Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

маски

"Миссионер" реж. Ричард Лонкрэйн, 1982

Простоватая, а на нынешний вкус и старомодная (если не сказать - морально устаревшая), но местами, как ни странно, смешная, и по набору тем, мотивов, типажей, не говоря уже про антураж, очень "британская" кинокомедия. В выходных данных кроме сценариста Майкла Пэйлина, который сам играет главного героя, я других авторов не нашел, хотя пока смотрел, предполагал, что "Миссионер" - экранизация какой-нибудь неизвестной мне новеллы Сомерсета Моэма, Ивлина Во или еще кого-нибудь из этого ряда писателей.

Чарльз Фортескью - англиканский священник, он десять лет самоотверженно нес веру и помощь народам Африки, но продолжал мечтать о возвращении на родину, тем более что его все эти годы нетерпеливо ожидала невеста. И вот в 1905 году по прибытии в Лондон его отозвали, чтоб поручить "окормление" (выражаясь на православный лад) припортовых проституток. Фортескью отказывается, как может, но епископ настаивает, а невеста в силу своей непроходимой тупости даже не понимая, о каких-таки "падших женщинах" (споткнулись и упали?) идет речь, не возражает, к тому же еще при сходе с борта корабля Чарльз познакомился с леди Эймс, женой богатого, но полудееспособного аристократа, и приглянулся ей настолько, что дама готова стать "меценатом" приюта для гулящих.

Если фильм и сохранил за прошедшие сорок лет какую-никакую привлекательность - то не за счет фабулы, конечно, а благодаря гиперболизированно-комичным характерам. Причем во вторую очередь основных действующих лиц - Фортескью-Пэйлин сам по себе малоинтересен и однообразен, его невеста Дебора просто дура, вожделеющая "батюшку" аристократка - из бывших шлюх, как водится (и что подтверждается позднее) - колоритнее благодаря исполнительнице Мэгги Смит. Но гораздо смешнее ее муж лорд Эймс - маразматик, сноб и тайный гомосексуал (зачем он женился на проститутке, правда, я так и не понял - если по договору и чтоб скрыть свои пристрастия к дворецким, то наверняка даже в рамках условно-комедийной фабулы для этого сгодилась бы любая женщина, из "порядочных" и даже из "высшего общества", старичок-то богатенький), а пуще того дворецкий, совсем выживший из ума и существующий буквально в режиме "шел в комнату, попал в другую", благодаря чему приготовленный леди для мужа яд убивает "всего лишь" садовника.

Итого, догадавшись о планах леди Эймс и чрезмерно преуспевая на поприще "спасения проститутских душ" (бедные девушки, стосковавшиеся по настоящей нежности, целыми пачками прыгают к преподобному в койку - а лет им по 13, по 15... проповедник заслужил рай при жизни!), Фортескью спешит в шотландское поместье Эймсов, где лорд собирается охотиться с гостем-магараджей, а леди планирует-таки его прикончить под видом "драмы на охоте" руками одного из безуспешных своих ухажеров... В результате "поза миссионера" приносит полное удовлетворение всем - удается предотвратить убийство, ценой, правда, незначительной раны самой леди, после чего та покидает дворец мужа-аристократа ради простой жизни в портовом квартале со священником-расстригой, а лорд довольствуется сожительством с престарелым камердинером.

Дворецкого в забытьи, кстати, уморительно изображает загримированный до неузнаваемости Дэвид Суше, здесь еще очень молодой. А нового жениха невесты священника (ей же тоже по законам жанра следует утешиться, раз Фортескью предпочел леди-проститутку) - уже припухлый, но тоже начинающий Тимоти Сполл, до этого игравший только в спектаклях и немного снимавшийся сериалах. По сути же самое смешное, что в основе сюжета, видимо все-таки оригинального, принадлежащего Майклу Пэйлину (выходцу из "Монти Пайтона", между прочим), частично лежит реальная история некоего английского преподобного, который так усердно наставлял проституток на путь истинный, что вынужден был в итоге отказаться от сана по идейным соображениям, и вопрос, кто кого "спас", спустя век оказывается еще более дискуссионным.

маски

немножко хочется умереть: "Покорность" М.Уэльбека в Театре Наций, реж. Талгат Баталов

Когда только начали переводить Мишеля Уэльбека, я в журнале "Иностранная литература" с любопытством прочел "Элементарные частицы" и "Расширение пространства борьбы", а позже ознакомился с его стихами. Впрочем, "поэтические" тексты Уэльбека представляют собой скорее "концентрированные" памфлеты, ну или, наоборот, "разбодяженные" афоризмы. С романами примерно то же, но "Покорность", вышедшую в 2015-м, я уже не читал, а сделанная для спектакля инсценировка Дмитрия Богославского, столь же топорная и корявая, как оригинальные пьесы драматурга (непостижимо востребованные, тем не менее...), о достоинствах первоисточника судить не позволяет. Однако и по инсценировке в том виде, какой она реализована на малой сцене Театра Наций, ясно, что текст Уэльбека двуплановый, причем на уровне не только жанрово-стилистическом, но и сюжетном, событийном. С одной стороны, "Покорность" - антиутопия о не столь уж гипотетическом приходе к власти во Франции умеренно-консервативных исламистов; с другой - сатира нравов, а учитывая, что из себя представляет стиль Уэльбека, скорее даже памфлет, пародия на французскую, да и в целом западно-европейскую, ну а если обобщать и экстраполировать далее, на всякую либеральную интеллигенцию. То есть Уэльбек одновременно и эксплуатирует, и высмеивает (тоже вполне по-интеллигентски, кстати) как пережитки т.н. "ксенофобских стереотипов", так и противоположные им (в сущности и менее основательные, и более опасные) стереотипы "толерантности", "политкорректности" и т.д.

