы стоим как бы вне времени... Оглянитесь кругом себя. Разве что-нибудь стоит прочно на месте? Все - словно на перепутьи. Ни у кого нет определенного круга действия, нет ни на что добрых навыков, ни для чего нет твердых правил, нет даже и домашнего очага, ничего такого, чтобы привязывало, что пробуждало бы ваши симпатии, вашу любовь, ничего устойчивого, ничего постоянного; все исчезает, все течет, не оставляя следов ни вовне, ни в вас. В домах наших мы как будто в лагере; в семьях мы имеем вид пришельцев; в городах мы похожи на кочевников..." [10] .

Символы блекнут и вытесняются на периферийные (сложно и/или неотчетливо просматриваемые) территории; повсюду невнятные артикуляции, слышен только фоновый шум. Десимволизация сегодня подпитывается из двух синхронных источников: первый - взрыв коммунистических символизмов, второй - вторжение десимволизированных, знаковых матриц западного массового общества. Несмотря на некоторое нагнетание напряженности, произведенное мною выше, вполне правомерен вопрос: Что же здесь страшного? Бог, Господин, Другой мертвы. Наконец, мы свободны! Да здравствует свобода! Однако при внимательном и пристальном рассмотрении эта свобода обретает некую странность, - оборотной стороной ее оказывается не-у-местность, без-местность Я. Но жить, мыслить, чувствовать в подвешенном, безместном состоянии невозможно, и люди устремляются в странствие. Реально сегодня складывается несколько сценариев существования Я в ситуации смерти Другого. Я предлагаю рассмотреть наиболее базовые. Первый в процессе сползания символических оболочек, символической кожи коммунизма бросает Я в инкапсуляцию, параноидально-замкнутое отождествление с "потерянным объектом", миром коммунизма, "Обществом трудящихся" (и мы все свидетели все еще длящегося существования "коммунистических островов", которые локализованы в дискурсах, институциях, жизненных мирах, телесных практиках и т.п.). Второй сценарий обрекает Я, которое не в силах принять брошенность, потерянность, оставленность символическим, Другим, на деструкцию, саморазрушение, так как символическая смерть часто страшнее физического умирания. Третий - озабочен поиском замен, замещений, субститутов советских символизмов, достаточно беспорядочно перебирая и примеряя различные культурно-символические облачения. И наконец, четвертый, принимая смерть Другого, втягивает Я в жесткий инициационный сценарий, предлагая в тотальной мобилизации всей интенсивности Я осуществить захват места Другого. Последний сценарий и есть тот маршрут, на котором складываются "волчьи" стратегии обретения и хранения самого себя.

Символические оболочки
Стратегии, связанные с культом «Волка», действительно очень архаичны [11] и действительно на первый взгляд предстают чем-то ужасающе нечеловеческим. Мирче Элиаде интерпретирует мотивацию запуска подобных стратегий таким образом:

«В волка превращается лишь тот, кто преодолевает самого себя и временную реальность, становится современником и соучастником мифа-первоосновы.

Различные религиозные формы мистического соединения Волка и воина можно расценивать как проявление единого фундаментального опыта. Великая охота, инициация, война, захват и завоевание территории суть виды деятельности, построенные по мифологическим моделям… Несмотря на различия в историческом и культурном отношении, очевидна структурная аналогия между совместным преследованием добычи, войной, захватом чужой территории - с одной стороны, и поведением беглецов, находящихся вне закона, - с другой. Все они уподобляются в своем поведении волку, поскольку в том или ином виде и в силу различных причин воспроизводят единый миф-первооснову. Иными словами, подражая мифологической модели, они стремятся к обретению парадигматического бытия, пытаясь преодолеть слабость, бессилие и жалкость человеческого существования.

Генеалогический миф Чингизханов говорит, что их прародителем был пепельный волк, спустившийся с неба и соединившийся с ланью...» [12]

Удерживаясь в пределах этих интуиций, попытаемся понять мотивированность возникновения и существования сегодняшних «волков». При этом совершенно неважно, являются ли их «сакральные» тексты, «руны» («Солнцеворот», «Тризна», «Сполох», «Руна»), своего рода «новоделом» или же они обладают какой-то исторической аутентичностью, - значим лишь тот факт, что они выполняют функцию символического архива, из которого черпаются ресурсы для всей тактики ресимволизации в интенсивно десимволизирующемся мире.

