Category: транспорт

маски

"Светлячок" по В.Драгунскому, Театр живых кукол "2+ку", Томск, реж. Владимир Захаров, "ГеФест" в МТК

Почти весь "ГеФест" в Московском театре кукол на Спартаковской, как до этого "Образцовфест" на Самотеке, прошел мимо меня; там мне удалось посмотреть два привозных спектакля -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4096690.html

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4096982.html

- здесь и вовсе один (собирался также на белорусские "Грайи" - а их отменили, артист серьезно заболел...), работу Владимира Захарова, который в нынешнем году ушел из жизни и чьей памяти посвящен фестиваль, это обстоятельство тоже накладывает определенный отпечаток на восприятие.

Техника "кукла на запястье" в камерном формате "Светлячка" находит свое лучшее применение: на сцене всего одна актриса, она же кукловод (партнер появляется эпизодически на "живом плане" только); героиня за столиком в вагонном купе, а на столе - кукла-мальчик, Дениска. Трогательный невероятно персонаж, что и говорить: умный, отважный - всего восемь с половиной лет, а едет куда-то один... И сразу понятно - сочиняет про папу, капитана дальнего плавания... Затем, с приходом кондуктора и обнаружением юного безбилетника, как тот ни прятался за гигантским глобусом, единственным его багажом, выясняется подноготная - Дениска удрал из детдома.

Вообще-то внутренний сюжет пьесы Владимира Захарова, про глобус, обмененный мальчишкой Дениской на обитающего в спичечном коробке светлячка, потому что "он живой и светится", недвусмысленно заимствован из соответствующей ("Он живой и светится") новеллы "Денискиных рассказов" Виктора Драгунского, и может быть не современными детьми, но моими ровесниками и старше опознается безошибочно. Между тем попытка вписать его в историю маленького беглеца и сиротские фантазии меня покоробила даже на уровне затеи, не говоря уже о корявом, драматургически нескладном результате.

Сирота-безбилетник, которого случайная попутчица в итоге забирает из поезда с собой - сказочно-притчевая в чистом виде конструкция, потому весьма грубые манипуляции, а я бы сказал, спекуляции, еще можно было бы этим оправдать, но бытовой контекст требует все-таки ответов на вопросы: зачем Дениска сбежал из детдома, как попал в поезд, куда решил поехать (он жутко умный, прям вундеркинд - тете-попутчице про папу-капитана наплетет с три короба, но едва ли сам всерьез поверит в его существование); наконец, чтоб вот так запросто случайная женщина взяла и забрала бесхозного ребенка - это, между прочим, уголовщина... В притчевой структуре такого рода вопросы уместны лишь отчасти, но тут же подробности, обстановка, простигосподи, "атмосфэра"!

А кукла впрямь "живая" - но тогда и историю персонаж заслужил более складную... Кроме всего прочего, если Дениска выменял глобус на светлячка, откуда этот глобус опять взялся при нем в вагоне?! Или это все сон, фантазия, игра детского воображения?.. Отдаю должное мастерству исполнителей и искренности авторов (Виктор Драгунский, кстати, в выходных данных не указан, хотя конечным пунктом путешествия Дениски и его, надо полагать, новой "мамы" вслух объявляется станция Драгунская), но моего личного градуса простодушия, видимо, недостаточно, чтоб проникнуться, отбросив сомнения, приторной сентиментальностью "Светлячка". Ну и песенки под гитарку меня тоже к благодушию не располагают, скорее наоборот.

маски

остановился поезд

Как хорошо быть продвинутым молодым европейцем! Увы, это я не про себя, я-то, пользуясь шуткой из репертуара Максима Галкина, ни по одному пункту не прохожу... Благодарить я должен Алексаса (см. в дневнике историю нашего знакомства на пути до Картахены), который не только от своего, но заодно и от моего имени направил через сайт компании Ренфе жалобу по поводу, что из-за каких-то неполадок на железнодорожных путях - хотя это в принципе как бы "форс-мажор"... - поезд, в котором мы ехали, больше двух часов продержали у полустанка перед Мурсией, а потом всех из него высадили и доставили до пунктов назначения автобусами. И ведь доставили!.. Тем не менее в результате поданной жалобы - и это еще удивительно, что мне вдруг хватило ума платить за билет с карты, а не наличными! при том что покупал я его в кассе на вокзале Аликанте - деньги мне вернули! Я бы сказал - до копейки, но опять увы, коль скоро я не европеец, то пересчитали мне их в рубли, а за прошедшие дни рубль к евро упал сильнее прежнего, так что сотня с чем-то рублей все-таки ушла в минус. Но все равно я-то ни гроша не чаял обратно получить, да мне бы, привыкшему на святой руси к ежедневной обдираловке, даже и в голову не пришло требовать возврата ("скажи спасибо, что вообще довезли!" - так ведь у православных водится), однако ж когда мы с Алексасом уже на следующий день по приезде встретились, он не просто мне эту идею подал, но и - куда мне с моей технической беспомощностью - успешно ее реализовал. А самое смешное, что познакомились-то мы в автобусе, чего не случилось бы, если б поезд не остановился! Фотографию эту, единственную за всю мою последнюю поездку - в Картахене - тоже Алексас сделал.
маски

"Шувалово. Стрелки", Театр Нового зрителя "Синтез", СПб

Не буду врать, будто отслеживаю подобные проекты пристально: променады (а тем более опен-эйры), иммерсив, site-specific - не главное мое театральное увлечение, хотя в последнее время все чаще на этом направлении попадаются вещи достойные, если б только еще знать, куда идти... В данном случае путь оперативно указала мне Юля Кармазина - за полтора часа до сбора зрителей я и не слыхал про "Шувалово. Стрелки", а когда озаботился, на сайте оставался единственный билет, но нас было четверо. Мы все же рискнули прийти на Финляндский вокзал (рассудив, что на крайняк у ленинского броневика пофоткаемся), и хотя проблема даже в местах (это ж не рассадка по залу), а в количестве гарнитуры (передатчиков с наушниками) строго посчитанных соответственно числу проданных билетов, кто-то не дошел, кто-то опоздал, нам хватило и билетов, и передатчиков.

Точку сбора в кассовом зале Финляндского вокзала, мне хорошо знакомого, как ни странно, с детства (при том что я почти не бываю в СПб и совсем не знаю города... - однако в середине 80-х некоторое время меня обследовали в хирургическом институте под Ленинградом, в Пушкино, нынешнем Царском селе, а поселились мы с мамой во Всеволожске, и на электричке оттуда через Финляндский вокзал, потом на метро и от Витебского вокзала далее мотались каждый день туда-обратно), обозначает один из перформеров, занимающийся починкой часов - отсюда и далее везде со всеми остановками образ часов как самый простой и наглядный символ времени проходит через спектакль лейтмотивом; отсюда и стрелки, хотя символика тоже неоднозначная: стрелки часовые, стрелки железнодорожные, стрелки указующие... (а стоит, вероятно, припомнить заодно и бандитские "стрелки" - тоже ведь петербургская тема!). Затем, собравшись, обилетившись и онаушничавшись, группа следует на электричку. В вагоне среди обычных пассажиров (порой настолько колоритных... "что занято? на чердаке у тебя занято, а здесь электричка!" и т.п.) возникают перформеры со старыми потертыми чемоданами, переодеваются на ходу - эта команда, как и призрак Незнакомки, тоже всюду сопровождает зрителей далее.

"Шувалово. Стрелки" - проект, осуществленный в рамках "дней Блока", и к биографии Александра Блока формально привязанный: маршрут охватывает пути и остановки, так или иначе отсылающие к судьбе Блока, к его творчеству. Тем не менее, по моему ощущению, ассоциации с Блоком, и Незнакомка, и железная дорога, и фабрика с казармами, мимо которых проезжает отходящая от вокзала электричка (тоже хорошо мне с некоторых пор знакомого выборгского направления), и собственно вокзал - для авторов "Стрелок" если и важны, то как дополнительные, не определяющие концепцию сочинения (ну и, наверное, с чисто организационной точки зрения имя Блока помогает, упрощает решение каких-то практических вопросов). Поэтому, "просветительский" аспект поездки, сообщение в наушники сведений о Блоке, его жизни, а вместе с тем о дороге, о станциях и об окрестностях мне показался, при некоторых небезынтересных моментах, избыточным, во-первых, а во-вторых, сбивающим с толку: явно часть аудитории, которая вроде бы на подобных мероприятиях не может быть совсем уж случайной (впрочем, уж если мои спутницы попали не ведая куда... да и сам я не так чтоб четко представлял себе формат заранее), воспринимает поездку как театрализованную экскурсию, ожидая чего-нибудь вроде "посмотрите направо, посмотрите налево, блаалепия, милые, блаалепия", потому остается в недоумении, а то и, включив режим "китайского туриста", возмущается на уровне "столько в Питере мест красивых, а нас завезли на помойку!".

Первая остановка, положим - здание станции Шувалово - отнюдь не "помойка" и из экскурсионно-исторического плана спектакля, однозначно, самая интересная локация: потрясающая постройка рубежа 19-20 вв. в стиле эклектики, не в полностью аутентичном виде, но в значительной степени сохранившая изначальный облик. Внутри пустого, не считая старинных печей, помещения разыгрывается пластический перформанс, драматургически, композиционно очень четко выстроенный, но хореографически (что касается и собственно движения, и исполнения), конечно, не на уровне Форсайта исполненный, впрочем, здесь пластика носит прикладной характер, она, как и станционные часы, задает образ "исторического времени", магистральный, интегральный (как я это увидел и понял) для спектакля, развивающийся далее к последней остановке, конечной станции детской железной дороги Юный.

Но следующая после Шувалово остановка - Озерки, точнее, предыдущая, потому что возвращаемся назад (и во времени, можно считать, тоже...), хотя тут, помимо прочего, возникает опасность нежданная: билеты на спектакль включают проезд в одну сторону, а контролеры не дремлют, и что делать с толпой в наушниках, у которых недействительны проездные документы, не понимают, не понимает и толпа, рассеянная по вагону, организаторами этот момент не отработан в достаточной мере четко; что, с другой стороны, тоже придает мероприятию спонтанности и дополнительного "погружения".

Если станция Шувалово - неплохо сохранившийся памятник вокзальной архитектуры, то Озерки - запачканный краской (даже "граффити" при всем желании это не назовешь) и с заложенными кирпичом окнами сарай, после войны служивший жилым бараком, теперь, если попадешь внутрь (а это предусмотрено маршрутом) что-то среднее между арт-сквотом и мастерской. Предполагается, что вокзальную постройку можно реконструировать - на перроне разыгрывается (тем же перформером, что на Финляндском вокзале часы "починял") не слишком внятное и увлекательное, если честно, действо с презентацией план-проектов, сопровождаемое визуальным аттракционом с использованием (тоже довольно-таки примитивным) техники виртуальной "дополненной" реальности. После чего все отправляются - вот уж буквально через помойки и мимо высоченных дачно-коттеджных заборов (по ходу, чтоб не замарать частную собственность, перформеры рисуют граффити, знаково отсылающие к творчеству Блока, типа "Роза и Крест", на приложенных к заборам листках бумаги), мимо элитного комплекса "Серебряный век" (вот уж что следовало бы для такого спектакля построить специально, когда б его не было... но не стоит беспокоиться - все уже украдено построено до нас) внутрь той самой бывшей станции, барака, сквота, мастерской; там тоже разыгрывается нехитрый "коммунальный" перформанс, и тоже с "дополненной" (но уже за счет экранов айфоном и планшетов, а не виртуальных очков, как на перроне) реальностью. На этом пункте следования "экскурсанты" психологически ломаются и группа разделяется на алчущих "красоты" (в виде хотя бы элитного комплекса "Серебряный век") и готовых с сожалением, но стоически признать, что былая "красота" превратилась-таки в "помойку", что на задворках элитного комплекса возникают целые мини-городки, типа "фавелы", из нелегальных рабочих, которые спустя сто лет после чаемого и принимаемого Блоком "возмездия"обосновались в них плотно и уже вторые поколения "местных уроженцев" растут, как в свое время в придорожных бараках... Почтешь за лучшее выбраться с этой "помойки", и если перейти через железнодорожные пути на противоположную сторону, попадаешь (хотя тоже "виртуально") в иную историческую эпоху.

Часть старой узкоколейки, современной А.Блоку, послужила впоследствии основой для т.н. "детской железной дороги" - модная и сильно идеологизированная затея, она получила распространение в СССР и оккупированных им странах, но почти везде заглохла и буквально травой заросла. От дороги, что располагалась под Ленинградом, тоже всего один перегон действующий сохранился - между станциями Озерная и Юный, он и становится последним пунктом, то есть этапом, предпринятого путешествия во времени, которое с каждой станцией все меньше "историческое" и все больше твое "личное", даже "биологическое". Поэт Блок, писатель Андреев, построивший стации Шувалово и Озерки архитектор Гранхольм, остальные фигуры из прошлого остаются вне этого течения, вне времени - в истории, в вечности; пассажиры с винтажными чемоданами в последний раз тебя обгоняют, на станции же встречают подростки-волонтеры "детской железной дороги" в форменных костюмчиках, живые биологические часы, повторяющие хором "тик, тик" - и не спрашивай, по ком они тикают...

В "пионерском" вагоне, как и положено, все по-детски маленькое, тесно, и не по-детски тягостно: места заняты малолетками, и (символически точный, но жестокий, антигуманный... - но я именно за такое искусство! - прием) старшим они садиться не разрешают, что после двухчасового "променада", конечно, не у всех "зрителей" вызывает реакцию сугубо эстетическую... (Признаюсь, я уселся настолько решительно, что пусть и обученные, но все-таки малоопытные перформеры поднять меня не осмелились, только девочка сказала мальчику, который махнул рукой: "ты нечестно играешь...") Впрочем, последний перегон короток и скор, за окнами в последний раз (все уже в последний раз...) мелькнет призрак Незнакомки, из детских айфонов зазвучит наперебой "По вечерам над ресторанами...", напоследок каждому позвонят на мобильник (номера еще на Финляндском вокзале собрали) и сообщат, что конечная станция "Юный" и взрослым дальше нельзя. Обратно в город (собственно, Озерки давно уже в черте города и далеко не самая окраина сегодняшнего Петербурга) - своим ходом. Ленина на броневике мы снова так и не увидели.


Collapse )
маски

"Лестница в небо" реж. Луис Бунюэль, 1952

В тот мексиканский период Бунюэль, чья локальная слава молодости уже осталась в прошлом, а мировое признание зрелости еще не наступило, выпускал по две-три картины за год, и в основном более или менее халтурные. "Лестница в небо" - скорее все-таки "менее" (тогда как, например, в том же году снятую "Женщину без любви" режиссер впоследствии считал худшей своей работой) - это несовершенное, корявое, где-то избыточно "метафоричное", где-то, наоборот, уходящее в характерность и этнографизм, но по-своему "честное" кино. Также оно задним числом очевидно предвосхищает картину 1954 года "Иллюзия разъезжает в трамвае", которая и по композиции стройнее, и по характерологии ярче, и по антуражу (городскому вместо деревенского "Лестницы в небо") колоритнее -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3836728.html

- но структурно-тематические переклички оттого лишь очевиднее, только "Лестницу в небо" можно было бы назвать "Иллюзия разъезжает в автобусе".

Главный герой Оливерио - младший сын в семье, отца, видимо, давно уже нет, а мать плоха, умирает, и хочет оставить сыну наследство, но старшие братья - завязка уже абсолютно сказочная, мифологическая, но здесь скорее библейская, и ветхозаветные мотивы далее развиваются - интригуют против младшего из вредности и жадности. Местный начальник отказывается герою помогать, он с братьями в сговоре, и тогда мать отправляет Оливерио в город к проверенному юристу, который работал еще с отцом. Пока братья окучивают умирающую мамашу на предмет завещания в их пользу, а она из последних сил отказывается его подписывать, Оливерио с односельчанами, включая местного "народного" кандидата в депутаты отправляется в утлом автобусе (у Бунюэля в воспоминаниях "Мой последний вздох" описан с иронией этот макет, муляж) через горный перевал "Лестница в небо".

Поездка сопряжена с разного рода затруднениями, авариями, форс-мажорными обстоятельствами иногда трагического, а иногда и радостного свойства. Встречный автомобиль на горной дороге, где невозможно разъехаться, а у машины еще и задний ход сломан; роды беременной прямо в салоне; разлившийся водоем, откуда застрявший транспорт приходится тащить, запрягая в него волов, пока не найдется фермерский трактор... А кроме того, девица, которая Оливерио, оставившего в деревне жену и ребенка, преследует, фактически его домогается - с неслучайным именем Ракель - тут ветхозаветные подтексты, связанные с историей Иакова, выходят совсем на поверхность. Водитель вместо того, чтоб ехать по маршруту, заворачивает на ранчо к своей матери, у которой день рождения, чтобы вместе с пассажирами спеть ей серенаду - Оливерио спешит и сам садится за руль, оставляя прочих пассажиров вместе с шофером гулять у именинницы, а сам продолжает путь вдвоем с Ракель, которая увязывается за ним. Сюрреалистический эпизод - салон автобуса превращается в подобие райского сада, проросшего изнутри тропическими (что для Мексики, впрочем, не так уж экзотично) деревьями; Ракель-Рахиль, которая потом в воспоминаниях Оливерио явится ему с яблоком в руках, проецируется еще и на праматерь человечества, первую женщину, искусительницу Еву. На пике перевала "Лестница в небо" от лютой грозы укрывшись опять-таки в хлипком автобусе Ракель все-таки добивается от Оливерио желаемого.

По прибытии героя в город, однако, старый адвокат выезжать "на вызов" через опасный горный перевал в отдаленную деревню отказывается, но дает Оливерио дельный юридический совет, как получить наследство без оформленного завещания (там сложная схема с дарением третьему лицу из числа родственников, которая, возможно, актуальна и по сей день, но я в нее, признаться, не вник...). Спустя два дня Оливерио возвращается тем же автобусом - вместо новорожденной спутницей ему на обратном пути становится... покойница, девочка, умершая от укуса змеи... И свою мать в живых дома Оливерио уже не застает - тогда он по совету адвоката украдкой обмакивает в чернила палец умершей и прикладывает его, пока братья не заметили, к полученному от адвоката документу. После чего не сомневается, что причитающееся наследство от него, жены и подрастающего сына не ускользнет. Считать ли такую развязку счастливой, а герой удачливым - большой вопрос: землю и имущество, видимо, он-таки получит - но ведь согрешил, не столько даже против матери (она сама старалась не обделить младшего), сколько против жены, да и против братьев...

В сугубо человеческом, семейно-психологическом, нравственно-этическом, так сказать, "гуманистическом" плане ключевой момент "Лестницы в небо" - отношения героя с матерью и сюжетная линия, связанная с тем, что он (не в пример любящему сыну-шоферу, сворачивающему с дороги ради материнского дня рождения!) оставляет ее в последний момент, на пороге смерти, а вернувшись, находит уже скончавшейся (и за время поездки успевает согрешить...) - возникают ассоциации, в частности, с произведениями русскоязычной литературы советского периода сходной проблематики - с"Телеграммой" Паустовского, 1946, с "Последним сроком" Распутина, 1970 - о которых Бунюэль наверняка понятия не имел до конца жизни (ну о Паустовском, впрочем, может и имел, хотя вряд ли к 1952 году; о Распутине и потом едва ли...). Важен в картине и пласт социальный - житье-бытье мексиканских крестьян весьма колоритно представлено, козы, роженицы и гробы в автобусе; особая юмористическая деталь - во владениях мамы водителя, куда заехала по его произволу вся компания пассажиров, "высаживается десант"... американских туристов, которым показывают "типичное мексиканское ранчо", и гости начинают торговать у местных на сувениры их сомбреро!

И все же очевидно, что для Бунюэля на первом месте библейская, ветхозаветная символика, и вообще религиозная подоплека событий - начиная с того, что в деревне, где живет Оливерио, нет церкви, поэтому сохранился обычай в день свадьбы новобрачных отправлять на "священный остров" в миле от берега - как раз во время этой веселой праздничной поездки приходит печальная весть о том, что мать Оливерио почувствовала себя хуже, пришел ее смертный час.

"Иллюзия разъезжает в трамвае" по поводу "Лестницы в небо" вспоминается не только в связи с отсылами к грехопадению, изгнанию из рая и другими библейскими, бытийными моментами (трамвайщики в "Иллюзии" своим драмкружком инсценируют для товарищей по депо ни много ни мало... фрагменты книги Бытия, касающиеся Сотворения мира!). Я для себя в связи с "Иллюзией..." отметил - и по-моему, этот мотив вообще нигде не осмыслен на должном уровне - специфику символики транспортного средства, что к "Лестнице в небо" тоже имеет прямое отношение: трамвай едет по рельсам, по заданному пути, с которого не может свернуть (иначе случится авария, катастрофа), но опираясь колесами на землю, он подключен к электропроводам, то есть, условно, к "небесам", соединяет собой землю с небом, мир дольний с миром горним; тогда как автобус волен ехать куда угодно (и едет - хоть на день рождения мамы шофера вместо официального пункта назначения!), но также и сверху, даже карабкаясь в горы, он ничем не ограничен, ни к чему не привязан; "электричество" здесь присутствует лишь в виде разрядов молний - очень эффектно, наглядно сверкающих над автобусом, остановившемся в самой высокой точке горного перевала, пока Оливерио с Ракель уединились внутри.

Вместе с тем ветхозаветная образность, сюжетные мотивы, проекции героев составляют отдельный "сюжет в сюжете" фильма, и конечно, "богоборец" Бунюэль обыгрывает их не без иронии, а то и не без сарказма, издевки, нарочитого, как говорится, "кощунства". Но что примечательно - в своем "кощунственном" богоборчестве Бунюэль, сознательно или нет, проявляет себя человеком глубоко, неизбывно христианской культуры в несравнимо большей степени, чем нынче любой православный умелец из воцерковленных комсомольцев, снимающий военно-исторические поделки по благословению минкульта РФ или, того хлеще, высокодуховный эстет-интеллигент, любитель птичек, иконок, свечек и хождений по водам. До некоторой, и значительной, степени, видимо, Бунюэль действует все же сознательно, коль скоро в "Моем последнем вздохе" пишет о себе:

Свою мысль я когда-то выразил в следующей формуле: «Я атеист милостью божьей». Эта формула противоречива лишь на первый взгляд.
Рядом со случайностью находится ее сестра тайна. Атеизм — мой, во всяком случае, — приводит к признанию необъяснимого. Весь наш мир — тайна.
Раз я отказываюсь признать вмешательство божественной силы, действия которой кажутся мне еще более таинственными, чем сама тайна, мне остается жить в некоем тумане. Я согласен на это. Ни одно самое простое объяснение не может быть всеобъемлющим. Между двумя тайнами я выбираю собственную, ибо она по крайней мере обеспечивает мне моральную свободу.
Мне скажут: а наука? Не стремится ли она, другими путями, уменьшить окружающие нас тайны?
Может быть. Но наука не интересует меня. Она кажется мне претенциозной, аналитической и поверхностной. Она игнорирует сны, случайность, смех, чувство и противоречия, то есть все то, что ценно для меня. Один из персонажей «Млечного пути» говорил: «Ненависть к науке и презрение к технологии приведут меня в конечном счете к абсурдной вере в бога». Ничего подобного. Что касается меня лично, это как раз невозможно. Я выбрал свое место, я живу в мире, полном тайн. Мне ничего не остается, как уважать их.
Жажда познания их, а стало быть, умаление, сведение к заурядности — всю жизнь мне досаждали глупейшими вопросами: «Почему это, почему то?» — является одним из несчастий нашей натуры. Если бы мы могли вручить нашу судьбу случаю и спокойно признать тайну нашей жизни, мы могли бы приблизиться к счастью, схожему в чем-то с невинностью.
маски

"Женщина без любви", 1952, "Иллюзия разъезжает в трамвае", 1954, реж. Луис Бунюэль

Помимо того, что я еще не всего Бергмана видел, я также видел далеко не всего Бунюэля, и более, если творчество Бергмана я в целом и в ключевых моментах все же освоил давно, своевременно, прочно, то Бунюэль, который по сути - и мировоззренчески, и даже стилистически - мне гораздо ближе, постоянно ускользает, остается смутным объектом, который никак не ухватить. То есть, конечно, "Андалузский пес" и позднейшие, французского периода шедевры - давно "в активе", а с мексиканскими картинами сложнее, что-то видел, что-то нет, и не все они, может, внимания заслуживают, уж точно не наравне со "Скромным обаянием..." или "Призраком свободы", однако и этот пробел надо восполнять, пока остается возможность.

"Женщина без любви" - добротная, но на первый, да и на какой угодно взгляд ординарная мелодрама, почти что концентрированная в одной серии, в полнометражном киноформате, "мыльная опера", при том что в основе сценария - роман Мопассана "Пьер и Жан". Молодая жена богатого старика тяготится браком с нелюбимым, пожилой антиквар к тому же придирается как к ее талантам продавщицы в их семейном магазине, так и к способностям воспитывать сына, дескать, мать слишком потакает непослушному ребенку. Ложно обвиненный школьным учителем в краже, Карлос сбегает из дома и оказывается в лесничестве, где смотрящий за хозяйством удалой молодец его выручает и провожает до дому - так лесничий становится другом семьи, а для истомившейся героини и более чем другом. Но бежать с ним, бросив мужа, который только что пережил сердечный приступ, женщина отказывается, любовник уезжает один в Бразилию (а действие экранизации происходит, естественно, в Мексике), там умирает и оставляет наследство младшему сыну возлюбленной. Мигеля, родившегося после его отъезда, завещатель никогда не видел, что ни у наследника, ни у старика мужа отчего-то не вызывает ни малейших подозрений, но обделенный старший брат Карлос, который по крайней мере смутно помнит покойного, смущен и раздосадован - Карлос вместе с Мигелем, оба дипломированные врачи, собирались открыть частную клинику вместе на деньги отца, но тот не получил ожидаемых доходов, так что миллион с лишним по завещанию из Бразилии сделали Мигеля единственным инвестором предприятия, а так совпало, что медсестра, в которую влюблен Карлос, тоже ушла к Мигелю.

Кульминационная сцена - смерть старого мужа на свадьбе младшего сына: отец умирает счастливым, так и не узнав, что Мигель не его отпрыск. Но для Бунюэля, если рассматривать "Женщину без любви" в общем контексте его творчества, наверное, важнее моменты, связанные с терзаниями Карлоса, с его попытками подглядывать за матерью, которая продолжает хранить письма любовника и его фотографию. Но вообще, пожалуй, усложнять тут не нужно, "Женщина без любви" - среднего качества халтурка, какой у Бунюэля, строго говоря, немало. Фильм и сейчас неплохо смотрится несмотря на утрированную игру мексиканских актеров, за счет мелодраматического сюжета с элементами латиноамериканского колорита - так, на пике напряженности между братьями один другого уже готов заколоть ножом для разрезания книг, ну типа "Луис, к кому ты ревнуешь... стилет обнажил Хосе" и все такое, но развязка и финал подстать остальному "мыльные", братья прощают друг друга, примиряются между собой и с матерью, правда о рождении Мигеля открывается, мать признается во всем, а заодно и в том, что продолжает любить покойного, Карлос уезжает заниматься медицинскими исследованиями в тропики, женатый Мигель остается при клинике, мать отказывается переезжать к молодоженам и предпочитает в опустелом доме предаться печальным, но приятным воспоминаниям - это даже не "голливудский хэппи-энд", это самое настоящие "латиноамериканское мыло", но вот и такое в ассортименте у Бунюэля тоже имеется.

"Иллюзия разъезжает в трамвае" по колориту еще в большей степени "мексиканское" кино, однако "настоящего Бунюэля" тут гораздо больше, хотя внешне "Иллюзия..." многими особенностями напоминает также и итальянский неореализм. Главные герои - работники трамвайного парка Мехико, друзья-коллеги, тандем вагоновожатый-кондуктор, один повыше и посуше, другой покороче и потолще, что провоцирует, в испаноязычном культурном контексте особенно, вполне конкретные ассоциации. Оба героя плюс ко всему - участники самодеятельности на производстве, и на празднике в любительском спектакле, адаптирующем сюжет ни много ни мало Грехопадения, играют Бога и Дьявола соответственно. Попутно, само собой выпивают, имея достойный и печальный повод: их любимый трамвай 133-й отремонтирован, но снимается с маршрута, а вместо него будет ходить автобус. Поддав в антракте, друзья вместо того, чтоб вернуться на сцену ко второму действию, угоняют трамвай и отправляются кататься по ночному городу.

"Они не могут позволить себе роскошной жизни, они ездят в трамвае" - в авторском предуведомлении к фильму вводится мотив, связанный с трамваем, как определяющий социальный статус персонажей: мол, пассажиры трамвая - это простые, небогатые люди, что как раз и роднит "Иллюзию..." с итальянским и прочим европейским кино "неореалистического" уклона. Действительно, в вагон, идущий помимо расписания и маршрута, за поездку в котором не надо платить (иначе выйдет не только угон, но и мошенничество, даже кража!), набивается какой угодно люд, вплоть до верующих старушек с Распятием, отправляющихся ни свет ни заря на поклонение святыням, просить заступничества за преждевременно разродившуюся дочь (тут Бунюэль позволяет себе в более скрытой, чем ранее в Испании и позднее во Франции, форме свой фирменный антирелигиозный сарказм, в котором, однако, больше живого христианского чувства, чем в сомнениях насчет существования Бога у бергмановских протестантских пасторов!). Наступает день и трамвай должен вернуться в депо, иначе "угонщика" грозит увольнение. Им помогает сестра вагоновожатого, пользуясь ухаживаниями влюбленного в нее таксиста, но под покровом ночи уехать на трамвае проще, чем средь бела дня приехать назад, а ходит трамвай только по рельсам, где в рабочее время и другие, "нормальные" трамваи бегают. В своих метаниях по городу привязанные к рельсам герои с кем только не сталкиваются - от группы беспокойных школьников-экскурсантов, которых вместе с их учительницей трамвайщики обманно высаживают на киносъемочной площадке (небось Бунюэль еще и собственную бригаду в том эпизоде запечатлел - не помню, есть ли об этом у него в "Моем последнем вздохе" заметка, но с него станется), до банды воров с крадеными мешками кукурузы.

Тем временем отставной трамвайщик, ветеран-пенсионер, пытается разоблачить угонщиков и донести на них начальству, но вагон все-таки удается пригнать назад в депо прежде, чем директор явится по доносу с инспекцией, и пенсионер останется посрамленным - однако это лишь внешний, социальный сюжет. Трамвай вообще - метафора благодатная, и сколько он существует, а особенно в период, когда именно трамвайное сообщение лежало в основе любой городской системы общественного транспорта, всегда вдохновлял и поэтов, и кинематографистов. Город без трамвая - как бы уже и не город... Я сам, что время от времени подтверждается, к наземному общественному транспорту неравнодушен (признаюсь, не доводилось сталкиваться с человеком, лучше меня знавшим бы московскую систему маршрутов... что прежних, что в новой "концепции"), еще и потому отмечаю для себя особенность символики трамвая, который, в отличие от автобуса (по сюжету фильма им планируется заменить отмененный 113-й), должен и может ехать только строго по рельсам, и в отличие от троллейбуса, "привязанного" лишь к проводам (то есть, метафорически, к путям воздушным, небесным), одновременно следует и земному, и небесному маршруту. Бунюэль ставит управлять "заблудившимся трамваем", беззаконно покинувшим парк и раскатывающим по городу в нарушение всех правил, пару подвыпивших, недоигравших в самодеятельном балагане роли Бога и Дьявола вагоновожатого с кондуктором, а при них и "прекрасная дама", и под конец, когда дела улажены, начальство успокоено, бдительный старичок-доносчик остался в дураках, эта "дульсинея" отдает предпочтение не старательному водителю такси, но беспечному трамвайному рыцарю.
маски

"Голубой экспресс" реж. Илья Трауберг, 1929

Драматургически куцый (даже если сравнивать с ближайшими, но более высокого класса аналогами, вроде "Потомка Чингисхана" Пудовкина), зато изобразительно весьма эффектный "истерн", с беготней по крышам вагонов поезда на полном ходу и восстанием масс против буржуев-империалистов. "Голубой экспресс" - что-то вроде "корабля дураков", только на колесах. Поезд идет на восток, ну то есть куда он идет, неизвестно, потому что восток кругом - дело происходит в Китае. Однако состав - аллегория классового общества при капитализме-империализме в духе "молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели", с той опять же разницей, что кино немое и молчат все, а за кадром играет наложенный задним числом симфонический оркестр. Главный пассажир первого класса - заезжий концессионер. Его тут же принимается обслуживать на все готовая шлюшка - они танцуют под пластинку, кружение граммофонного диска монтируется с движениями лопастей вентиляторов под потолком и вращением паровозных колес.