Лично мне, откровенно говоря, сатирический аспект прозы Уэльбека в период, когда я знакомился с его творчеством как читатель, казался главным (если не единственным) ее достоинством, еще и в силу явного примата содержания над формой вплоть до пренебрежения к внешнему, выразительному плану ради простоты и доходчивости идей. Талгат Баталов вслед за Дмитрием Богославским рассудил иначе. Сатирическими, и то не на сто процентов гротесковыми, не окончательно до карикатуры доведенными в спектакле оказываются персонажи второго плана, ученые Сорбонны, "интеллектуалы", способные лишь толочь в воду в ступе, и даже если кое-что соображающие, то ровно до того предела, когда необходимо проявить хоть какую-то активность сообразно своим "убеждениям" (называя вещи своими именами, "убеждений" не имеющие приспособленцы, лицемеры и пиздоболы, трусливые ничтожества, мелочно-корыстные животные с претензией на статус гуру) - Андрей Фомин, Наталья Павленкова и Валентин Самохин прекрасно суть этих ущербных существ обозначают, но разве что у Фомина она получает некоторое развитие, у остальных сводится к иллюстрации.

В то время как сюжетообразующая фигура, профессор Франсуа, специалист по Гюисмансу, вроде как все подмечающий и сознающий, но под конец на автомате, покорно совершающий обряд перехода в ислам, представлен чуть ли не романтическим героем, слабым и сломленным (вспоминается понятие "лишний человек" из советского школьного "литературоведения"), но даже в свой покорности страдающим, уж точно не пародийным и не смехотворным. Режиссер его видит таким - таким его и играет Владимир Мишуков. В связи с прошлогодним фильмом Михаила Сегала "Слоны могут играть в футбол" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4167783.html

- я для себя отметил, что Мишукова как минимум в его возрастной категории плюс-минус 50 можно считать "лицом" современного русскоязычного кино. Роль профессора Франсуа для актера - то ли запоздалый театральный дебют, то ли (вероятно, я упустил из виду его предыдущие театральные работы, хотя он закончил ГИТИС в 1995-м и, стало быть, опыт в любом случае у него не первый) возвращение после долгого перерыва на сцену. UPD. Вспомнил (не без подсказки...)! В 2013-м я видел Владимира Мишукова в спектакле Владимира Агеева (ныне покойного) "Выбор героя" на сцене бояковского "Политеатра" - Эдуард тогда как раз увлекся романом Анн Рэйд "Источник", который для него каким-то непостижимым образом стал мостком от наркотического буддизма к коммуно-православному монархизму; спектакль - между прочим, тоже "идейный", как и "Покорность" теперь - восторгов не вызвал и ярких впечатлений в памяти не оставил:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2268294.html

Сколь ни трудно мне было внутренне смириться с "романтизацией" типа, который проебал мало того что собственные жизнь и работу, так еще и свою страну, и всю скопом (сотоварищи) цивилизацию - созданный Мишуковым образ в общем контексте постановки органичен и убедителен.

С другой стороны, любовная линия сюжета, связь - а уместно сказать, страсть - Франсуа с еврейкой Мириам, считающей себя по языку, культуре, да просто по бытовым привычкам стопроцентной француженкой, но вынужденной с родителями бежать из родной Франции на "землю обетованную", не разворачивается в нечто значительное, драматичное, однако вот это как раз меня очень устроило: героиня Стаси Милославской (то-то в зале среди первых зрителей Александр Петров присутствовал!) эмоций бурно не проявляет, а сексуальная сторона взаимоотношений главных героев переведена Талгатом Баталовым при помощи хореографа Александра Андрияшкина в плоскость сугубо условную: "откровенные" описания актов подаются через приемы "постдраматического" театра (субтитрами, фонограммой, монологами), актеры же разыгрывают пластические этюды, контрастно по отношению к тексту механистичные, гротесковые и, в общем, скорее комичные, нежели чувственные (правда, от раздевания до черных боксеров, традиционно на святой руси и в Театре Наций особенно "символизирующих" полную обнаженку, режиссер зря не отказался, безвкусица же...), и таковы же, что характерно, пантомимические сценки-трио Мишукова с участием двух партнерш (Екатерина Шерко и Анастасия Шукевич), выступивших эпизодически за сменяющих друг друга девушек по вызову.

Заложенный в первоисточнике стилистический и жанровый парадокс Талгат Баталов, стало быть, минимизирует, сводит к зрелищу цельному, способному кому-то, наверное, показаться монотонным (за себя скажу - мне ни на минуту оно таковым не казалось). Исключение составляет преображение Алексея Розина из католического монаха брата Жоэля в ректора Редигера (вот интересно, а Мишелю Уэльбеку известна "мирская фамилия" предыдущего "патриарха всея руси"?! тем более если припомнить, что главный персонаж "Элементарных частиц" носил фамилию Джерзински?)): первому Франсуа типа "исповедуется", посетив обитель, насельником которой ранее пребывал писатель Гюисманс, предмет научных изысканий героя, второй склоняет отправленного раньше срока на пенсию профессора вернуться к преподаванию, для чего требуется всего-то навсего принять ислам, и тогда от спонсирующих мусульманскую Сорбонну саудитов ему перепадет и повышенная зарплата, и служебная квартира, и столько юных жен, сколько немолодой профессор окажется способен "потянуть". В остальном, конечно, за счет отсутствия внутренних контрастов спектакль несколько теряет по части внешней "живости", но уходя частично от водевильности и полностью от мелодраматизма позволяет сосредоточиться на общекультурном контексте и подтексте истории.

Присутствие в судьбе профессора Франсуа и в сюжете Уэльбека писателя Гюисманса неслучайно - пусть упоминается вслух преимущественно его раннее, декадентское сочинение "Наоборот", но то, что Гюисманс позже пришел к вере, к церкви, и более того, к мистическому (а не просто социо-культурно-политическому) восприятию христианства, также важно, и будка "исповедальни" в сценографии Натальи Черновой, откуда появляются герои и куда уходят, тоже что-нибудь да значит. Более зрелый роман Гюисманса "Без дна", который по ходу спектакля вспомнился мне не раз (в тексте инсценировки этого названия я не расслышал) посвящен "духовному климату" (как бы ужасно это ни звучало) во Франции конца 19го века, и сталкивает примитивный материализм, позитивизм, атеизм с мистицизмом радикально-изуверским (но не мусульманским, разумеется, а вырастающим из традиции "тайных знаний" средневековых еретиков и всяческих "магов"):

