_corso_ (_corso_) wrote,
_corso_
_corso_

Categories:

Странствующий остров...

Не могу обещать, что это будет самый последний пост об "Альчине", но почти наверняка, – самый пространный, поскольку мне хочется, наконец, свести воедино все свои размышления о ее сюжете и персонажах. Однако я, как известно, туп и совершенно неспособен ни к какой абстрактной и бескорыстной интеллектуальной деятельности, и поэтому все эти размышления, так или иначе, вертелись вокруг совершенно конкретного сюжета – о том, как бы я поставил (или, точнее снял бы) эту оперу, если бы у меня была такая возможность...



Начнем с самого главного. Видимо, все мои читатели уже поняли, что я считаю Альчину – такую, как она получилась в либретто Броски и в опере Генделя, – безусловно положительным персонажем. Причем считаю абсолютно всерьез – без каких-либо натяжек и полемических гипербол, тем более, что ее образ в моих глазах полностью лишен «оперной условности» и представляется абсолютно жизненным – уж, по крайней мере, значительно более жизненным, чем многие окружающие меня граждане из плоти и крови, напоминающие – как максимум – заблудившихся между кулисами артистов массовки в дырожопинском народном театре.
Можно спросить меня – как дошел я до жизни такой?
Во-первых, меня совершенно не смущает тот факт, что Альчина – колдунья. Я не разделяю свойственного большинству людей, называющих себя христианами, предубеждения против фей, колдуний, магов и волшебников. Я убежден, что наличие экстраординарных способностей и навыков очень слабо влияет на структуру человеческой воли, которая может быть направлена как к добру, так и ко злу, а вернее всего – так же, как у всякого дюжинного человека – и к тому и к другому одновременно, причем в самых причудливых пропорциях. Более того – я склонен думать, что то упорное и настойчивое стремление к изменению окружающей действительности, которое, собственно, и делает колдуна колдуном, имеет в основе своей горячую жажду ускорить исполнение божественного замысла и как можно скорее привести окружающую действительность (или хотя бы ее часть) в тот идеальный вид, который был ей уготован предвечно. Что из этого получается, зависит, прежде всего, от того, к чему именно направлена воля данного конкретного человека и каковы его представления об идеальном миро- и жизнеустройстве, но осуждать само исходное намерение я бы не взялся. Впрочем, действительность, как известно, упряма, косна и с трудом поддается даже самым могучим чарам.
Если же говорить о том, что непосредственно инкриминируется Альчине, а именно – о несколько экзотическом способе избавления от своих несостоятельных кавалеров, то, рискуя окончательно прослыть снобом и человеконенавистником, я позволю себе заметить, что для многих и очень многих людей их человеческое бремя сплошь и рядом оказывается совершенно неудобоносимым, и, превращая этих людей в растения, животных и прочие «бессловесные камни» и «волны морские», волшебница всего лишь дарила им совершенно незаслуженный отдых от этого бремени. А судить об их человеческой состоятельности она могла, используя один из самых безошибочных критериев – способность любить и отвечать на любовь. Всегда ли ее суждения были справедливы, сказать трудно, но вряд ли в этом случае стоит полагаться на показания «пострадавших».
Граждане, равнодушные к проблемам религии и общественной нравственности («а представляете, что начнется, если все будут обращать друг друга в камни и волны, руководствуясь исключительно своими симпатиями и антипатиями?»), могут упрекнуть меня в неаффтентичности – или, по крайней мере, в несоответствии нарисованного мною образа прототипу Ариосто, у которого Альчина всё же явная злодейка. Но не надо забывать, что «величайший сериал эпохи Реннесанса», нагромождая друг на друга различные фантастические подробности, очень мало интересовался тонкостями человеческих характеров. Порок здесь должен был быть пороком, злодейство – исключительно злодейством, доблесть – доблестью, а всякие полутона и оттенки только тормозили бы развитие сюжета. Позднее барокко отличалось значительно большим – иногда почти близким современному – вниманием к человеку и его переживаниям, что совершенно нетрудно заметить при внимательном прочтении либретто Броски и, в особенности, – генделевской партитуры.
Хотя окончательно отказываться от сюжетных перипетий «Неистового Роланда» я всё же не стал бы, поскольку он – хотя и несколько прямолинейно – задает те главные жизненные парадигмы, между которыми, так или иначе, разворачивается действие оперы. Первая из них, как нетрудно заметить, – война. Она идет непрерывно – как у Ариосто, так и у его предшественника – Боярда. Причем все воюют одновременно со всеми, а в промежутках – сражаются на поединках, сокрушают великанов, драконов и злых колдунов и не забывают при этом освобождать пленников – дабы ряды бойцов не слишком редели. Именно от этой тотальной войны (и от предсказанной неминуемой смерти) хочет спасти Руджеро Атлант, для чего неизбежно обращается к той силе, которая по умолчанию войне противоположна – а именно к силе любви (отметим, что «боевая подруга» Брадаманта для этого явно не подходит).
Именно поэтому война в моей умозрительной постановке должна будет занимать ничуть не меньшее место, чем любовь. При этом я исхожу из того, что для современного человека последним «окультуренным» и «метафоризированным» образом войны является первая мировая (вторая мировая – это уже просто бойня), и поэтому действие оперы будет условно отнесено именно к ее временам. Хотя это не означает, что оно не будет время от времени становиться более прозрачным – для того чтобы показать временные пласты, лежащие на бóльшей глубине, и дамы в платьях эпохи модерн и кавалеры во фраках и в мундирах время от времени не станут облачаться в более удобные (и более приличествующие им) средневековые наряды. Так или иначе, главной целью колдовства Альчины будет, без сомнения, защита своего острова (и оказавшегося на нем Руджеро) от войны, которая подступает к нему со всех сторон (кстати, предшествовавшие превращения доблестных участников всеобщего «мочилова» в «бессловесных тварей» в таком контексте получают дополнительное оправдание).
Чтобы замысел постановщика стал возможно более понятным, придется прибегнуть к прологу, заимствованному из Ариосто, и к эпилогу, также – до известной степени – к нему отсылающему. Об эпилоге скажем в свое время, а для пролога вполне сгодится увертюра, во время которой на театральном заднике (а вернее всего – просто на экране, поскольку думаю я, конечно, больше про фильм, чем про театр) будут демонстрироваться кадры, стилизованные под хронику первой мировой, – окопы, артобстрелы и бомбежки, наступления и отступления, и на этом фоне – озабоченный Атлант в каком-нибудь причудливом мундире и феске (он всё-таки африканец), сходящий с самолетика-этажерки на острове Альчины; затем он же, обсуждающий с королевой далекого и крошечного «нейтрального государства» детали своего плана, после чего в спешке покидающий остров, чтобы его осуществить. В этой же «кинохронике» Руджеро заманивают в самолетик, под конвоем препровождают на остров и оставляют его там. Весь пролог можно развернуть без всякого ущерба для основного сюжета, который начнется с того, что к острову причалит небольшой военный корабль с двумя офицерами – постарше и помоложе – на борту...
Современная «транскрипция», разумеется, не будет означать никакого отказа от магии – хотя до поры до времени последняя будет слегка «замаскирована», что для эпохи модерна совсем нетрудно – ибо дамы в ту пору были все, как одна, увлечены оккультизмом, столоверчением, вызыванием духов и тому подобными «милыми пустяками». То есть, до поры до времени будет непонятно, что на этом острове, собственно, происходит – дамские причуды или настоящее колдовство. Единственное, что будет абсолютно бесспорным – смена декораций в духе «Аленького цветочка» – так, в тот момент, когда Руджеро наденет на палец кольцо Анжелики, вечная весна на острове сменится удушающим летним зноем (ремарка Броски – Едва Мелиссо надевает Руджеро на палец перстень, который прежде принадлежал Анжелике, как зал дворца превращается в ужасную пустыню). А третье действие откроется настоящей осенней бурей, и уже в практически предзимнем пейзаже – среди голых облетевших деревьев прозвучат потрясающие финальные ламенто Морганы и Оронта – прекрасные, как два бриллианта в сияющей короне Альчины…