Итак, «волки» в России в конце ХХ века принимают название «Схорон еж словен», то есть «сбор, объединение всех славян». По версии излагаемой самими «волками», инициатором был некто Милослав Богомил, прозванный Соловеем Богомилом. Он и был верховным жрецом славянского Триглава (Род, Родина. Всебог). В 1034 году во время языческого восстания против христианского владычества он пал от удара топора князя Глеба, или Улеба. Тогда колдуны русского Севера и положили начало «Шаг волк, или Ход волк», целью которого было сохранение и передача из поколения в поколение сакральных «рунических» текстов, названных «сворожьими скрижалями». В 1074 году «Схорон» появляется в Северо-Двинской пятине княжества Новгородского. И вот спустя почти тысячелетие в 1991 году девять основных знахарских родов Поморской Руси (Черной Руси), составляющие «Великий Круг», или «Ярг Круг», предприняли попытку, по словам одного из представителей этих родов, «восстановить богодержавие в единении славянского народа с Всебогом-Треглавом через обожествление предков своих», воплощенном в культе «Рода и Родины». Такова, еще раз повторюсь, генеалогическая версия, предлагаемая волками. Конечно, для «прогрессивного, современного человека» все это выглядит «наивно» и «ненаучно», однако все это оказывается действенным. Бессмысленно разбираться в аутентичности подобной «истории», - дело в ином: эта «история» начала работать как мощный идентификационный комплекс, причем мощность его заключена не столько в диапазоне захвата, втягивании в себя людей (ниже мы увидим, что это как раз и не предполагается), сколько в четкой фокусировке потоков интенсивности, проявляющихся в опыте желания, воли и власти. Именно «слабость, бессилие и жалкость человеческого существования», теряющего свои очертания предстают негативной мотивацией запуска «волчьего» сценария», который держится на жестком императиве неприятия бессилия, слабости, безвластия в человеческом существовании."Слава живущим для себя!" - так говорит Владимир Голяков, "вожак", жрец-волк славянского фундаментализма. Что значит это "для-себя"? -

"Я – воин…! Все, но я - воин в себя. Я Родину познаю через себя и славянских Богов через свой Род, мой Род лучше всех родов. Кто такие они перед моим Родом?! А он такое, такие взрывы в башке пойдут..."

Итак, "для-себя" связано с "воином в себе", но воин - это не солдат, хорошо обученный эффективно и экономично убивать, наемник, служащий за soldo. Воин - это славянин, а, по словам Голякова, Милослав Богомил, Волхв

"просто и четко объясняет: Что такое славянин? Славянин - это тот, который держит за собой славу, а слава заключается в выполнении трех договоров с Родиной, с нашим Богом, как с малой Яр-Родиной, с матерью, так и с Ярг-Родиной, с совокупностью пассивного начала, то есть язычество на Руси есть восстановление активного начала нашего народа. Все, вот это нам достаточно, потому что эта цель сама по себе настолько глубокая и далекая, что нам просто насрать на остальное".

В этом фрагменте интервью фактически уже просматриваются матрицы, на основе которых отливаются экзистенциальные стратегии язычников-волков. Попробуем реконструировать ландшафты, по которым пролегают "волчьи" маршруты, и горизонты, которые удерживают и определяют маршруты и задают геодезию ландшафтов. В развалинах "коммунистического общества" (я имею в виду именно коммунизм как феномен новоевропейского типа социальности), из трещин социальности вырываются хтонические потоки интенсивности, разворачивающие "новые старые" измерения. Это возврат к Богу, но Богу, а точнее, богам, которые по ту сторону христианского Бога. В мороке распада мир вдруг обретает отчетливость, мир становится соблазнительным, потому что он наделен интенсивностью, силой.