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2825463.html

"Позитивисты и атеисты все сокрушили на своем пути, кроме сатанизма, он-то им оказался не по зубам" - отметил Гюисманс аж в конце позапрошлого века. К началу нынешнего сатанизм перешел в наступление и нанес по атеизму, позитивизму, либерализму ответный удар (идеологический и политический тоже, хотя подкрепив его заодно и вполне физическими - ракетно-бомбовыми). У Мишеля Уэльбека ислам также противостоит вовсе не католицизму, но атеизму и шире либерализму. Оттого предфинальный диалог Мишукова-Франсуа с Розиным-Редигером, выстроенный безупречно (за спектакль в целом сказать остерегусь, но конкретно вот эта, очень развернутая сцена, сделана, и актерски в том числе, на уровне Богомолова... - пафоснее комплимента я не придумал!) становится не просто смысловым центром, а прежде всего и эмоциональной (как ни странно) кульминацией спектакля, при том что актеры не трогаются с места - видеокамеры берут их с разных ракурсов, сама платформа декорации приходит в движение, и по-прежнему "погруженная" в видеоинсталляцию создает полный оптический эффект "исчезновения почвы из под ног" - естественно, после этого герою не остается ничего, кроме как пройти "обряд" и признать Аллаха за бога.

В связи с премьерой уже донеслись суждения (ну помимо обычных для Коломбины Соломоновны Потаповой и других больших любителей искусства замечаний типа "это не спектакль, а читка", "эмоционально мертвая вещь", "не подключаешься, не проникаешься" и т.п.), дескать, тема "самоубийства Европы" (стертая метафора используется непосредственно в тексте инсценировки) и проблемы социально-нравственного выбора западных интеллектуалов, во-первых, бесконечно далеки, а во-вторых, малость устарели в свете повседневных местных событий... Однако ж ключевой вопрос, по сюжету адресованный ректором Редигером профессору Франсуа, а по факту автором читателю: "Вы уверены, что хотите выбирать?" (и номинально речь идет о выборе в жены девушек, чьи тела и даже лица прикрыты по мусульманскому обычаю, но всего остального тоже касается) звучит, по-моему, и злободневно, и отнюдь не риторически.

"Отвращение к бессилию, ненависть к посредственности"- формулировки из "Без дна" Гюисманса - не тем ли объясняется как агрессивная экспансия поборников "духовности" (не только исламской, но и православной, только на первый взгляд менее злобной и наглой), так и "покорность" героев Уэльбека их экспансии? Другое дело, что Мишель Уэльбек, помимо амбивалентности обрисованной социо-культурной ситуации (в которой осторожная критика исламизации соединяется с порой остроумной насмешкой над либерализмом), даже обладая каким-никаким по сравнению с прочими "интеллектуалами" (простигосподи...) здравомыслием, все-таки остается прекраснодушным европейцем, чье даже как бы "скептически" настроенное сознание все равно не вмещает худшего варианта, чем возможность выбора между беспечной жизнью при условии отступничества от привычных "идеалов" и пренебрежением такой возможностью при сохранении приемлемо-комфортных условий жизни. Проще говоря, вздернутым себя на ковше экскаватора Уэльбек не видит, не допускает мысли, что никто не станет спрашивать, уговаривать, смущать посылами, а самым несгибаемым давать нехилые отступные - и не из страха не допускает, а от элементарной слепоты. Такая ограниченность авторского взгляда передается, естественно, и инсценировке, и спектаклю - но по этой части претензии к создателям постановки неуместны.
маски

"Груз" реж. Огнен Главонич, 2018

Режиссер снял на тему геноцида, устроенного православными сербами косовским албанцам, два фильма: документальный я не видел, а игровой посмотрел по ТВ. "Груз" по факту представляет из себя медлительное, нудное, претенциозное роуд-муви: главный герой ведет по дорогам бывшей Югославии грузовик, подвозя по пути молодого парня-музыканта, решившего эмигрировать в Германию. В грузовике у героя между тем - трупы убитых православными жителей Косова, которых предполагается тайно закопать. История реальная, впоследствии, когда еще не окончательно прокисшим, как теперь, НАТОвцам удалось додавить православных убийц, вскрылись могильники с тысячами трупов в качестве доказательств преступлений сербов против человечности. Но не знаю как в документальном, а в игровом варианте она подается настолько формализованно, что критический запал теряет, не обретая силы художественного высказывания. Ну появляется к концу сын герой, ну предлагает автор задать вопрос, какой "груз 200" оставит ему отец... - и что? Впрочем, уже сам факт, что в Сербии хоть кто-то задается подобными вопросами и его за это не сразу убивает - примечателен, коль скоро их русским собратьям-убийцам вековые преступления не только сходили с рук, но любое о них напоминание, будь то зверства русских орд много веков назад, несколько десятилетий или продолжающиеся по сей день, составляют риск для жизни.
маски

"Между небом и землей жаворонок вьется" ("Бесы", "Дудочка") Н.Коляды, "Коляда-театр", реж. Н.Коляда

Пьесы, составившие диптих (вместе с одним из актеров переполз в "Боярские палаты" с "Калигулы"...) - очевидно самостоятельные и заметно разные по сюжету и по жанру; а режиссерское решение и способ актерского существования в первом и втором мини-спектаклях - насколько такое в рамках традиционной, неизменной коляда-эстетики вообще возможно - и подавно контрастны: меланхоличному минимализму дуэта "Бесов" противопоставлена острая, эксцентричная игра Олега Ягодина, еще более яркая на фоне сдержанности Константина Итунина в "Дудочке". И все-таки "Между небом и землей..." как единое произведение в чем-то получилось даже более цельным, чем многие пьесы и постановки Коляды, выстроенные на сквозном линейном сюжете.

Герои "Бесов" - два монаха, один, Филипп, 25 лет, из семьи священника, едва не потерявший веру, у другого, Ильи, 20 лет, отец зарезал мать, отпилил ей ноги на глазах у шестилетнего сына, а потом сам зарезался, и тогда мальчика отдали в детдом, откуда он сбежал, в 15 лет прибился к кришнаитам, там познал однополую любовь, затем подался в проститутки и бродяги, деревенские тем временем сожгли родную хату, посчитав за проклятое место. Все это об одном и другом выясняется, пока оба бредут не пойми куда по заброшенной безлюдной дороге, и младший старшего убеждает (музыкальными перебивками на фонограмме звучит, кто б сомневался, "Жаворонок" Глинки, персонажи местами подтягивают), что везде возможно бог, что бог есть любовь, и любовь именно та самая, что между ними двумя вот прямо сейчас возникла на импровизированном пандусе-помосте, где два ведущих артиста "Коляда-театра" в рясах разыгрывают сию душеспасительную гей-мелодраму.