Credete al mio dolore,
luci tiranne, e care!
Languo per voi d'amore,
bramo da voi pietà!
Se pianger mi vedete,
Se mio tesor vi chiamo,
E dite, che non v’amo,
E’ troppa crudeltà


Un momento di contento
dolce rende a un fido amante
tutto il pianto che versò.
Suole amore dal dolore
tirar balsamo alle pene,
a sanar, chi pria piagò.


(Моргану поет Эйдвен Харри (так?) - не идеально, но у меня нет полной записи с Натали Дессэй, а Оронта - Малдвин Дэвис)

Но раскрывать внутреннюю интригу происходящих событий будет всё-таки не природа, а война – главная противница Альчины. Это станет хорошо заметно уже в самом конце второго действия, после знаменитой арии "Ombre pallide" (эту арию в исполнении Симоны Кермес я уже однажды вывешивал). Кстати, об этой арии нужно сказать особо – поскольку именно в ней (и особенно в предшествующем речитативе) предполагается, что Альчина «теряет» свою волшебную силу и верные ей духи «отворачиваются» от нее. Так вот, я абсолютно убежден, что ничего она не теряет, а просто постепенно начинает понимать безнадежность затеянного предприятия. Никакой волшебной силы не хватит на то, чтобы изменить человека – можно его оглушить, парализовать, перенести за тысячу верст и превратить в бессловесный камень, но нельзя вызвать любовь там, где ее нет и не может быть – в глупом, слабовольном и тщеславном мальчике, мечтающем исключительно о том, чтобы вернуться в свое «мочилово» и быть там самым «крутым». И именно поэтому, когда Альчина, исполнив эту арию, выходит ночью на берег своего острова, она видит, что война придвинулась – летят истребители, небо озаряется вспышками взрывов, слышен грохот канонады и т.п. Жутковатый «балет», завершающий второе действие, для этих картин подходит как нельзя лучше...
Поскольку я уверен, что волшебная сила Альчины не иссякает, а просто наталкивается на непреодолимое препятствие, весь финал оперы должен быть построен так, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что победить волшебницу не удалось, и что она сама сворачивает свое безнадежное предприятие, посылая на прощание своим противникам – нет, не проклятие! зачем проклинать тех, кто уже и так обречен? – а просто истину, которую она знает лучше, чем кто-либо другой. И попробуйте только мне сказать, что этого не слышно в финальном терцете! И что она не одерживает здесь полную и безоговорочную победу над бессмысленно «вякающими» Руджеро и Брадамантой (особенно благодаря феноменальному голосу Эрлин Агуайр)...