Тем временем в поезде происходит убийство, убит белый, обвинены местные - уголовное преступление дает повод к политическому мятежу. Напыщенный генерал готов его подавить, оказавшиеся тут же под боком умеренные "социалисты" якобы "от имени рабочих" согласны предоставить военным свободу действий, но рабочие берут дело в свои руки, и вот уже буржуй пускает себе пулю в живот сам, чтоб избежать позорной смерти от дикарей, раскаявшийся генерал, присягая победившим, падает на колени, и подчиненный толкает его штыком в затылок, чтоб повалить ничком, к неудовольствию фотокорреспондента, которому испортили кадр со стоящим на коленях тираном. Власти еще пытаются направить экспресс по запасному пути в тупик, невзирая на неизбежные жертвы - но рабочая солидарность не позволит остановить революцию. Как известно из дальнейшей практики революция остановится сама и очень скоро, но это уже другое кино.
маски

Рим-Тиволи: вилла д'Эсте, вилла Адриана

Как же все непросто в Италии с поездами и вообще с транспортом... Впрочем, автобусами я практически не пользовался, а от железных дорог хлебнул по полной. Сознавая масштабы катастрофы, все же рискнул выбраться в одиночку и своим ходом на виллы Тиволи - ну формально это недалеко и есть поезда. Оказалось, между тем, что прямые рейсы от Термини отсутствуют, и выяснилось это, когда я пошел садиться. Чтоб не пропал уже купленный билет до Тиволи, на котором следовало уезжать от вокзала Тибуртина, я запрыгнул в ближайший поезд, через Тибуртину проходящий, и если б он не опоздал, то кондуктор, отчего-то решивший пойти с проверкой непосредственно при отъезде (обычно после всех римских станций проверяют), успел бы добраться до меня раньше, чем я выскочил в Тибуртине - не хочется думать, как бы я из этой ситуации выпутывался, риск того не стоило, но так или иначе в Тибуртине я находился к сроку и оттуда уже доехал до Тиволи. Там до центра, где находится вилла д'Эсте, еще шлепать, мимо проходил виллу Грегориана, не столь крупную, закрытую с декабря по март, ее красоты - водопады, колоннады - видно, в принципе, через забор, с вилла д'Эсте так не получится, но туда я добрался, меня спокойно пустили внутрь и если б не сложный план на день, я бы пробыл там до вечера.

Вилла д'Эсте - владение не королевское и даже не папское, а кардинальское, при всем роскошестве сравнительно небольших размеров. Наверху "домик" - палаццо о двух этажах, как полагается, с росписями, капеллой и всеми делами. Ниже спускается террасами парк с фонтанами. Парк роскошный, что и говорить, причем в отличие от версальского фонтаны здесь на зиму не выключают, да и какая зима при плюс 15! Но прообразом Версаля и Петергофа называть виллу д'Эсте уместно разве постольку, поскольку ренессанс "прообраз" классицизма (а античность - "прообраз" ренессанса, ага...) Но чего стоит одна только мраморная дорожка продольно по всему парку проложенная вдоль каскада! У туристов на ней вызывают приступы восторга фонтанчики, бьющие из сосцов сфинксов (или что это за твари каменные...) Самый прекрасный, по-моему, фонтан - Овато, примыкающий к гроту (там какая-то типа "мастерская сделай сам" оборудована, чтоб отдыхающие могли себя лишний раз занять), а самый крупный - Органо, над ним возвышается подобие капеллы, тоже ренессансной, на тот портик можно подняться и смотреть на фонтан с "изнанки", при солнце он делает "радугу". На нижнем уровне - система правильных прямоугольных бассейнов, выходящая к террасе с видом вниз, на окрестности, но вид, если честно, так себе.

После отделанных с иголочки ренессансных красот знаменитая, хваленая вилла Адриана, пожалуй, ничего внутри не переворачивает - да еще поди доберись туда, и особенно в воскресенье, когда совсем хреново с транспортом! От городской автобусной остановки я с помощью местного жителя, тоже хромого и с палкой, доехал до нужного поворота, где он тоже выходил, потому что иначе не сообразишь, водитель остановку не объявляет (правда, и денег не берет - не продает билеты, я, перенервничав на железной дороге, честно собирался заплатить), я сам не представляю местности, не имея под рукой даже карты-схемы. Существуют специальные автобусы для туристов и другие маршруты, но они не работают по воскресеньям, по понедельникам закрыта вилла, а это были единственные мои полные дни в Риме, выбора не оставалось. От поворота еще "дритто-дритто" худо-бедно километра полтора, пусть и по неплохой дороге, до виллы, и там еще территория в 80 га. Понятно, что место историческое - но на вид руины и руины, в Италии они успевают осточертеть за несколько дней еще хуже ренессансной живописи, возле вокзала Термини за углом от моей гостиницы термы Диоклетиана ничем не уступают вилле Адриана (в последний день я зашел и туда). Вилла зимой в воскресенье не особо многолюдная, настраивает на меланхолический лад, потому я не смог заставить себя заглянуть в музей, где, вероятно, собрана вся подлинная археология комплекса, а ограничился "прогулкой", если в моем случае уместно это слово: сакраментальное правило руссо туристо "ну обошли раз кругом Колизея - а больше в Риме и делать нечего" (аутентично произносится с фрикативным "г") здесь работает безотказно. Бассейны, остатки стен и колонн, приятная зелень кругом. Ввиду не самой легкой доступности - относительное спокойствие, хотя и сюда приходят с детьми в колясках; как всегда, куда не ступала нога человека, велик процент русских и вообще азиатов. Дворцы и термы, библиотеки и помещения для стражи - все выглядит примерно одинаково: развалины - хочешь, можешь вчитываться и вникать, как оно было устроено изначально, но по-моему смысла в том нету. Главной конкретной целью среди объектов комплекса для меня был "морской театр" - на самом деле не морской и не театр, а островок, окруженный правильной круглой формы рвом с водой. Адриан уединялся на нем и велел поднимать мостки, чтоб никто не мог до него доебаться - прекрасная, в сущности, идея, ради такого только и стоит быть императором Рима. Сейчас на острове, как и везде вокруг, руины с остатками колонн, а мостков и следа нет - теперь бы никто не потревожил императора, но и тревожить некого.