Мизансценически действо и текст "Бесов" разнообразят упражнения Олега Ягодина с ножиком и Константина Итунина с перышком - нож и перо (кстати, на криминальном арго это синонимы!) символически противопоставлены, но и без того все проговаривается словами, про бесов, про одиночество, про дорогу, которую надо преодолеть непременно вдвоем, и вот у них, у двоих, обязательно получится, едва догорит где-то вдали оставленный возлюбленной парой вместе с их прежними бесами монастырь - а эти двое и так больше смахивают на "ангелов" из другого колядовского спектакля, "Фальшивого купона" по Льву Толстому, только там фантасмагорические бессловесные персонажи "колдуют" знаменьями за спиной у основных действующих лиц, а тут будто самостоятельно выходят на первый план... Надо все же обладать исключительно чистым сердцем, что такое принимать всерьез на голубом глазу (прошу прощения за невольный каламбур), но даже короткого личного общения с Колядой достаточно, чтоб в его искренности усомниться поводов не возникало, так что спишу на мою собственную черствость, сухость и душевную усталость неприятие подобного сорта "народной духовности", пусть и вопиюще на первый взгляд неканонической, но какой-то однозначно очень русской и даже, простигосподи, православной.

"Дудочка" стартует с места в карьер - к 20-летнему парню (все тот же Итунин), недавно схоронившему мать, о чем свидетельствует фотопортрет с черной полоской на "поминальном" столе, вваливается в квартиру незванный-нежданный гость, одетый вроде прилично, даже щегольски, но вместе с тем бомжевато, а уж ведущий себя куда как развязно, и начинает всякую ересь плести, про друга, от которого мать парня, еврейка, в результате одного-единственного случайного свидания и понесла, про то, что друга никакого не было, а отец он сам и есть, наконец, выдает сказку-притчу про дудочку, которую в царстве, где нет возможности говорить правду вслух, сделал умный мальчик, чтоб дудочка за него поведала людям истину - при этом гость еще и с цветами беседует!

Сходу "Дудочка" заставляет вспомнить Мрожека, Пинтера (насколько я знаю, никогда к этим авторам Коляда как режиссер не обращался, тоже показатель), хотя речь персонажей все равно по-колядовски пересыпана поговорками, а чем дальше, тем меньше в истории комичного абсурда, а больше семейно-бытового, нелепого, но тем не менее на "горькую правду жизни" претендующего надрыва. Хочешь верь, а хочешь не верь, но по всей вероятности герой Ягодина впрямь отец персонажу Итунина, ждал-ждал, пришел с исповедью - и дальше, как у Коляды водится, и плевки, и грязью в морду, и прощай, хозяйские горшки (вместе с цветами), и "плачет вечная россия"... Впрочем, оставшись наедине с собой и, вытесняя своим комплексы (не Калигула, допустим, но тоже бедный мальчик...), разбив портрет матери о скудную меблировку, вконец осиротивший персонаж Итунина предпочитает счесть случившееся сном - что для героя пьесы, может, и приемлемый выход, но не для автора. Зато душеполезно - а назидательность какая!
маски

"Найти сына", реж. Винсент Лобелле, Себастьян Тьери; "Не смотря ни на что" реж. Марк Ротемунд, 2017

В плане мировоззренческом, идеологическом с православием, конечно, ничто не сравниться - однако халтурные заказушные киноподелки, обслуживающие как бы альтернативную русской православно-фашистской европейскую либерально-гуманистическую идеологию, зачастую не пристойнее, а чуть ли не еще гаже русскоязычных аналогов с точки зрения не то что художественной, но хотя бы минимального соответствия элементарным "санитарным" эстетическим стандартам. Помимо бедняков, угнетаемых капиталистами-эксплуататорами, мигрантов, гомосексуалов, детей, женщин и евреев, в Европе (и вот именно в Европе, ну еще в США и Канаде, больше нигде - если судить по кино; а для контраста взять хотя бы типичный православный образчик сочинения на тему - "Временные трудности"!) постоянно унижают инвалидов. Два примера одного года выпуска, как это ужасно, и все-таки - усилиями самих инвалидов прежде всего - преодолимо: франко-бельгийский и германский.

В роскошном доме с бассейном у благополучной буржуазной четы (Кристиан Клавье и Катрин Фро) откуда ни возьмись появляется великовозрастный парень, который навязывается супругам в сыновья. Под конец выяснится, что парень ошибся адресом и фамилией - на самом деле он соседский сын, у тех фамилия похожая, одной только буквой отличается. Но важно не это, а то, что парень глухонемой, а заодно, похоже, умственно отсталый. У него еще и сожительница беременна до кучи. И вот пока женщина (ну женщина, ясно, всяко лучше мужчины...) привязывается к горемыке, принятого за сына, ее супруг ведет с ним постоянную борьбу, а раскрывшуюся ошибку моментально использует как повод избавиться от неудобного жильца. Ну понятно, что соображения гуманизма и женские слезы возьмут свое, убогого признают за сына и будет всем счастье - однако при пафосе абсолютно, казалось бы, противоположном, художественным уровнем картина полностью соответствует нормам, которые задаются в православном кинематографе "Временными трудностями" (даже не "Льдом" и не "Движением вверх"!).

Глухонемому подавай родителей, хотя бы чужих, а слепому - работу, и непременно он хочет быть... барменом, официантом, и не в "чебуречной СССР", а в ресторане класса "люкс". Герой "Не смотря ни на что" (по-русски название специально пишется раздельно, именно потому, что все здесь делается "не смотря" буквально) теряет зрение, но обретает профессию, совершенствует вопреки ухудшающемуся состоянию профессиональные навыки с помощью приятеля (который и рад бы не работать - да вынужден) и заодно поддерживая, поощряя коллегу-мигранта в его борьбе с по-прежнему не исцелившимся от пережитков нацизма правительством и государством, особенно в цитадели гитлеризма, Мюнхене, где происходят описанные (будто бы даже "реальные" в основе!) события. Все тоже добьются желаемого - мигрант подтвердит квалификацию и с ресторанной кухни уйдет, пересев на машину скорой помощи ("дома" он был врачом - но захотел жить в Германии; а в ресторане работать не захотел - непременно опять врачом; ну и удовлетворили его по полной), а главный герой (Костя Улльман) посрамит зверствующего наставника по барному делу и докажет свою полную - ну почти... - дееспособность, профпригодность.

И работу, и семью (да, у бармена тоже невеста появится, естественно... жаль, что он не гей - хоть какой-то был бы смысл в этой истории тогда), и все вопреки распространенной на гнилом западе ксенофобии, капиталистической эксплуатации, неудобств для инвалидов - получают герои. Тяжело им, конечно, приходится в борьбе, Европа нетерпима, жестока к "не таким, как все"; некоторые вон от уроков сексуального просвещения вынуждены бежать на святую русь, спасать души и тела от растления - хорошо есть куда бежать... Ощущение такое, что подобные картины для их создателей - автобиографичны, в том смысле, что бог ни ума, ни таланта, ни фантазии творческой им не дал, а они вопреки всему и не/смотря ни на что снимают кино... Их бы к Мединскому да на питчинг!
маски

волчицы забеременели от святых: "Ребро на столе: мать", "Iaquinandi S.l.", реж. Анхелика Лидделл

Не знаю, сообщили Анхелике Лидделл или не успели, что на святой руси она давно уже творит под псевдонимом Константин Богомолов; не уследил также, сумел ли кто дознаться, какая светлая голова и из каких туманных соображений разослала видеозапись фрагмента давнишней постановки Лидделл, снабдив ее комментарием, что вот, дескать, Богомолов такой новый спектакль выпустил. От Богомолова, положим, не убудет - хотя кроме прочего надо совсем уж не в теме быть, что принять эпизод, где голые мужики один за другим подходят к женщине, и одному она наконец не отказывает, за постановку Богомолова, практически не раздевавшего артистов на сцене (Гертруда топлесс в "Идеальном муже", снимающий на пару секунд штаны Павел Чинарев в "Гаргантюа и Пантагрюэле", ну и их собственный дуэт Богомолова с Епишевым на "Гвозде сезона" с номером "Основы культурной политики" - кажется, полный список исключений за двадцать лет без малого?). Жаль, жаль что мы не увидели оригинал Лидделл - сейчас она привезла из Мадрида спектакль (компания "Iaquinandi S.l.", копродукция с театром Види-Лозанн и Театрос дель Канал) более свежий, но и более "аккуратный" внешне, тоже не без обнаженки, но, как я замечаю по суждениям воцерковленных эстетов, пошлость-бездуховность - это только когда парни без трусов, а голая баба - норм. Тем более что этот спектакль вообще посвящен памяти матери - налицо приверженность традиционным семейным ценностям.

Выбор ценностей художественных может быть не столь "традиционный", но для современного европейского театра тоже привычный, расхожий: отсутствие фабулы, ассоциативные (в лучшем случае) связи между эпизодами, привлечение к участию в постановке местных граждан "с особенностями" (в данном случае - слабовидящих), громогласные завывания и истошные визги вкупе с долбежкой фонограммного саундтрека. Стоит признать, все это отчасти занимательно и не вполне бессмысленно, хотя исповедальная линия, идущая от личных переживаний режиссера и актрисы в связи с потерей матери, сколь искусственно, столь и безыскусно, механистически соединяется с испанским фольклором (разыгрываются стилизованные погребальные обряды), библейской риторикой (уже в заглавии заложен соответствующий отсыл, далее в тексте еще раз вспоминаются Адам и Ева... без отождествления матери с Марией тоже никуда), церковной символикой (пожалуй, наиболее эффектные моменты действа связаны с фигурами "статуй богоматери" - до поры кажется, что это часть декораций, и даже когда на них с колосников неоновые нимбы спускаются, но потом "скульптуры" вдруг "оживают" из-под кусков ткани!), песнями фламенко (исполняемыми на градусе истерики, почти невыносимом физически, в сопровождении записи барочных месс), наконец, ритуалом "изгнания бесов" (с использованием натуральной свиной головы отрезанной! но уж к чему другому, а к свиной голове в театре на святой руси приучены, это ж не голые мужики, это с традиционными ценностями сообразуется).

Просвещенный любитель поэзии Лорки и живописи Пикассо, не брезгующий в ворохе случайных элементов копаться на предмет историко-культурно-литературных подтекстов, творчество Лидделл сочтет бездонным кладезем образов, а может и смыслов, начиная с предложения разбить яйцо черной курицы и положить в стакан, чтоб наутро увидеть в нем нечто доселе сокрытое (можно и в домашних условиях опробовать, коль уж на то пошло - у кого тут под рукой черная курица?..), заканчивая притчей о матери, которой обещано прощение грехов, если она согласится отдать детей (но мать, хочется верить, никакая не согласиться на подобное) и титром "земля до того, как бог стал любовью" под финал (вообще остаешься с чувством, что узрел не "до", а "после"...). На мой вкус сон героини - прикорнув у фотопортрета покойной, ей видится, что она встречает свою мать в образе маленькой девочки - или метафорический образ обнаженной беременной с черным мешком на голове, к которой приставлен пистолет - это жуткая пошлятина (в сравнении с которой минет на сцене должен бы сойти за юмористический трюк), но опять же, вопрос точки зрения, может для кого-то подобные находки в диковинку и, поразив воображение, они все прежние понятия о жизни и смерти перевернут?.. За себя такого не сказал бы, но однозначно если смотреть "Ребро на столе: мать" (у Лидделл и "Ребро на столе: отец" имеется, но это уже не в Москве), то непременно вживую, чтоб след от среза свиной головы размазывался по площадке, чтоб от фонограммы стул под жопой подпрыгивал - в записи пропадет весь эффект.
маски

лицо дневное Арлекина

Считаю, что в театре и вообще в искусстве можно все, вообще все что угодно делать без каких-либо цензурных оговорок - за единственным (тройным) исключением: стоило бы под угрозой битья батогами запретить актерам - особенно со званиями "народных" - декламировать публично (пускай у себя дома этим занимаются, если им невтерпеж) "Тащитесь, траурные клячи, актеры, правьте ремесло", "Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлет раба", "И возродиться вдохновеньем, играем, разрешает бог" - потому что это ж... неприлично!
маски

в чем ересь, брат: "Бурсаки. Бог Шрёдингера" Ю.Шехватова в Театре.DOC, реж. Юрий Шехватов

Анастасия Бодрова
Была на спектакле "БУРСАКИ: Бог Шрёдингера". в театре DOC.
Попала туда по приглашению, поэтому спектакль стал для меня полной неожиданностью. Я не готовилась и не проверяла сюжет, просто пришла и села.
Я осталась в таком шоке, что не смогла сказать ни слова. Возможно, это хучшее что я видела в жизни, буду стараться удалить это из памяти всеми силами, надеюсь, со временем получится. Во-первых, спектакль богохулен. Во-вторых, без аргументов, здравых рассуждений и каких-либо тезисов, вы будете час слушать мат и смотреть на пьющих девок. Никакого искусства или хотя бы намека на какую-либо идею тут нет. Более плоского сценария еще наблюдать не приходилось. В перерывах между нелепыми недоцитатами из Священного Писания и матом вы сможете услышать куски "типо" философских фраз. На вас в течение часа будут спокойно лить словесное дерьмо и при этом почему-то надевать крест и облачения священнослужителей. Кроме того, что этот спектакль оскорбителен для любого человека (с любым мировоззрением, я говорю не только про верующих, даже атеист с чувством собственного достоинства не сможет выдержать такого тупого издевательства над идеями мироздания), который хоть раз в жизни видел нормальный театр, он еще и абсолютно туп в своей идее. Нет никаких аргументов "за" и "против", никаких здравых рассуждений, есть просто поток грязи на церковь. Если вы хотите получить тоже самое бесплатно-просто откройте интернет и вбейте в гугле РПЦ, думаю, цитаты будут схожи. К сожалению, в наше время сложно увидеть что-то стоящее, что-то похожее на высокое искусство. Проще всего сделать такую дрянь и преподнести ее по соусом "богемной современной постановки". По факту-обыкновенный срач из интернета, который почему-то нужно специально смотреть. Проще всего всегда сделать плохую постановку, основываясь на религиозной теме, которая сейчас особенно остро обсуждается. Потом добавить туда мат, девок и выпивку и, вуаля, преподнести как "острополитическорелигиозный" спектакль. Жаль, что увидеть что-то стоящее - сложнее.


Допустим, казак с пузырьком зеленки - а лучше сразу с банкой мочи - был бы в плане пиара намного эффективнее, но отзыв девицы Бодровой тоже слегка меня взбодрил; не скажу, что сподвиг пойти на спектакль, слышал другие отзыв и собирался заранее (к тому же, подстать Бодровой, попал по приглашению, не готовился, просто пришел и сел), а все-таки по прочтении псалма отзыва на сайте театра воображение мое рисовало заманчивые картины убойного панк-молебна: пьяные девки матерятся... - так вот ничего подобного, сплошное разочарование! Четыре актрисы - Марина Бойко, Марина Ганах, Марина Карлышева и Людмила Корниенко - озвучивают тексты четырех (на самом деле, как потом выяснилось, пяти, не считая вымышленного "усопшего" с почти платоновским именем авва Агафон) реальных прототипов-"доноров", чьи высказывания легли в основу пьесы Юрия Шехватова, им же сами и поставленной. Вообще пьеса, спектакль (а дальше может и фильм) о православных семинаристах родились из интернет-проекта, о чем напоминает изначально видеозаставка, стилизованная под чат.

Документальность порой не исключает художественности - однако "Бурсаки", что меня тоже слегка расстроило, существуют вне соответствующей литературной и культурной тематической традиции. Русскоязычной практически и нет - что из литературы вспоминается в связи с бурсаками? "Вий" Гоголя да "Очерки бурсы" Помяловского, в первом случае бурсаки - персонажи карнавальные, во втором, при всех достоинствах прозы Помяловского (которого лично я считаю писателем недооцененным и несправедливо задвинутым) речь идет скорее о "быте и нравах" семинаристского сообщества, как выразился бы марксистский критик, нежели об отдельной субкультуре, тем более без попыток постичь суть явления в более широких аспектах, и общецерковном, и в целом религиозном, не говоря уже о мистической составляющей (а речь же как будто и о вере заходит...). К тому же русскоязычная литература 19го века, так или иначе склонная к "народничеству" (в широком опять же смысле слова), подходила к теме с определенных мировоззренческих позиций - социально-критических, материалистических, позднее марксистских, и другие плоскости не затрагивала вовсе. А в 20-м веке, за исключением разве что самых первых десятилетий, подавно любые свидетельства могли быть или заведомо негативными, потому плоскими, либо, в неофициальной какой-нибудь, подпольной среде, наоборот, апологетическими, и этот взгляд изнутри тоже вряд ли может представлять значительный интерес. Европейская же, американская, западная традиция, связанная с миром религиозных учебных заведений, хоть и богата, но по реалиям слишком далека. Что касается современной русскоязычной драматургии - хоть какие-то попытки коснуться не то что семинарий, но темы православия за рамками официального канона ("Язычники" Яблонской, "Ба" Тупикиной, бесхитростно адаптированный Серебренниковым к местным условиям "(М)ученик" Майенбурга) неизбежно скатываются либо в памфлет, либо в мелодраму.

И в эти узкие рамки "Бурсаки" Шехватова действительно не вмещаются - чем до некоторой степени любопытны. Правда, в первую очередь материалом, а не его театральным воплощением. То, что девушки выступают от лица мужских персонажей, да еще причастных клерикальному сообществу - ход вроде и правильный, и легко объяснимый, но очень не новый и слишком универсальный (у Эдика Боякова в свое время женщины-актрисы играли в "Мармеладе" геев - Бояков, кстати, с тех пор воцерковился и теперь нет более яростного адепта православной духовности, что характерно); отдельные реплики (с тем же расчетом на остранение и отчасти на комический эффект) пропеваются молитвенным мотивом (но и это неоригинально, не ново); интереснее в режиссерском решении, как постепенно от общих ритуализованных, формализованных движений, выполняя поклоны, надевая черные облачения и кресты, герои исподволь переходят к спонтанному, неформальному застолью с винцом, икоркой, колбаской - и хотя тематические линии в их общении продолжают развивается в заданном направлении, заметно меняется интонация, сами образы из нарочито стертых, обобщенных, становятся объемными, даже в известной мере "узнаваемыми" (при том что прототипы, кроме одного, как оказалось, присутствующего в зале, находятся далеко и не все из них даже готовый спектакль посмотрели) - вот это момент занятный. В остальном "Бурсаки" как спектакль - типичный образчик документального театра не в самом выдающемся его проявлении.