ALCINA
Non è amor, né gelosia,
è pietà,...
BRADAMANTE
Che ascose frodi!
ALCINA
... e desio, che lieta godi.
RUGGIERO
Che fallaci infidi accenti!
ALCINA
Non t'offendo, ...
RUGGIERO
Indegna, taci!
ALCINA
... non t'inganno!
BRADAMANTE
Iniqua, menti!
ALCINA
Cruda donna! rio tiranno!
Non vogl'io da voi mercé.
RUGGIERO, BRADAMANTE
Non sperar da noi mercé.
BRADAMANTE
Caro sposo!
RUGGIERO
Anima mia!
ALCINA
Solo affanni, e solo pene
premio fian di vostra fé.
RUGGIERO
Solo gioie, e solo bene
premio fian di nostra fé.


Кстати, к этому моменту почти все «защитные чары» с острова будут сняты – поскольку силы нужно приберечь для «эвакуации». Поэтому пока герои поют, остров начинают бомбить, постепенно превращая в руины дворец Альчины, сады, луга и прочие красоты, уже скованные зимним льдом. Это важно, поскольку разрушение острова никак не связывается с разбитием чаши, а просто со всей возможной наглядностью прообразует судьбу тех, кого Альчина, Моргана и, разумеется, Оронт вот-вот покинут. Идея, что в этой чаше может быть заключена ВСЯ колдовская сила Альчины, настолько смешна, что не обсуждается – колдовская сила Альчины заключена В НЕЙ САМОЙ. Мысль про чашу могла придти в голову только такой исключительно глупой девочке, как Брадаманта, и тупому солдафону Мелиссо. И именно поэтому финальная реплика Альчины и Морганы в следующем за терцетом речитативе – («O noi perdute!» – «О, мы пропали!») должна быть произнесена со всей возможной иронией – «эти люди и вправду думают, что они что-то могут сделать с нами?? Всё что они делают, они делают исключительно сами с собой!» Именно после этой реплики они и пропадают, забирая с собой Оронта, – причем их исчезновение можно обставить любыми спецэффектами с целью наглядно показать, что оно – абсолютно «вольное». Остров окончательно лишается их защиты, после чего Руджеро разбивает урну, и тут же все вокруг рушится и исчезает, море покрывает руины ...
Хорошая ремарка, да? В моей постановке остров должен действительно исчезнуть, а все «спасенные» – оказаться на большом плоту, качающемся посреди бурного моря, к которому, испуская клубы черного дыма, медленно подплывет бронированный военный корабль и заберет на борт «потерпевших кораблекрушение». Собственно, ничего более оптимистического, чем бурное море, низкий горизонт с клубами дыма и свинцово-серый броненосец на фоне свинцово-серых облаков, слушая этот «ликующий хор», написанный в глубоком соль миноре, я так и не сумел вообразить...

Dall'orror di notte cieca,
chi ne reca colla vita
la smarrita libertà?
Io fui belva...
Io sasso...
Io fronda...
Io qui sciolto erravo in onda...
Chi ne ha resa umana voglia?
Chi ne spoglia
la già appresa ferità?


Остров исчезает, но нетрудно предположить, что в ту же секунду он появляется где-то на другом конце земного шара – подальше от безумной войны, которую ему не удалось ни победить, ни даже приостановить. И тот, кто пренебрег его защитой, отныне предоставлен предсказанной ему судьбе – под еще один жутковатый балет, заимствованный, как мне подсказали, из сюиты Маре «Альциона», броненосец с Руджеро и Брадамантой на борту медленно подплывает к сожженным и разбомбленным берегам, где по-прежнему идет война. А жизнерадостный финальный хор застает их уже под обстрелом, в окопах, где предсказанное вот-вот исполнится...

Warning!
Взгляды автора постановки на жизнь НЕ ВО ВСЁМ совпадают с теми, которые он приписывает своим любимым героям!
Tags: Гендель, если бы писателем был я, музыка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments