Category: техника

маски

"Дядя Ваня" А.Чехова, Воронежский камерный театр, реж. Михаил Бычков

Услышал, будто "Дядя Ваня" с "Борисом Годуновым" и только что выпущенной в Воронеже "Грозой" подается театром как своего рода "трилогия" - за "Грозу" не скажу, премьеру я, конечно, не видел, на "Дядю Ваню"-то в Москве дошел наконец-то с опозданием, но с "Годуновым" у "Вани" общего внешне совсем мало. Вороженский "Борис Годунов" - в чистом виде театральная фантасмагория, условность которой зашкаливает:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3472206.html

"Дядя Ваня" в сравнении с ним - подчеркнуто аккуратная во многих отношениях работа, хотя и это отнюдь не "реалистический" в расхожем понимании театр. Пространство Николая Симонова - выгородка из некрашеного дерева, дсп и специфического полового покрытия: будто срезанный, спиленный строевой лес - были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни. Двухъярусные койки-нары, в углу бачок с водой и "душ" за занавеской, на вышках прожектора и между шестами натянуты, будто колючая проволока под электрическим током, гирлянды электролампочек; на заднем плане - слайд с оленем, и фанерные фигурки рогатых оленей постепенно к финалу будут прибавляться непосредственно на сцене; из скупых бытовых деталей - старый радиоприемник, произвольно изрыгающий мелодии позднесоветских шлягеров ("Беловежская пуща", "Призрачно все...", "Листья желтые", "Надежда", в финале "Если долго-долго-долго" из детского фильма "Про Красную Шапочку") и закуски на столе, рыбные консервы заводские, овощные домашние; что-то, с общем, среднее между дачей и лагерем. Ну и стаканчики граненые, из которых под "заповедный напев" опрокидывают в себя водку буквально все персонажи, и целыми стаканами, и чаще без закуски, и водка, похоже, местная, своя, собственного изготовления.

Так и живут - вне времени, барачно-коммунальным сообществом, недружной и не очень большой, но семьей. Туповатая интеллигентка-маман в алой беретке (в финале под песню Красной Шапочки ее напялит на себя Соня), Телегин-Вафля в камуфляже, нянька Марина в спецовке, косынке и резиновых сапогах скорее похожая на уборщицу-техничку, Елена Андреевна с халатиком под шубой и купальником под халатом, блондинка в солнечных очках по моде 1970-х; нескладная нервная Соня; и растрачивающий попусту свое остроумие дядя Ваня, Войницкий-Камиль Тукаев. Хотя образ дяди Вани и формально заглавный, и по актерскому воплощению здесь самый яркий, наиболее интересным для меня в спектакле Бычкова оказалось противопоставление Сони и Елены Андреевны - не характеров, не типажей, а прям-таки на уровне биологических видов, настолько они разные, эта Соня-Татьяна Бабенкова, замкнутая, почти аутичная, и Елена Андреевна-Надежда Азоркина-Васильева, в любом ситуации ощущающая себя словно манекенщица на подиуме или фотомодель перед объективом камеры. Менее внятным мне видится Серебряков - то есть обычный демагог-профессор, не больше и не меньше, хотя впервые за десятки различных "дядь Вань" я оценил его подчеркнутый в постановке каламбур насчет того, что доктор Астров так же много понимает в медицине, как он, профессор, в "астро...номии". И нарочито скомканный, затанцованный под детскую песенку монолог Сони про "небо в алмазах", видимо, тоже косвенно соотносится с безнадежным интеллигентским стремлением "через тернии к звездам". Но светит им даже не "незнакомая звезда", "что сорвалась и падает", а в лучшем случае электрогирлянды, смахивающие на колючую проволоку.
маски

лопнула склянка с эфиром

Восстание машин, нацеленное на скорейшее сведение меня в могилу, успешно продолжается, и я уже просто в панике. Три недели назад у меня исчезли все письма из почтового ящика за много-много лет - а я ведь всего лишь зашел в почту с компьютера в пресс-центре ММКФ! Видимо - так мне говорят более знающие люди - там был вирус, который сожрал мой архив. Потому что на обращение в службу поддержки почтовой службы (которое от моего имени составил ддФ - я вообще не понял, что надо писать и куда) пришел ответ, что с их стороны сбоев не было, а стало быть, и восстановить ничего нельзя. Только-только я примирился с потерей почтового архива, чему отчасти помогло возвращение к жизни большого ноутбука (в начале июня после нежелательной, но, видимо, неизбежной автоустановки виндоус-10 уменьшилась яркость экрана, я сдуру попытался настроить ее сам - и экран потух с концами; но его удалось реанимировать) - новая напасть, и теперь уже совсем катастрофическая.

Сломался телевизор. В какой-то момент экран стал гаснуть, причем по всем программам, то есть даже я с моим техническим кретинизмом смекнул, что дело не в помехах, а в самом "ящике". Он у меня, конечно, ветеран и инвалид Второй Пунической войны, как и я сам: куплен в 1995 году, выдержал многократные переезды, в том числе междугородние - но вот что значит настоящая, японской сборки вещь, а не барахло китайское или местное: больше 20 лет проработал, и я уж насчет чего другого, а по поводу телевизора совсем не волновался - до конца жизни хватит... А поди ж ты - не хватило: телевизор приказал долго жить. И хотя вряд ли получится - но перспектива провести остаток дней без телевизора мне совсем не улыбается. Я никогда не воспринимал всерьез тех, кто утверждает, что смотреть по "ящику" нечего. Еще меньше понимаю тех снобов, которые кичатся, что дескать, выбросили телевизор и прекрасно без него живут. Живите и радуйтесь, но если еще не выбросили, а только собираетесь - поделитесь лучше со мной! Мне бы с телевизором дотянуть сколько получится - да, это правда, интересного в эфире становится все меньше, и все труднее это интересное вылавливать, но если подойти к вопросу тщательно и с умом - есть за что зацепиться. Кроме того, всего несколько месяцев как тот же ддФ помог мне настроить двд-плеер, и я наконец-то приобщился к давно освоенной прогрессивным человечеством возможности смотреть фильмы не только в кино или по ТВ, но и с диска, а главное, с флэш-карты, в удобное для меня время, и даже, когда возникает необходимость, порционно - а теперь мне не к чему плеер подключить!

Короче, слов нет, просто - КАРАУЛ!
маски

"Кловерфилд, 10" реж. Дэн Трахтенберг

Фильм позиционируется как проект Дж.Дж.Абрамса в привязке к "Монстро" (в оригинале - как раз "Кловерфилд"), но если "Монстро", промоутируемый в свое время с агрессивным бесстыдством, по факту скорее разочаровывал -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1063474.html

то сравнительно скромно поданный "Кловерфилд, 10", напротив, способен превзойти ожидания, если, конечно, не ждать слишком уж многого.

Нервная молодая бабенка Мишель, сбегая по не совсем понятным причинам от бойфренда Бена, который так и не появится в кадре, а присутствует лишь именем, отображающемся на дисплее айфона (в оригинале еще он говорит голосом Брэдли Купера, благодаря чему имя Купера через запятую фигурирует в списке исполнителей, но, кажется, все прокатные копии дублированы, и если кто рассчитывал на Купера - напрасно), на дороге из Нового Орлеана (про Новый Орлеан я узнал из статей) попадает в автоаварию. Вернее, ее сбивает на дороге, а потом заточает, прячет и выхаживает у себя в подвале крупногабаритный дяденька по имени Говард. А подвал у Говарда - настоящий бункер, долгие годы готовился он к тому, что придется спасаться если не от русских, так от марсиан, и вот они - неизвестно, правда, кто именно - якобы прилетели, отравили землю и воздух не то радиацией, не то ядами. Узница вначале не верит в добрые побуждения и апокалиптические страшилки "спасителя", особенно догадавшись, что в аварию она попала не сама по себе, а он ей "помог"; но вскоре, при попытке удрать наблюдая за мучительной смертью соседки Говарда по ту сторон шлюзовой двери подвала, убеждается - бежать ей некуда.

В бункере помимо Говарда и Мишель оказывается также придурковатый парень Эммет со сломанной рукой на перевязи, тоже из местных - помогал Говарду оборудовать убежище, а став свидетелем атаки, устремился к нему за спасением, слегка покалечившись в спешке. Так они и живут-не тужат втроем, воздух очищается, генератор дает электричество, запасов еды, а также музыки, фильмов и настольных игр хватает, разве что паззлы не всегда в достаточном количестве. Но в какой-то момент, отправившись по воздуховоду чинить вентиляторный насос, Мишель обнаруживает, что Говард все-таки не совсем добрый пастырь, а настоящий серийный маньяк: после того, как жена увезла дочь Меган в Чикаго, он похитил одну из местных девушек Бригитту и держал ее у себя, а потом она, судя по всему, трагически погибла. Мишель делится открытием с Эмметом и вместе они вынашивают новый план побега - по рубрике "сделай сам" у девичьем журнале, оставшемся от предыдущей узницы, Мишель конструирует самодельный противогаз и подобие скафандра, потому что хоть в подвале она сидит и с маньяком-похитителем, однако наверху-то взаправду смерть и неизвестно какие враги.

Это уже не первая, можно даже сказать, одна из многих за последние годы (такие времена) камерная параноидальная драма о строителях частного убежища, рассчитывающих скоротать конец света за паззлами и "Монополией". Прелесть данного опуса (не преувеличиваю, но отдаю должное) прежде всего в том, как тонко почти до самого конца режиссеру удается выдержать баланс между жанрами, не впадая ни в пародийный трэш, ни в чистый триллер, что тоже сказалось бы на результате убийственно. Колоритный Джон Гудман только добавляет замыслу оригинальности, да и в целом ансамбль, проще сказать трио (с Гудманом работают Мэри Элизабет Уинстед и Джон Галлахер-мл.), подобран неплохо, правильно. Но главное все-таки - идея бесхитростно объединить клаустрофобский триллер про маньяка и похищенную с фантастическим боевиком про вторжение инопланетян (на этот раз напали они, а не русские). Затея оказывается исключительно плодотворной не только в формальном плане, но и содержательно, поскольку ставит героиню в ситуацию, мягко говоря, двусмысленную - от угрозы, смертоносной для всего человечества, ее спасает похититель-психопат, угрожающий лично ей.

Конечно, пат разрешается незатейливо - после того, как Говард пристрелил Эммета, Мишель ничего не оставалось, как перейти к активной фазе плана, опрокинуть на горе-благодетеля чан с хлорной кислотой и, по-быстрому нацепив на себя самодельный скафандр, выбраться наружу - а там уж инопланетные тарелки поджидают и пришельцы шарят своими щупальцами, но подбив тарелку зажигательной бутылкой, девушка откликается на радио-обращение ко всем, прошедшим военную и медицинскую подготовку, принять участие в борьбе с захватчиками, и направляется на сборный пункт в Хьюстон - ну да, подготовку она имеет, испытание прошла. И к сожалению, при всех ухищрениях (в большей мере, как ни странно, драматургических, в меньшей технических) фигня остается фигней - но нельзя не признать, что множество отлично придуманных деталей делают ее необычайно увлекательной. Да и небесполезной в том плане, что всегда стоит помнить - опасность может исходить из нескольких не связанных, а даже несовместимых друг с другом источников одновременно, и наличие в мире серийных маньяков еще не гарантирует от нападения инопланетян, ну и про русских тоже не забудьте.
маски

знаки смыслов: выставка "200 ударов в минуту" в Музее современного искусства на Петровке

АНЕКДОТ В ТЕМУ
- С какой скоростью вы печатаете?
- Сто ударов в минуту
- А вы?
- Двести.
- А вы?
- Тысячу.
- Правда?!
- Ага, но такая херня получается...

Выставка - не совсем точное определение формата для проекта, который предлагает куратор Анна Наринская: отчасти - действительно традиционная выставка, но если в одних разделах каждый экспонат оказывается самоценным раритетом, то другие работают в целом на тему и несут скорее концептуальную нагрузку, то есть экспозиция оборачивается подобием "тотальной инсталляции"; опять же, если выставка, то какая - литературная (преимущественно так), художественная (что тоже несомненно), историческая (однозначно да!)? Но в любом случае "200 ударов в минуту", вопреки моему предубеждению, непременно стоило посетить, а я чуть было не проигнорировал - и это было бы очень обидно.

Героиня выставки, тотальной инсталляции или как проект не назови - пишущая машинка. Не знаю, но хотел бы узнать, как воспринимают сей предмет (наряду с кассетными магнитофонами, скажем - вот тоже вещь, практически ушедшая из повседневного обихода, но достойный мифологизации арт-объект) двадцатилетние посетители, для которых что такая машинка, что зубило с камнем, что палочка для царапания на бересте - примерно одно? Для меня погружение в мир пишущих машинок - а на выставке представлен буквально целый мир, вращающийся вокруг машинки - процесс очень личный. Мой первый официальный документ о получении образования (похвальные листы и почетные грамоты не в счет) - не аттестат зрелости, но свидетельство об окончании с отличием курсов машинописи и делопроизводства при школьном УПК: три года жизни - и, помимо чисто технических навыков печатания, насыщенной событиями жизни как бы в связи со школой, но фактически вне ее - и на всю оставшуюся жизнь овладение пресловутым "слепым десятипальцевым методом письма". А еще - отработанным ударом по клавишам. Отрабатывали мы удар ведь на еле живых механических машинках, электрические стояли только у настоящих секретарш, а нам давали тренироваться на такой рухляди, что потом, работая в редакциях, я постоянно слышал: не разломай клавиатуру компьютера! - и правда, до сих пор по клавишам я молочу будь здоров, только держись (зато вслепую!), на домашнем компьютере у меня стерлись все буквы с панели... Так что технический аспект культуры, связанной с веком пишущих машинок, мне знаком не понаслышке. Но выставочный проект к техническому аспекту отнюдь не сводится, наоборот, пишущая машинка оказывается предметом почти магическим, во всяком случае связанным с детективными, иногда комичными, а нередко и трагическими вплоть до летального исхода историями.

Но не только сама по себе машинка как таковая, разумеется, а все, что с ней напрямую связано. Поэтому едва ли не интереснее зала, где представлены непосредственно пишущие машинки известных литераторов либо, в некоторых случаях, их аналоги, захватывает раздел машинописных автографов. Само словосочетание "машинописный автограф" - уже парадоксально отчасти и провоцирует на размышления, ведь не все писатели собственноручно печатали, многие диктовали женам, дочерям, секретаршам. В сопроводительных текстах выставки - отпечатанных крупным машинописным шрифтом фрагментами на отдельных листах А4 и "мозаикой" сложенных в информационные "щиты" - кураторы рефлексируют над особенностями взаимоотношения автора и текста, написанного вручную, напечатанного на машинке или набранного в компьютере. Главное и очень точное замечание: машинка - это "только буквы"; но в отличие от бумажной рукописи или компьютерного файла отпечатанный текст предполагает большую "окончательность", "завершенность", и вместе с тем провоцирует на большую краткость, емкость. Забавный статистический факт приводится: с переходом на компьютеры средний объем литературного текста увеличился на 20 процентов! Ну да это скорее курьез (и как вообще измерить "средний размер текста" - какого текста? любого? безотносительно его художественного качества? так графоманы и бумагу изводили тоннами во все времена), а вот что касается "окончательности" - да, печатание требует некоторых усилий, затрудняет внесение правки, поэтому печатный текст волей-неволей оказывается более "обдуманным" прежде, чем ляжет на лист, и в результате "отчужденным" от его создателя. В подтверждение тому экспонируются машинописные автографы "Зимней ночи" Пастернака, "Нас четверо" Ахматовой, "Строф" Бродского, "Ленина и часового" Зощенко... - из разных музейных и частных собраний. Занятно отметить, что, например, Шолохов машинописный текст "Они сражались за родину" правит, в основном дописывая, и очень много; а Алексей Толстой текст романа "Петр Первый" - наоборот, только вычеркивая "лишнее". "Мастер и Маргарита" Булгакова, "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына - эти "автографы" предвосхищают дальнейшие "приключения пишущей машинки", о которых поведают следующие разделы.

Но сперва - комната, где собраны сами писательские "орудия труда" - по большей части портативные и исключительно импортные: в СССР производство пишущих машинок удалось наладить лишь к середине 1930-х годов. Так что даже Маяковский и Демьян Бедный пользовались плодами капиталистической эксплуатации. Маяковский купил "ремингтон" непосредственно в Америке, хотя сам печатать не умел. Стало быть, у Маяковского, Федина и Шолохова был "ремингтон", у А.Толстого и Кассиля - "ундервуд", у Горького и Бедного - "корона", тоже американская (как верно отметила М.Цветаева в конце 1910х, "теперь слаще всех живется Горькому, а богаче всех - Бедному"), у Паустовского - германский "континенталь", а у литераторов "неофициального" статуса - Довлатова, Солженицына и т.п. - преимущественно ГДРовская "эрика". Мне вспомнился лиссабонский дом-музей Фернандо Пессоа, куда я попал со второй попытки (первый раз пришел к закрытой двери) и после всех усилий был разочарован, не обнаружив в голых стенах ни реконструкции интерьера, ни каких-либо сведений хотя бы на португальском, а только, среди пустых помещений, предметы одежды да пишущую машинку поэта под стеклом - однако, понимаю теперь, пишущая машинка (если она была подлинная) - вовсе не так уж мало. Марку машинки Пессоа я, конечно, не вспомню.

Отдельный зал отведен под машинописные листы копии романа "Жизнь и судьба" Гроссмана, и по праву. Вряд ли кто-то захочет, да и есть ли смысл, вчитываться в саму рукопись, пока еще православные не изъяли из оборота очерняющую великого Сталина жидовскую писулю из оборота с концами и не устраивают костров из книжных изданий романа, но то, что выставка выделяет историю копий "Жизни и судьбы" особо - а история впрямь захватывающая, о ней можно прочесть здесь же - факт примечательный.

Раздел "образ машинистки" и его трансформация - от "эротического" ореола секретарши, чуть ли не "музы", за машинкой в 1920-30-е годы до таинственно-запретной деятельности, связанной с нелегальными перепечатками текстов преследуемых авторов в 1960-70-е. Тут и юморная гравюра Фаворского к книжке Маршака "Семь чудес" (1929), где "седьмым чудом" названа именно пишущая машинка. И судьбы женщин, оставшихся в истории литературы не просто как "машинистки", но и помощницы, соратницы, хранительницы наследия - от Александры Львовны Толстой, Толстой-Крандиевской и Веры Набоковой до Елизаветы Воронецкой, на выставке упоминаемой в общем контексте, но с совершенно особой, хотя и довольно известной историей: указавшая после пятидневного допроса в КГБ место, где закопана одна из копий "Архипелага ГУЛАГ", машинистка повесилась, ну или ее повесили сами православные гестаповцы, о том выставка и в целом история умалчивает. Зато особо выделена витрина с машинкой Мушкиной, секретаря редакции журнала "Знамя", в 1954 году печатавшей главы "Доктора Живаго".

Чисто "концептуальные", то есть важные для полноты картины, но вряд ли заслуживающие пристального внимания разделы - вроде зала, посвященного "копирке" (опять же, я пользовался копировальной бумагой и знаю, что это такое, и выставка в лучшем случае может мне о ней напомнить; а для кого-то, наверное, будет открытие...) перемежаются с разделами важными, актуальными - например, зал с "номерами" самиздатского, редактируемого Гинзбургом журнала "Синтаксис", другими образчиками "самиздата" и "самсебяиздата" (тут всплывает, конечно, Николай Глазков). Здесь же - арт-объекты, при создании которых использована пишущая машинка либо машинописный текст. Один из самых интересных - "Способ разрешения мнимой проблемы" Льва Рубинштейна, где текст "Способ разрешения мнимой проблемы, предложенный автором в марте тысяча девятьсот семьдесят пятого года в виде нескольких вариантов настоящего текста" воспроизводится в восьми машинописных копиях, от одного листа к другому все более размытых до полного неразличения смысла, слов и букв, а на последнем листе уже и значков нет, только пожелтевшая от времени бумага, а нет текста - нет и проблемы (мнимая она была или нет - другой вопрос)! Рядом с ней довольно "бледно" смотрится инсталляция Константина Чернозатонского "Бледнеющая копия" с видеозаписью Бродского на нескольких телемониторах и "исчезающим" машинописным текстом перед ними. А вот машинописный "оригинал" и две копии,, одна бледнее другой, "Рассвета" Пастернака, можно воспринимать и как исторический документ, и как своего рода самостоятельное концептуальное "произведение современного искусства"! Впрочем, такая "универсальность", невозможность четко определить, где документ становится арт-объектом - тоже плюс экспозиции.

Правда, "стихограммы" - это особый жанр поэзии и вид визуального искусства (кстати вспомнить недавнюю выставку Ильязда в ГМИИ, хотя там выставлялись листы книг, то есть полиграфическая продукция, пускай и "штучная"; но изначально-то текст на листе компоновался "вручную"!), и тоже занимают отдельный зал. Пример использования пишущей машинки в функции "музыкального инструмента" - запись Алексея Айги, хотя на слуху куда более попсовые вещи, в том числе написанные для пишущей машинки с оркестром. А скульптурная композиция Александра Бродского "Без названия", где пишущая машинка (гипсовая, кажется) прорастает грибами, и часть клавиш тоже превратились в шляпки на ножках - в чистом виде художественное произведение. Как и видеоперформанс Владислава Ефимова и Аристарха Чернышева, где современные художники экспериментируют на тему, исходя из "теории вероятности", сможет ли мартышка, бьющая по клавиатуре пишущей машинки, рано или поздно "настукать" литературный шедевр, скажем, "Войну и мир"? Но вот видеоинсталляция с воспроизведением через проекцию правки машинописного варианта статьи Льва Толстого "Не могу молчать" ("первый правозащитный текст в истории России", как характеризуется статья в сопроводительном пояснении) с приложенной к видео "мемориальной" машинки Толстого (естественно, "ремингтон" - подарок от главы фирмы-производителя!) - уже и то, и другое в равной степени.

Через всю выставку проходят на отдельно висящих по стенам листках поэтические и прозаические цитаты из литературных классиков, касающихся пишущей машинки: "Мы все вместе служим в тресте на машинках день и полночь отбиваем знаки смыслов дел бумажных полный стол" (Хармс), "бей буквами, надо которыми, а все остальное доделается моторами" ("ода" Маяковского появившимся только-только электрическим машинкам), "Сволочи! Чего придумали!" (Горький по воспоминаниям Федина), "как на пишущей машинке две хорошенькие свинки..." (Чуковский), "ты надела пелеринку, я приветствую тебя, стуком пишущей машинки покорила ты меня" (Олейников), Зощенко, Маршак, Набоков (фрагмент из "Защиты Лужина" обыгрывается сразу в нескольких разделах: "пишущая машинка твердил" свое, скороговоркой повторяла слово "то", приблизительно со следующей интонацией: "то ты пишешь не то, Тото, то-то то, то это мешает писать вообще") и т.д. В общем, "200 ударов в минуту" - пример того, как творчески можно подойти к банальному, вроде бы, бытовому предмету, и какую захватывающую, содержательную - и злободневную, при "моральной устарелости" самого предмета, удается рассказать историю! Мне еще вспомнился спектакль Евгения Гришковца "Прощание с бумагой" - никогда к Гришковцу я не относился с пиететом, а за последующие годы определенно не полюбил его сильнее, но в "Прощании с бумагой" он очень многое сформулировал точно, и в частности, что касается пишущей машинки:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2378999.html

В том спектакле Гришковец отмечал также эстетическую привлекательность пишущей машинки как объекта - вне связи с ее использованием по прямому назначению, в чем уже нет нужды, но в качестве предмета интерьера: пишущая машинка, и особенно старая, отлично вписывается в меблировку, ее можно хранить, ею будут любоваться - но никому не придет в голову хранить и тем более ставить на видное место в жилом помещении или гостиной сломанный, вышедший из употребления компьютер! У меня дома, однако, пишущей машинки нет - а могла бы быть: до последнего я в свое время не хотел "компьютеризироваться" (и сейчас не особо хочу, особенно в свете переживаемых проблем с ноутбуком), поэтому успел купить, когда уже машинки уже снимали с производства и они исчезали из продажи - довольно дорогую, последней (во всех уже смыслах, наверное) модели пишущую машинку, с лучевым маркером, корректирующей лентой, все как полагается. Попользоваться ею удалось буквально пару месяцев. Теперь вот с ноутбуками мучаюсь - мой ремонту не подлежит, а к чужим приспосабливаться ой как тяжело.
маски

"Одноклассники.ru: НаCLICKай удачу" реж. Павел Худяков, 2012

Еще каких-то пару лет назад Ксюша Собчак могла казаться кинопродюсерам - и не простым, а типа Федора Бондарчука, как в данном случае - универсальной суперзвездой, всемогущей и прекрасной, в одной обойме с Федором Бондарчуком, Тимати и Жанной Фриске. Вот, кстати, и у Жанны Фриске в жизни с тех пор тоже немало всего случилось. Вообще новорусское кино устаревает прямо в процессе производства - сегодня невзыскательная комедия позапрошлого года из жизни менеджеров-рекламщиков смотрится приветом от динозавров. Однако у Петра Федорова есть уникальное свойство - не терять товарного вида даже в полном говне, а в другом Федоров, впрочем, почти и не снимается. Вот и в "Одноклассниках", где режиссер, едва вылупившийся из клипмейкеров, Павел Худяков собрал ансамбль в составе: Корнелия Поляк, Сергей Друзьяк (Поляк - это жена Худякова, а Друзьяк - артист из сериала "Кремлевские курсанты", но может быть и просто друг), а также упомянутая Ксения Собчак, Федоров с его возможностями кажется еще большим чудом, чем те алогичные чудеса, которые согласно бездарному сценарию случаются с его героем.

Рекламщик-неудачник ломает перед собеседованием (а в сцене собеседования бессловесно мелькает еще и Донатас Грудович! можно было массовку с улицы взять, но если продюсер крутой и деньги позволяют - гуляй на всю катушку!) ноутбук, зато перед этим успевает спасти собаку от живодеров, запускающих пса на ракетной модели. Идет по адресу, указанному на собачьем ошейнике, и в сарае по Гашека, 15 (хочется сразу пойти и посмотреть, есть ли на Гашека, 15 похожий сарай, раз уж адрес дается столь конкретный) и обнаруживает там табличку "ремонт ноутбуков", а за ржавой дверью с табличкой сидит среди зарослей конопли Снуп Догг собственной персоной (а я тут еще на Грудовича внимания обращал...) Ну и все, дальше - как в комедиях Адама Сэндлера: ноутбук начинает исполнять любые желания, только забей в окошко и нажми на кнопку.

Только почему-то имея неограниченный возможности получать всяческие блага и куда угодно перемещаться в пространстве, герой все равно устраивается на работу в рекламное агентство. Правда, ему понравилась невеста замдиректора (невесту играет опять-таки жена режиссера, а замдиректора - продюсер Бондарчук), и хочется ее завоевать по-честному. По-честному не получается, да еще и с другом приходится порвать (посредством исполнении желаний тоже), зато с волшебством выходит еще хуже. Но в конце концов, само собой, жена режиссера предпочитает молодого Федорова лысому Бондарчуку, а подружившемуся заново другу, разносчику пиццы, достается его сладкая мечта - Ксюша Собчак. Кино же доброе было еще два года назад, не то что теперь, и Жанна Фриске - здоровая, в роли стервозной домовладелицы Елены Виленовны.
маски

"Прощание с бумагой", Евгений Гришковец в центре "На Страстном"

До сих пор ни один авторский спектакль Гришковца (не говоря уже о постановках его пьес в обычных драматических театрах) не оставлял меня под впечатлением настолько сильным. Даже "Как я съел собаку", а я эту вещь смотрел в рамках "прощальной" серии показов - "Собака" для своего времени стала явлением, безусловно, знаменательным, революционным, но при универсальности большинства задействованных в ней объектов "иронической ностальгии" все-таки тематически не затрагивала лично меня напрямую. Последующие опусы и подавно, к "По По", казалось, изобретенный Гришковцом формат окончательно выродился в нечто маньеристское, пустопорожнее и рассчитанное исключительно на коммерческую отдачу. Правда, предыдущая его работа "+1", где Гришковец, ощущая необходимость какого-то движения и для своего лирического героя, и для форм, в которых он высказывается, пришел от литературного перформанса к более или менее полноценному драматическому спектаклю, пусть это и оставался моноспектакль, удалась в своем роде неплохо:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1401900.html?nc=6#comments

Но в "Прощании с бумагой" Гришковец продвигается дальше в плане формы, одновременно возвращаясь, точнее, оглядываясь назад, на ту же "Собаку", на "ОдноврЕмЕнно", на "Планету".

Сценография Ларисы Ломакиной не просто оформляет пространство для авторского монолога - она вовсю работает на спектакль. На авансцене - письменный стол, на котором громоздятся ноутбук и старая пишмашинка, альбом с фотографиями и какая-то разная всячина. А задник представляет собой стену с пятью дверьми, время от времени двери открываются, и в проемах обнаруживаются то березовая роща, то ворох бумажных листов, то полки с книгами - всякий раз это неожиданно и остроумно, прямо как у Алисы в "Стране Чудес". Лирический герой Гришковца остается узнаваемым и его монолог строится по тем же принципам, что и изначально: он говорит о вещах общеизвестных и общепонятных, через субъективные воспоминания провоцируя в любом хоть сколько-нибудь вменяемом зрителе и слушателе ассоциации с аналогичными событиями в их собственном прошлом, вследствие чего возникает эффект, когда зритель на всякую ассоциацию реагирует (хорошо, когда про себя - нередко, увы, и вслух): в самом деле, у меня тоже такое было! Но так у Гришковца всегда, а неожиданно точным и попадающим в том числе и в меня лично моментом "Прощания с бумагой" становится тема. Понятно, что она несколько шире заявленной в названии, потому что Гришковец, говоря о закате "бумажной" культуры, ведь речь скорее об эпохе материальных носителей информации. До скрижалей и дальше вглубль тысячелетий, впрочем, не забирается, но, скажем, посвящает пространный пассаж новгородским берестяным грамотам. Береста, строго говоря - не бумага, как и пергамент, упоминаемый вскольз, как и папирус, каменные скрижали, глиняные таблички и проч., но их объединяет материальность - противопоставленная сегодняшней цифровой виртуальности. Электронная почта отличается от обычной не только скоростью, четкостью и удобством (удобства эти и четкость порой весьма относительны), но прежде всего своей эфемерностью, как и смс-сообщения, как и компьютерные игрушки. Вот это Гришковец не просто точно улавлиает, но и тонко, при этом не уходя в теоретизирование и не впадая (что меня особенно порадовало, потому как искушение велико) в пошлый консерватизм и истерический снобизм. За новыми технологиями он признает не только право на существования, но и многочисленные их преимущества. А по бумажным конвертам, телеграммам, печатным книгам и фотографиям в альбомах не столько плачется, сколько старается сохранить, удержать и оформить в слова те ощущения, которые они давали и которых уже не будет.

Гришковец начинает свой рассказ с того, что не любит слова "никогда" и "навсегда", потому что применительно к человеческой жизни они несут в себе понятие "конечности". Но Гришковец, если рассуждать на чисто бытовом уровне, еще не последний представитель "бумажной цивилизации". А вот я так прикинул - ведь, пожалуй, после меня годом или двумя младшие школьники уже не получали тетрадки с вложенными промокашками, я же еще получал. Промокашке в "Прощании с бумагой" посвящен целый пассаж, и можно понять зрительницу из первого ряда, которая кинулась писать сыну смс-ку с вопросом, знает ли он, что такое "промокашка" - Гришковец ей сделал замечание, что, мол, лучше бы телефончик-то выключить, да и в самом деле, однако после спектакля на выходе этим вопросом озаботились уже многие. Правда же - были промокашки, и они в мое время, как и во времена Гришковца, практический смысл утратили, писали-то мы шариковыми ручками, но промокашки в тетрадках оставались. Как и сами тетрадки - то есть сейчас пока еще тоже остаются, но еще двадцать лет назад тетрадка была не просто школьной обязаловкой. Я на фольклорной практике разбирал т.н. "девичьи альбомы", с "секретами", с песнями, даже с самодеятельными порнорассказами - это ж целый пласт, который сегодня полностью исчез, а точнее, перешел в интернет, но там все по-другому, и не только в смысле скоростей для обмена информацией, там нет материальной связи между пишущим и носителем текста ввиду отсутствия носителя как такового, компьютер же или айфон - не носитель, а устройство для считывания, носитель - нематериальный, ну или если совсем строго - материальный, но между таким носителем и пишущим-читающим субъектом нет прямой тактильной связи, вот о чем разговор.

"Прощанием с бумагой" Гришковцу удается в наиболее полной мере добиться эффекта, на который он всегда рассчитывает - запустить в зрителе по ассоциации с его монологом процесс припоминания аналогичных моментов из собственного опыта. Скажем, я не помнил, то есть я не знал, что металлические перья для чернильных ручек стоили по полкопейки и на копейку давали два, я вообще не уверен, что в мое время их продолжали продавать, но помню очень хорошо, что бланки телеграмм на почте заполняли именно чернилами - шариковые ручки растащили бы, а кому нужны перья, и вот надо было макать перо в чернильницу и выводить на бланке текст телеграммы, или другие какие документы заполнять, на перевод и т.п. - все чернилами. А первый мой опубликованный в газете текст, о чем я недавно вспоминал в связи с 20-летием события, я ведь отправлял по почте, заклеивая языком конверт, шлепая до отделения связи, опуская в ящик, которых везде было два - красный и синий. И когда Гришковец говорит про сладкий (в буквальном смысле) вкус клейкого края конверта, про свои детские представления о том, что от почтового ящика, куда он опускает этот конверт, невидимые ходы ведут через разветвленную систему до почтового ящика адресата (а в сценографии Ломакиной это с иронией демонстрируется наглядно) - естественно, кто угодно в возрасте 30+ сходу уловит, что он имеет в виду, вспомнит, что сам воображал то же или примерно то же самое. А попутно массу и неупомянутых вещей.

У меня, если на то пошло, в библиотечном учебнике по фонетике и фонологии под редакцией М.В.Панова на частично порванной странице был от руки написанный стишок без указания авторства: "Самовар на девке вышит, мужики сдают рубли, Пушкин в ссылке пьет и пишет все, что чувствует внутри..." Авторство я установил много позже, и уже, конечно, через интернет - в новых технологиях однозначно присутствует своя, очень значительная, выгода. Но стишок, нацарапанный на свободных полях учебника, я помню наизусть до сих пор, а фонетика у меня была на втором курсе - вот сколько лет. Так что представление о том, "что написано пером", от которого отталкивается Гришковец в "Прощании с бумагой", остается актуальным. Чего-то будет не хватать читателям электронных книг, пользователям электронной почты - а может, православные с мусульманами через год-два запретят интернет, а заодно и бумажную почту, и вообще не будет никакой коммуникации - тоже более чем вероятно. Собственно, Гришковец больше говорит не о том, как плохо будет, когда бумага исчезнет, а о том, что вовсе непонятно, что дальше с человеческой цивилизацией станется. Ну он оптимист, по-моему как раз с цивилизацией и ее будущим все предельно ясно. Но ласкающая память ностальгия продается лучше, чем катастрофические пророчества, и Гришковца понять можно.
маски

закон о возвращении

Совсем уж было настроился на неравное противостояние израильским секьюрити - но маленькая военная хитрость неожиданно возымела большой эффект: отвечая на их идиотские вопросы, я сказал, что сам я - журналист, и приезжал смотреть спектакли. Поскольку это, в общем, правда, и я даже смог предъявить свое журналистское удостоверение, хотя оно и мала-мала на десять лет просроченное, а также назвать точные даты и место, что и где я смотрел (это было нетрудно), мне на паспорт налепили желтую бумажку, смысла которой, как и в случае с похожей домодедовской бумажкой, я не понял, да только на этот раз у меня не просто ничего не стали отбирать, но даже пропустили автоматически мимо очереди на предварительный досмотр прямо к стойке регистрации.

Потом был еще основной досмотр, и мне все переворошили в рюкзаке, но, по крайней мере, в моем присутствии, а не так, как по дороге в Израиль, не то что штаны, но и ботинки снимать не заставили, разве что ощупали по пятнадцать раз каждую грязную тряпку, причем когда я вытащил сумку с ноутбуком из рюкзака, охранник, уже прощупавший ее "ложкой", стал щупать по второму разу - я обратил внимание, что он сумку уже осмотрел, пока она лежала в рюкзаке, и он сразу прекратил процедуру. А к ноутбуку на сей раз и вовсе никаких претензий не возникло - не иначе как за девять дней на Святой Земле взрывчатое вещество, с которым мой компьютер якобы (по версии тех агентов, которые его "проверяли" на вылете, отобрали, выключили без моего ведома и запихнули в багаж, где я его потом едва разыскал) взаимодействовал, стало вполне кошерным.

Вся эта история, впрочем, не столько порадовала меня и не позабавила, сколько огорчила, так как окончательно убедила в том, что все мои мытарства ничего общего с реальной заботой о т.н. "безопасности" не имели и носили исключительно ритуальный, а вернее сказать, издевательский характер. И снова подчеркну: то, что творят израильтяне при досмотре - дикость высшей пробы, так не делает больше никто, даже русские.

На паспортном контроле оказались в соседних очередях с Александром Васильевым - естественно, он при всем желании не мог бы вспомнить наше интервью, так давно это было, еще когда он затевал цикл на "Культуре", но у меня к нему был вопрос не праздный - и я угадал: действительно, Васильев тоже прилетал в Тель-Авив к Барышникову, хотя, как я понял, спектакль видел в Париже, а теперь встречался по какому-то делу. Более того, и вот это в самом деле интересно, Васильев рассказал, что они с Крымовым учились вместе в Школе-студии МХАТ, только Васильев на год старше. Разговор естественным образом оборвался, поскольку моя очередь подошла - да и очередь, прямо сказать, одно название, минимальная. И погода, просто на удивление, замечательная - аккурат к моему отъезду наладилась. Если бы в Израиле так встречали, как провожают, может, и отношение к этой стране, где даже выхлопные газы отдают ладаном, изначально закладывалось несколько иное.
маски

"Антенна" реж. Эстебан Сапир, Аргентина (29-й ММКФ)

Как стилизация под немецкий экспрессионизм 1920-х годов - удачная картина, и даже слишком насыщенная всякими такими моментами: город без голоса, улица Забвения, город-"книжка" и горы из мятых газетных страниц, мальчик без глаз (он хороший - единственный, у кого Мистер ТВ, управляющий всем этим тоталитарным безобразием, не отнят голос) и чудовище с обмотанной тряпками головой, пуговицей вместо глаз и жуткими, торчащами через прорезь зубами (он, разумеется, самый плохой из слуг Мистера ТВ), луна с сигарой во рту и шестиконечная техническая конструкция, присоединенная к Антенне, забирающей голоса, на которой мальчик без глаз распят, как на звезде Давида. Помимо всего прочего, на мальчике без глаз - шлем космонавта с надписью СССР, а на другом герое - танкистская шапка с пятиконечной звездой, серпом и молотом. Сюжет, если в общих чертах (в деталях я не все понял) - кучка интеллигентов-очкариков бросает вызов Мистеру ТВ, лишившему жителей города голосов. Фильм, соответственно, не только черно-белый, но и немой, причем титры тоже выполняют символическую функцию - строчки, например, "ломаются" в кадре и оказываются стрелками часов и т.п. Но антитоталитарный пафос слишком дешевый и во всех экспрессионистских причудах просто уходит в песок.
маски

Возвращение Валентина Колесникова

Впервые за годы работы в "Антенне" попросил подписать свои тексты псевдонимом. Но есть же предел хуйни, под которой можно ставить свое имя (даже если оно тоже не совсем настоящее). Псевдоним "Валентин Колесников" записан у меня в удостоверении Союза Журналистов, хотя пользовался я им в свое время редко, моим любимым псевдонимом был другой - Денис Валентинов. Но теперь вот и Валентин Колесников сгодился.