По-настоящему увлекательны - ну для заинтересованного, для привлеченного именно темой - наблюдателя в первую очередь зафиксированные свидетельства конкретных людей, и старания автора облечь их сперва в сколько-нибудь внятную драматургическую (с навязчивым лейтмотивом суждения о Библии как на живую нитку сшитых разнородных текстов), а затем театральную, зрелищную (с поправками на принципиальный "минимализм" стиля) форму излишни, напрасны - герои буквально говорят сами за себя, вплоть до того, что один из них, бывший семинарист, ныне "актуальный художник" Федор, после спектакля озвучивал вещи поинтереснее и поважнее, чем актриса, отвечающая за его сценическую ипостась; в частности, общеизвестный факт, что Сталин - православный семинарист, сдается мне, настоятельно требует осмысления, но до сих пор никто к нему не подступается и не рассматривает иначе как парадокс, чуть ли не курьез, хотя это может послужить ключом к пониманию не только феномена Сталина, но и сущностной природы православия!

С другой стороны, безусловно, "Бурсаки" позволяют стороннему зрителю немало занятных и, пожалуй, неожиданных сведений вынести о жизни семинаристов, пускай их сообщество ныне и не столь закрыто, не оторвано от мира (во всяких значениях слова "мир"), благодаря и интернету, и прочим способам коммуникации. Но вот тут загвоздка - возвращаясь к бодрящему отзыву девицы Бодровой - в том, что Юрий Шехватов сам из семинаристов, и выступая автором пьесы, режиссером спектакля, он не делает себя персонажем, но на персонажей смотрит "изнутри", а не "извне". Он их понимает, он много про них знает, он трезво, скептично, насмешливо переоценивает свой опыт - что идет на пользу пьесе, постановке; и тем не менее при всех своих разочарованиях в РПЦ, одним из них остается - это, блин, с первого взгляда на него ясно, у меня ж на православных нюх, как у Шарикова на кошек, я их сердцем чую: у православных - подавно многолетним стажем пребывания в семинарии! - взгляды и риторика меняются на противоположную, увлечение вытесняется отторжением - но глаза уже не будут смотреть иначе, язык уже иначе не будет шевелиться; православие мозга - болезнь неизлечимая, хуже сифилиса; не дай Бог подцепить - жить будешь (а то и припеваючи), но человеком обратно не станешь. Ну и православные семинаристы бывшими не бывают!

Истории, послужившие основной для пьесы, относятся к рубежу 90-2000-х, и это тоже существенно, потому что сейчас (и я это вижу) для "новых православных" воцерковление - что-то наподобие вступления в комсомол для моих старших товарищей: обязательная, но автоматическая, почти не требующая личных усилий процедура, необходимая для успешной социализации; тогда было несколько иначе - и намного веселее. Герои "Бурсаков" - мои примерно ровесники, а у меня, как ни крути, не зря в дипломе записана дополнительная специальность "история православной культуры": хоть и учился я в заведении имени Ильи Николаевича Ульянова, папы Ленина, но преподавали мне, среди прочих - удивительное время середина 90-х! - и "батюшки", и близкие к церкви неофиты, загоревшиеся идеями православия. Незабываемо, что один из "батюшек" на нашем же факультете до воцерковления и рукоположения вел занятия по научному атеизму (ну нормальный путь к вере, а че...), другой в православие подался из адвентистов; первый учил в духе "учение Христа всесильно, потому что оно верно", второй разбавлял занудные субъективные рассуждения приколами из телевизионного репертуара; вдобавок к ним еще один преподаватель, оставаясь человеком светским, на всякое занятие испрашивал благословения у епископа, тетенька с фиолетовыми волосами и замашками "зоозащитницы" (сказали бы сегодня, тогда слов таких не знали) оказалась попадьей (причем женой того "батюшки", что научному атеизму сперва учил - очень хорошая женщина, до сих пор с удовольствием вспоминаю наше общение), а "христианскую культуру" вести доверили незабвенной Раисе Стефановне Дроздовской, которая, уткнувшись в книжечку с золотым обрезом, с интонациями Регины Игоревны Дубовицкой чинно диктовала: "Вы знаете, дорогие мои... Иисус Христос существовал на самом деле!"

Анекдоты сходного сорта в "Бурсаках" тоже присутствуют, но перемежаясь цитатами ("недоцитатами", если цитировать девицу Бодрову) из Писания и их то более, то менее вольной интерпретации, они не столько задают критический угол зрения, не делают героев смешными в их потугах сохранить и проповедать веру вопреки косной "системе" РПЦ сверху и засилью воцерковленных "бабок" снизу, фигурами нелепыми, жалкими, но напротив, позволяют с ними, с их существованием и образом мыслей примириться как минимум на уровне "онитожелюди". Мало того - автор признается, что к этому и стремился: мол, когда церкви придется снова, как сто лет назад, за всю мерзость ответить, глядишь под впечатлением от "Бурсаков" меньше попов на фонари вздернут. Его бы слова да Богу в уши - я имею в виду насчет воздаяния, а не насчет сочувствия... - да только, сдается мне, скорее церковные "бабки" перевешают на фонарях всяких таких "гуманистов"-расстриг, и для этого им приказа сверху не понадобится, ни технической поддержки, ни благословения - справятся!

Сколько угодно говорите, что как везде, в православной церкви "есть люди разные" - само собой, что еврей-интеллигент, еще собственноручно Менем крещеный, бывший, а то и действующий актер, и вчерашний спецназовец - не одно и то же, а все они вроде как принадлежат "телу церкви". Но в том и фишка, что как мало кто автор "Бурсаков" осознает невозможность разделения понятий "церковности" и "религиозности", да и "веры"; в спектакле, положим, эта исключительно важная мысль не проговаривается, а в беседах "пост-" - звучит весомо, но спектакль-то ее скорее опровергает! В нем за одним столом сидят (остраненые актрисами!) современный художник и "системный" поп, который знает, где что правильно сказать, и от квартиры с машиной отказываться не собирается. А режиссер между делом по старой памяти дважды за год поет в деревенской церкви - но толкует о "лево-радикальном" своем отношении к православному клерикализму - возможно, о левых радикалах я знаю меньше, чем о воцерковленных православных, но что-то здесь не сходится, как говорится, вы или трусы снимите, или крест наденьте!