Работает комплекс виллы до 17, то есть последний вход в 15 30, а обратно, собственно, никто не гонит - но никто и не задерживается, потому что перспектива остаться на руинах впотьмах не прельщает, и я так понимаю, кто не успел выбраться до темноты, предоставлен своей судьбе, а самостоятельно дороги назад не найдешь. Но выйти с территории виллы, пока светло, можно - а куда дальше? До большой дороги с автобусной остановкой меня подвезла французская семья из Дижона (вот и в Дижоне я никогда не бывал и не побываю, не изведаю тайн бургундского двора...), сел я на остановке и приготовился куковать неопределенное время, расписания же нет, два автобуса свернули в сторону, я с отчаяния решил поинтересоваться у местного населения в кафе по соседству с остановкой, будет ли автобус, и они наперебой начали уверять, что автобуса не будет, что в воскресенье он не ходит и надо топать в Тиволи, чтоб ехать на поезде до Тибуртины - хорошо я не заглянул внутрь, а разговаривал снаружи - увидел, что автобус на Рим вопреки болтовне аборигенов все-таки подъезжает (и снова водитель билеты не продавал, а показал, чтоб я так заходил), уже впотьмах до одной из окраинных станций римского метро он меня довез.
маски

"Однажды вечером в поезде" реж. Андре Дельво, 1968

Оказывается, в 2003-м на ММКФ этот фильм демонстрировался - можно предположить, в память о режиссере, умершем годом ранее. Но я тогда по неопытности предпочитал новинки старым фильмам, хотя, как любит говорить К.Э.Разлогов, "старое кино всегда лучше нового". Может оно, правда, и не лучше - "Однажды вечером в поезде" картина определенно устаревшая, оставшаяся в своем времени, но по крайней мере как произведение, принадлежащее определенной эпохе, культуре, стилю, национальной традиции - любопытное. Опять же, в главных ролях - Ив Монтан и Анук Эме, актеры-звезды, способные сделать "кассу" даже не перворазрядной фестивально-авангардной ленте.

Матиас, герой Ива Монтана - профессор-филолог, специалист по структурной лингвистике, читающий лекции о работах Фердинанда де Соссюра (любой выпускник филфака это имя знает, остальным оно, наоборот, ни о чем не говорит, но для понимания фильма деталь важная, неслучайная). На лекции он обращает внимание, что аудитория почти пуста, в ней лишь несколько студентов, преимущественно выходцев из Африки - оказывается, фламандская часть курса поддержала движение против правительства и объявила забастовку. Матиас тоже фламандец и протестные настроения разделяет, но к забастовке не присоединяется, к тому же ему предстоит ехать с лекциями в другой город.

С начала и далее до конца внутрибельгийский многовековой конфликт франко- и нидерландскоязычной групп населения страны (при том что позиции сторон менялись на противоположные, долгое время Фландрия, истерзанная и замученная, бедствовала, а Валлония процветала, со второй половины 20-го века наоборот, более развитой экономически оказалась Фландрия, а валлонские районы приходят в упадок, еще и загаженные мусульманами, африканцами, полчищами разных мигрантов... но в 1968м году такого не предвидели) становится знаковым фоном для квазимелодраматической линии. Сожительница профессора Анна, героиня Анук Эме - театральная художница и валлонка, то есть "француженка". В момент событий фильма она трудится над спектаклем по написанной Матиасом пьесе. Отношения их разлаживаются, и вряд ли только по творческим или национально-языковым причинам, тем не менее связь ослабевает, что становится ясно уже во время их автобусной прогулки. А затем в поезде, где дорогой Матиас засыпает, видит сны о Лондоне и еще какой-то морок, он обнаруживает, что сопровождавшая его Анна пропала. Он выскакивает из вагона ее поискать, поезд трогается и Матиас остается у путей посреди безлюдной местности, вместе с ним оказываются попутчики - один старше героя, бывший преподаватель истории религии Готфрид, другой младше, Валь, бывший студент Матиаса. Втроем они через топи, согреваясь у костра, добираются до ближайшего городка и заходят в тамошнюю таверну, она же клуб, ресторан и все что угодно для провинциального поселения.

Дельво - фамилия, ассоциирующаяся с сюрреализмом прочно, но кинорежиссер Андре Дельво, как ни странно, не родственник художника Поля Дельво, и что забавно, даже не соплеменник, коль скоро этот Дельво - фламандец (как и автор взятой за основу сценария книги Йохан Дэйсн), а тот - валлон, то бишь "француз". Но сходство между картинами Поля Дельво и фильмом Андре Дельво определенно имеется, и чисто визуальное, и содержательное. Правда, живопись Поля Дельво не спутаешь с другими сюрреалистами, он создал свой мир, отличный и от Магритта, и от Дали. Тогда как "Однажды вечером в поезде" напоминает очень многое и из предшествующего ему по времени "авангардного" кинематографа, и, задним числом, из последующего, при том что трудно представить Линча или Джармуша, сознательно ориентирующихся на уважаемого, но второстепенного бельгийца.

Между тем по факту "Однажды вечером в поезде", подобно его герою, застрял где-то между стилевыми направлениями, национальными традициями и периодами в развитии киноискусства, он явно вторичен по отношению к Бунюэлю, к Бергману (напоминая в чем-то "Млечный путь", в чем-то и очень сильно "Молчание"), но далеко не столь оригинален, как "Шоссе в никуда" или "Мертвец" (хотя с "Мертвецом" Джармуша, снятом десятилетия спустя, ну очень много общего). Выигрывает лента Дельво во многом за счет неординарного саундтрека Фредерика Девресе (никогда не слышал про такого композитора, нашел в интернете краткую справку о нем, "представитель новой консонантной музыки", ныне здравствующий, 88 лет, но записей отыскать не смог, а музыка меня заинтересовала) и отдельных выразительных эпизодов - например, когда в таверне молодой Валь (очень эффектный актерский типаж Франсуа Бекелер) танцует с местной девушкой по имени Мойра. Но как бы ломающая инерцию алогичная развязка с обнаружением Матиасом в деревенском сарае тела пропавшей Анны (и на этом фильм заканчивается) сегодня кажется банальной, предсказуемой, не удивляет и предполагаемое режиссером впечатление не складывается.
маски

"Скажите люди, куда идет этот поезд?.." А.Батуриной в "Современнике", реж. Марина Брусникина