"Что такое Бог? Это совокупность внешнего и внутреннего пространства, единое целое тебя и окружающего мира, недаром говорят по-древнеславянски Бог - Ежь Все, Все - это Бог... ...Да, Все Ежь Бог и Все - это Бог, и Бог - это Все, и Все - это Бог, Все - это Бог. Отстань от него, договор с ним невозможен, он никого не лю-бит. Поэтому славяне уважали богов, но не любили, ибо нам несвойственно было духовная педерастия как активная так и пассивная. Это нас не касается, кого они не любили, потому что к каждому Бог поворачивается своим рылом и тогда когда ему нужно: либо ликом, либо рылом, либо волчьей мордой. Чем? Всем, всем оборачивается. Он все, начиная от дивана, кончая могилой".

Удивительно мощное, интенсивное покрытие ландшафта событийности! Это - мир, в котором каждое событие, сущее хранит силовую развертку и тем самым затребывает от Я способность встретить такой властный вызов. Но в этой точке мы приходим к о-пределению того Я, которое способно удержать подобное поле видения. Именно способно удержать, в противном случае человек просто-напросто выбрасывается из «волчьих» инициационных игр. Любопытно, что, например, Голяков, никого сам не выгоняет, если даже чувствует слабость человека, - он просто предлагает человеку такие нагрузки, которые его ломают, и он сам покидает инициационное поле. Что же необходимо для того, чтобы войти в такой интенсивный мир? -

"Каждый должен принить, каждый должен принить обожествление своих родителей. Почему? Фишка заключается сразу же в весомом физическом результате, если ты обожествляешь людей - мать и отца, то ты сам Бог, пусть на то время, которое определено тебе главным Богом, Богом-Время, но ты - Бог, который называется просто - Борьбо, борьба, твоей борьбой держатся эти боги..." Почему необходимой операцией превращения в Бога является обожествление родителей? "Дело в том, что Правде плевать, что делают люди, главному Богу плевать на людей, вот твоей матери и отцу никогда на тебя не будет плевать, мать может быть проституткой, отец может быть пьяницей, они все равно боги только потому, что через космическое действо - случение, от слова случай, ты вообще имеешь право что-то визжать, извини, они все равно выше тебя, тогда покорись им, они твои вожди, тогда все ставится на круги свои, не отец ради сына, а сын ради отца, не дед ради внука, а внук ради деда..."

Любопытно, что здесь сталкиваются две символические интуиции: Бог, Правда как не-, вне- и дочеловеческие инстанции признания и акты зачатия и рождения, которые не менее божественны, но порождают, придают Я божественную определенность. Рождение акт космический, равный божественному, вырывающий Я из небытия. Сum grano salis можно сказать, что это напоминает христианский тезис о "первородном грехе", но только здесь речь идет о "первородной божественности". Обращение к "первородной божественности" как ностальгия по Бытию и обращение к божественной кровной энергии дает Я мощную символическую оболочку, которая фокусирует его интенсивность, определяет связанность его временность с Богом-Временем, выделяет топос Я в мире. Именно благодаря этому Я способно держать

"в своей руке слово Судьба, которое переводится так - Суть Борь-бы, Сутьбо - Суть Бога, Суть Борьбы, Вы представляете. Поэтому мы всегда говорили: мы не за Бога, но в Боге, мы не против Бога, но в Боге, мы не с Богом, но в Боге. Что мы хотели сказать? Мы, обожествив своих родителей, впрямую являемся потомками Бога, а это значило, что любое слово кроме нашего было менее значимо, чем наше, а значит и любое дело кроме [нашего]..".

Не обращая внимания на предложенную «этимологию», попробуем понять, какова цена этой игры в божественность. Безусловно, входящий в подобные игр божественности должен заплатить свою «виру», свою цену, которая проявляется в этом пре-ображении: славянин - воин - волк - Бог. Божественность выступает как Сила, Хаос (в античном смысле этого термина), Мощь - это трансцендирование человека, переход к нечеловеческому, волчьему но в то же время божественному образу. Это нечто чему нельзя приписать определенную форму, eidos, лик, но что принципиально готово принять любой лик. "Волки" открывают в мире и в Я пещеру, глубину, где обитает нечто хтоническое, нечеловеческое, но что способно снабдить человека и мир интенсивностью, одновременно выступая agon'ом по отношению к Я. Поэтому не каждый способен вспомнить о том, что он Бог, для этого необходимо иметь силы мобилизовать всю интенсивность своего Я. Волк-форма - мощное символическое покрытие, оболочка, которая захватывает только сильные интенсивные Я, готовые своей стратегией сделать руну

"Тебе вершить, жить вершки своей Судьбы.
Ты, славен, есть Бог, с Богами равный,
покуда совесть смотрит на твои весы".