Предположу, что для тех, кто совсем уж ничего о православии не слыхал кроме как из телевизера, "Бурсаки" откроют нечто неизведанное. Но в силу возраста я еще застал православие таким, каким оно сохранялось в СССР в повседневном быту (выкрестов-подпольщиков не беру) у тех, кто "православным" стал и оставался по умолчанию, без дополнительных психических и организационных усилий - как моя мама, как бабушка. В один день по весне красили яйца, выпивали 7 января... ну и собственно все, хотя иногда, допустим, ходили "у церкву" (если воспроизводить средствами нормативной графики смоленский говор моей бабушки Прасковьи Федоровны), но точно так же ходили и на политзанятия в красный уголок, и 7 октября (в период моего детства это был день советской конституции) выпивали, даже больше, потому что 7 октября был выходной, а 7 января нет. Если и заводили речь про пост - тут же сводили на нет: без того жрать в 80-е особо нечего было, чтоб от бумажной колбасы по талонам добровольно отказываться!

Но разумеется, пьеса "Бурсаки" посвящена не таким, не обыкновенным, нормальным православным, которые тыщу лет были православными и в СССР не перестали ими быть - а подобным автору и его друзьям, шатии-братии, юношам бледным со взором горящим, которые пришли в церковь (через эзотерику, от кришнаитов... ну или как мои вышеупомянутые отцы Александры - из адвентистов, после научного атеизма), преисполненные верой, а церковная система либо отторгла их, пожевала и выплюнула, либо переварила и они сами частью этой системы, лево-радикально драматургом ненавидимой якобы, стали. Тоже достойный сюжет, но, во-первых, лично мне малоинтересный, а во-вторых, совершенно не позволяющий понять, насколько в действительности православие (не попы, не РПЦ, но и не религия как таковая, а именно православие) несовместимо с христианством - вместо этого предлагается немножко посмеяться, немножко посочувствовать, "попонимать"... и успокоиться на том, что вот есть еще и такое явление наряду с множеством прочих, несколько экзотичное на чей-то либерально-просвещенный вкус, но не смертельное, не убийственное, по большому счету даже не опасное ни обществу, ни бессмертной (что ни говори!) душе: кто-то верит в деда мороза, кто в инопланетян - отчего б и не в православие?

А бог-то что же - то ли он есть, то ли его нет... - кроме шуток, среди прочего в сарказме богомоловских "Идеального мужа" или подавно "Карамазовых" (которые для самого Богомолова давно пройденный этап) острота и актуальность вопроса проявляется отчетливее, чем в будто бы напрямую ему посвященной (отсюда и кивок Шредингеру) документальной, вербатимной пьесе, где есть ли бог жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе - наука пока еще не в курсе дела, лишь бы не было войны. Выражаясь словами одного из персонажей: "не понял, в чем ересь - вполне православный подход!"
маски

"Где ты, Адам?" реж. Александр Запорощенко ("Окно в Европу")

От украинской копродукции волей-неволей ожидаешь чего-то острого, а не благостного, тем более не "высокодуховное" православное нечто "по благословению архимандрита". И хотя, насколько я понимаю, проект осуществлен под эгидой Украинской (причем "московского патриархата") православной церкви, о чем по крайней мере упоминается в выходных данных, а фильм сделан опытным мастером со знанием законов кинематографа как искусства, посвященная одному из монастырей горы Афон и его насельников картина мне оказалась любопытна до некоторой степени в лучшем случае с точки зрения "страноведческой".

На Афоне я, понятно, не бывал и не буду, по очеркам из сборника "Роман с опозданиями" Федора Павлова-Андреевича знаю, как там обстоит дело со съемками: "фотографировать не благословляется (строго запрещено)", а тут, раз уж благословил режиссера монастырский игумен, камера фиксирует не только архитектуру с окружающими ландшафтами, тоже весьма живописно, но и интерьеры, в том числе помещений, куда нет хода посторонним. Повседневная жизнь монастыря перемежается портретными зарисовками-характеристиками отдельных насельников - бывшего хирурга, удаляющего себе ноготь, вспомнив прежние профессиональные навыки, ответственного за монастырских котиков (целая орава расплодилась), или другого, ухаживающего за собаками; а еще один играет Шопена и Баха на разломанном пианино.

Звучит и монолог игумена - тот откровенно делится, какие на него находили сомнения по части собственного призвания, служения, решений относительно пострига, когда так легко ошибиться в судьбе человека. Попадают в кадр и эпизоды не слишком привлекательные, чуть ли не драки между монахами - и они не вырезаны при монтаже! - но монахи тоже люди, а это тоже одна из важных идей, которые внушает кино: да, несовершенные - зато и не лицемерные. Фрески, иконы, золотая утварь - вполне способны удовлетворить эстетические запросы зрителя; а обычаи и обряды - в финале насельники и дети-миряне вместе празднуют Пасху - любопытство стороннего наблюдателя.

Раскрывается и смысл названия: знайте, что Бог обращается к Адаму в раю не потому, что не видит его, а чтобы дать ему возможность откликнуться, прийти, вернуться к Нему. Собственно, последнее окончательно проясняет и жанровую природу, и истинные цели проекта: раздутый на полный метр рекламный ролик - и рекламирующий отнюдь не только пейзажные красоты. Между тем на пресс-конференции режиссер признался, что у ныне покойного игумена даже с соседями по Афону отношения всегда были сложные (в 80-е он свой монастырь поднял из руин почти буквально, без него на месте монастыря груда камней осталась бы), про внутригреческий политический контекст и говорить нечего - однако воцерковленный кинематографист предпочел, уходя от чрезмерной благости в показе жизни собственно монастырской, объективному взгляду на ситуацию идиллическую "открытку", не заходя на территории возможного конфликта, риска.