Шесть лет назад, и тоже на сцене "Современника", что неслучайно, Николай Коляда показывал свою екатеринбургскую версию пьесы Анны Батуриной "Фронтовичка":

http://users.livejournal.com/-arlekin-/1976919.html

Батурина - ученица Коляды, а "подколядок" за версту видно по всему, от выбора темы и материала до злоупотребления цитатами из обиходного советского или пост-советского городского фольклора. Были периоды, когда Коляда наряду с Галиным совокупно заполняли больше половины текущей афиши "Современника", с тех пор стало полегче, но и Галин не сдается, в уходящем сезоне (который "Современник" по обыкновению закрывает последним из крупных московских театров) возник его чудовищный "Амстердам"; и Коляда не отступает, к тому же у Коляды, в отличие от Галина (хоть тут бог миловал...) имеются многочисленные последователи. Однако если "Амстердам" являет собой нечто грандиозно-омерзительное -

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3505456.html

- то "Поезд...", особенно в нынешнем виде (спектакль заявлен на два с половиной часа, идет два десять максимум - сократили для удобства пищеварения целевой аудитории? или сам усох?), просто какая-то фигня, даже, может, и не слишком безобразная. То и другое, разумеется, публика хавает на ура, излишне уточнять. Но про "Амстердам" и вспоминать не хочется, а вот "Фронтовичку" от "Коляда-театра" стоит именно в виду, на контрасте с ней в "Поезде..." многое проясняется.

Пьеса Батуриной, как и чья угодно, от Шекспира до Пушкина, в постановке Коляды представляла собой крикливый и слезливый балаган с песнями и плясками народов мира. Современниковский "Поезд..." по сравнению с "Коляда-театром", понятно - образчик хорошего вкуса. С другой стороны, в убогой екатеринбургской постановке присутствовала, и этого у Коляды не отнять, некоторая живость, ненаигранная энергия, с позволения сказать, "аутентичность", "самоадекватность". Тогда как в спектакле Брусникиной, и это неожиданно, плохо обстоит дело еще и с ритмом - пульс действия (может из-за предполагаемых сокращений, может потому, что актерам неинтересно участвовать) беспрестанно рвется, что в оформлении Николая Симонова, с претензией на стильность и одновременно на метафоричность, оборачивается полной катастрофой - "поезд" сходит с рельсов на каждом повороте.

От Симонова в "Поезде..." - гигантский телеграфный столб, поваленный или подкошенный, короче, знак случившейся беды. От валяющегося столба выстроен подиум-пандус, на котором разыгрывается значительная часть событий. Некоторые эпизоды вынесены на основную площадку, к рампе, но двухуровневое пространство режиссером не осмыслено и даже практически не обыграно. Брусникина, будучи по основному своему призванию все-таки преподавателем сценической речи, порой в упражнениях со студентами добивается неплохих результатов, опусы на основе этих тренингов могут быть симпатичны, милы, обаятельны - но параллельно Брусникина не отказывается от амбиций ставить "настоящие" спектакли, и "Поезд..." - как раз претендует на "высший разряд". Как не видит Брусникина качественной разницы между Пушкиным и Курчаткиным, так уж тем более не оценивает критично уровень драматургии современной, и если уж достоинства пьес Ирины Васьковской, очень талантливого автора, в последней брусникинской работе для Другой сцены "Современника" вышли невнятным полуэстрадным экзерсисом -

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3615312.html

- то предыдущая, "Скажите, люди..." (а премьера состоялась давно, просто я не успевал, да и не спешил, вот и добрался только что), где в основе заведомо ущербная драматургия т.н. "уральской школы" - Коляда для самых бедных, проще говоря - и подавно оборачивается, как до этого "Деревня дураков" в МХТ и "Моя Марусечка" в "Эт сетере", мероприятием сколь примитивным, столь и претенциозным, с замахом на эпос, да к тому же и на "стильную" упаковку.

На экране-задники мелькают следы царапин старой кинопленке, возникают фотоинсталляции с цветочным лугом, и порой воспроизводятся авторские ремарки - приемы, заимствованные из "постдраматического" режиссерского ассортимента. Между тем актеры "Современника", в основном молодого поколения и далеко не бесталанные, вынуждены изображать "по системе" некую "жизнь человеческого духа", каковой она, видимо, представляется Брусникиной. Кому-то, как Виктории Романенко в роли сержанта Небылицы, удается эту мексиканскую "мыльную оперу" из советской послевоенной жизни разыгрывать на пределе и даже за пределами искренности (не знаю, каково, правда, актрисе выплясывать отчаянную "цыганочку" в такт аплодисментам веселого зала - постановщик, вероятно, полагает, что нашла удачное решение, в действительности налицо результат, обратный задуманному, а отдуваться исполнительнице), кто-то приберегает силы для более благоприятного случая (опять-таки, если припомнить, в сравнении с Олегом Ягодиным из спектакля Коляды играющий Матвея на сцене Современника прекрасный актер Илья Лыков смотрится очень бледно), а о ком-то вообще невозможно судить (может, Инна Тимофеева и хорошая артистка, но чем она может это продемонстрировать? не дебелыми ведь "женщинами русских селений", которые достаются ей из постановки в постановку, а "Поезд", где она играет мать Матвея, еще не худший вариант, если иметь в виду Улицкую-Бубеня...).

Поезд тем не менее идет, и зрители хлопают, браво кричат - не с таким остервенением, как на "Амстердаме", но оно и понятно - там казаки с геями, а тут всего лишь танцевальный класс дома культуры имени Розы Люксембург (кстати, помимо всего прочего, в ролях учениц Небылицы задействованы разновозрастные девочки, и это уже совершенно бессовестная эксплуатация) и поножовщина ближе к финалу, да и та без летального исхода, разбодяженная бабскими соплями (перешибающими сколь угодно "стильные" фотослайды на заднике). Не обходится и без песен - не в таких, конечно, лошадиных дозах, как у Коляды, и тем не менее под занавес героиня Инны Тимофеевой как раз и затягивает про поезд, который идет неизвестно куда и откуда заимствовано длинное, вычурное название спектакля вместо простецкой, бесхитростной "Фронтовички в оригинале". Что характерно: в песне поется "скажите люди, куда ЕДЕТ этот поезд", а на афишу вынесено "куда ИДЕТ", и с точки зрения преподавателя сценической речи такой вариант, наверное, более "грамотный", а все же и из песни слова не выкинешь, и вот эта неловкая подмена окончательно убивает ту живую энергию, которая через корявую вторичную литературную форму и нагромождение помоечной безвкусицы сценического воплощения кое-как просвечивала у Батуриной и Коляды. У Брусникиной, допустим, по внешним признакам спектакль куда как презентабельнее, а по факту разваливается на ходу - потому что держится тяжеловесная конструкция во всех смыслах "на соплях".