Однако не следует эту руну интерпретировать на основе нравственного сознания. Как писал Ф.Шеллинг, "Боги сами по себе ни нравственны, ни безнравственны, но изъяты из этой альтернативы..." [13] .

Это в определенной мере объясняет самокодировку "славянских язычников" как "волков". В мире, где не работают этические разметки, становится реальностью возможность по ту сторону человека - Божественные Волки или Волки-Боги. Поэтому "волки" - только индикаторы, симптомы смерти человека и общества. Волки рождаются, когда умирает Бог и человек. Сам человек растащен на куски, фрагменты множеством устройств, локализованных в различных измерениях, которые в пост-советской реальности перестали синхронизироваться и резонировать, разрывая, фрагментизируя при этом не только институты, дискурсы, мышление, но и тела. Поэтому волк, с одной стороны, как прорыв на поверхность того, что ранее блокировалось "Богом", "человеком", "обществом", дисциплинарными устройствами, дисциплинарным человеком, одномерным, выправленным и выравненным. "Волки" на деле определены стратегией принятия смерти Господина, любого - и реального, онтологического, и виртуального.

"Волки" предстают как символические сингулярности, с которых спадают все культурные и социальные Я-формы, они строят свой мир по ту сторону человека, но в то же время между Богом и бестией. Эта стратегия позволяет выйти из человеческих ценностей, из мира, соразмерного человеку - "волк" больше не человек, и он уже не может вести себя так, как ведет себя человек, видеть мир человеческим взором. Быть Богом-Волком - это значит не адаптироваться к ценностям, а устанавливать, постановлять их. Фактически, это заявка на власть, способную переустроить Порядок, космос, изменить временные разметки.

Временность
Распад коммунизма был одновременно и разломом временности. В результате этого процесса, когда "time is out of joint", перекрываются доступы к символическим архивам, исчезает различение прошлого, настоящего, будущего, дают сбои машины идентификации. "Волки" пытаются найти лекарство от беспамятства. Они не хотят жить в знаковом пространстве и времени. Они не хотят жить в "слабом времени", не хотят быть бессильными, их не устраивает как экзистенциальный выбор лозунг "Новое поколение выбирает Pepsi!" Они не могут вынести мира, построенного на синонимичности, на беспрерывных и равнодушных к Я-событию замещениях и подстановках. Они не хотят интенсивности замен, они хотят мест, уникальных мест, топосов, "сильных времен", где никто и ничто не могло заместить их. В обращении к "славянскому фундаментализму" они обретают Исток, Начало, и это вовсе не темпоральное начало, утонувшее в беспросветной тьме прошлого, напротив, это - то, что представляет себя тем, что обеспечивает скрепы, связь Я с Cosmos'ом, Порядком, упорядочивая и собирая разорванное, фрагментизированное тело Я. Культ предков, по словам В.Голякова,

"держит Скреп, Завяз или Связь, по-нынешнему, между навью-прошлым, явью-настоящим и позволяет привести Правь или Правду, то есть то, что из этого вытекает - будущее. Христианство рассекло Навь и Явь, мы вечно в Яве, но не понимая Нави, то есть не понимая прошлого. Нам о будущем всегда говорят чужие старцы, чужие голоса, чужие мудрые, которые делают все для своих народов, но никогда ничего не сделают на этой земле".

Это "время генетическое", время крови, которое не может быть ни трансцендентны, ни трансцендентальным, - оно имманентно и конститутивно для Я, время в то же время божественное, а потому не поддающееся каким-либо социальным изменениям, мутациям и т.п. - это время "естественно-божественное". В то же время оно всегда топично: это время, "Скреп Нави, Яви и Прави" - время Роси, Руси, славянства, "волков".

И я еще раз хочу отметить, что "волк" - это человек, который может

"называться росом" только тогда, когда адекватно отвечает на раздражение внешней среды: это внешний враг, нападение на большую Родину, на макро-Родину и на микро-Родину, на его Род. ...Каждый человек имеет право убить врага, вот это у нас выбили". "Волк" "будет убивать любого, неважно кого и за то он будет убивать, - за что ему выгодно".

И все же это не просто патологическая страсть к убийству. Это неизбежное следствие экзистенциалов "волчьей" стратегии. Убийство становится свое рода инициацией, достаточно вспомнить аргументацию М. Элиаде, приведенную выше. Право на убийство - право, власть и имение силы на ответ. Вот как это звучит в интервью с "волком":

"...Наш народ утратил чувство рефлексов, ну это очень просто - вот, если взять твою руку и кольнуть ее иглой, она дернется; если замахнуться молотком, то сам возьмешь что-то тяжелое и дашь мне и будешь прав!... Э-эх... Так называемое чувство я-рости, которое переводится по-русски вот так - я-рос-есть..."

Божественно-бестиальная машина и инстанции признания
В разговорах, в интервью, в рунах право на убийство является ключевым для воина-волка. Что же лежит за этим правом? С одной стороны, убийство предстает как re-actio, своего рода критерием жизни, отвечающей на внешнее воздействие, агрессию; с другой - это подтверждение действительности своего Я, то есть выстраивается инстанция и опыт признания самого себя через уничтожение другого, за которыми стоит нестерпимая не-у-местность другого; это как бы ressentiment наоборот. В то же время оно становится правом на убийство "походя", так как по человеческому миру идет божественно-бестиальное существо, то все, что оказалось на его нечеловеческом маршруте должно быть уничтожено. Это - утверждение нечеловеческого отношения к человеку. Встав по ту сторону человеческого, волк превращает собственную смерть в постоянный горизонт своей жизни. Смерть, исходящая от других, провоцируются самим волком. Волк не трудится, волк на охоте, но и на волка всегда идет охота.

"Убей!" - смерть всегда символична, она не дана в опыте переживания, поэтому убийство другого, по словам одного из волков, это просто "ткни эту оболочку и выпусти его дух на свободу". Но смерть это как раз то, что всегда отсылает к финальности, к тому, что приходит само или к тому, к чему можно дойти самому. Но "убей" - это провокация, которая обращает смерть на убийцу, так как именно убийство притягивает, приближает смерть к убийце. Люди боятся заглядывать в глаза смерти, - от этого взгляда можно и не оторваться, но Бог должен видеть свой конец, смерть как предел своего Я, чтобы иметь силы самому пройти путь до своей финальности. "Убей" - это вызов, провокация начала охоты на убийцу-волка, волка-бога. Убить человека - разбить зеркало, перестать видеть себя в другом, отказаться от встречи с самим собой вне себя, дисквалифицировать утверждение "и Я, и другой - мы люди", взломать машин тождества. Зеркало разлетается на мелкие осколки. Убить, чтобы перестать быть человеком, встать по ту сторону человеческого. Почему человеческая жизнь, жизнь другого должна обладать какой-либо ценностью? Это логика слабых. Снова слова "волка":

"Если я, вот, как язычник покупаю американские джинсы, я отдаю за это деньги, я больше этому народу ничего не должен. Я могу его полностью уничтожить, у меня от этого ничего не убудет".

Но убить другого - это уничтожить инстанцию признания, - убивая других Я попадает в ситуацию за-бытья, забвения. Оно перестает помнить себя, себя как человека. Нет вины и ломается хайдеггеровское переопределение времени через
Subscribe

  • бессловесный

    ...а комментировать я по-прежнему не могу хуйовый из меня николай озеров... это мне фицпатрик мстит за то что я из голландской компании ушол, наебав…

  • вернулся

    я апдейт "ядурак яговно" (с)НОМ но почему то я не могу ответить на комменты - нету кнопки "добавить комментарий". все поля для ввода есть, а вот…

  • киив

    а поеду я у киив. в воскресенье выежжаю. понедельник-вторник-среда там. в среду вечером обратно в столицу. а то все москва, москва...заебало.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 6 comments