Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

маски

"Орфей" К.Монтеверди, Ла Скала, реж. Роберт Уилсон, дир. Ринальдо Алессандрини

Статичные декоративные мизансцены; имидж персонажей и костюмы с оглядкой на моду (ну или скорее на сегодняшние о ней представления) не античную, но ренессансную; особым способом выставленный "фирменный" уилсоновский свет - в каждом кадре записи опознается "рука мастера", что и приятно, и отчасти досадно, ну и уже скучно. В первом акте наиболее заметный образ-спутник Орфея (Георга Нигля) - безликий под маской с клювом, почти венецианско-карнавальной, хотя опера флорентийская вроде, юный "птиц", безупречного, как водится, телосложения, едва прикрытого перьями по плечам и бедрам артист миманса; впридачу к нему - рогатый олень, "маски" зайчиков и лисичек, а также ростовая горилла (и не чета убогим обезьянам из "Пер Гюнта" Петера Штайна, очень внушительная); пространство - схематичный пейзаж из симметричных стройных рядов схематизированных дерев напоминает в сочетании с маскарадным зверинцем "примитивные" полотна Таможенника Руссо. Тогда как второй, "подземный" акт, когда герой спускается за Эвридикой (Робертой Инверницци) в царство мертвых, решен через абстрактно-минималистическую эстетику, с помощью кулис, сдвигающихся и расходящихся под прямым углом, то есть наивному, но фигуративному "земному" миру противопоставлен механистический, "супрематический" мир мертвых - однако в эстетике Уилсона между ними принципиальной разницы на "чувственном" уровне ощутить невозможно, то и другое безупречно стильно и одинаково выхолощено.

маски

"Птичка" реж. Владимир Бек, 2015

Пять лет назад пропустил показ в Вологде на фестивале молодого кино - и только сейчас, когда фестиваля вологодского нет уже в помине, да и о режиссере с тех пор что-то не слыхать, впервые посмотрел его по ТВ. Правда, сомневаюсь, что в свое время "Птичка" хоть чем-нибудь зацепила бы меня - сейчас по крайней мере любопытно задним числом наблюдать, какой здесь инфантильный, нежный Петр Скворцов в сравнении с суровым и зрелым в "Содержанках". А так-то "Птичка" - лиричная кинографомания, хотя случившийся годом раньше дебют Владимира Бека "Безкожи"с участием того же Скворцова был еще бессвязнее. "Безкожи" я видел также в Вологде а потом спустя месяц снова пересмотрел в Выборге"; помнится, вскоре после его выхода мне довелось однажды общаться с режиссером (больше педагогом по режиссуре ВГИКа) Владимиром Фенченко, от про "Безкожи" заговорил: "Фильм про то, что бабе хочется трахаться!" - причем не имея в виду ничего плохого, скорее наоборот, с пониманием и симпатией; но я и после просмотра, и в результате подсказки не уловил там этого подтекста, попросту ничего не уловил, коль на то пошло:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2878290.html

"Птичка" хоть и немногим менее претенциозна, но заметно более вменяема, даже не совсем бессюжетна. Парень и девушка - вожатые в загородном лагере для школьников, у них роман, за которым наблюдает исподтишка пара их воспитанников. Мальчик к тому же снабжен видеокамерой, на которую ему случайно удается заснять, как вожатые кувыркаются голышом на лужайке - а тем и раньше начальство сделало замечания: вы мол, тут, работаете и должны за детьми следить, а не по углам прятаться. И вот девочка мальчику намекает - надо запись начальству отдать, но мальчик камеру разбивает. Маленького мальчика, похоже, до некоторой степени интересует девушка постарше, влюбленная в коллегу воспитательница Рита, а девочку, соответственно - вожатый Паша, персонаж Петра Скворцова - но все так зыбко, неуловимо, переменчиво и, кроме того, торжество молодых естественных чувств над не слишком, в сущности, навязчивым давлением со стороны и сверху, разумеется, растворено в природе, заснято в беспорядочном движении (оператор та же, что и в "Безкожи", Ксения Середа, но и она здесь работает осторожнее, к тому же не в пример Владимиру Беку ее дела определенно пошли в гору, к примеру, "Звоните ДиКаприо" с Жорой Крыжовниковым впоследствии снимала), перемешано при монтаже до не раздражающей, но и ни к чему не обязывающей сумятицы, а внутренний предполагаемый драматизм ситуаций лишь изредка и не слишком агрессивно проявляется внешне, в том же замечании начальницы или в надписи на стене "Рита дура фрегидная" (героиня, получается - тезка актрисы Маргариты Толстогановой).

Однако некоторые сцены построены, в том числе на уровне диалогов, вопреки ожиданиям внятно. Скажем, персонажи Петра Скворцова и Маргариты Толстогановой едят в столовке макароны - и ведут разговор про "смешные макароны", то есть парень шутит, девушка внимает... ну мило. В остальном - поразительно для молодого (на момент выхода "Птички" режиссеру 25 не было!) автора запоздалое, лет на тридцать-сорок, произведение, так что пять лет, на которые я отложил просмотр, вряд ли имеют принципиальное значение. Фильм как визуальное "стихотворение" едва ли предполагает, что события, пускай даже изложенные пунктирно, спорадически, следует воспринимать буквально, а не исключительно метафорически: еще можно допустить, что подросток с отчаяния раздавил в кулаке несчастную канарейку (птичку жалко, но сильна как смерть любовь), а вот поверить, что он же прям так же запросто видеокамеру разбил (недешевая же вещь!) никак нельзя.
маски

"Метаморфозы птиц"реж Катарина Вашконселуш;"Птичий остров"реж.Майя Коса, Серджо да Коста("Дух огня")

"Птичий остров" и "Метаморфозы птиц" - два (еще и подряд показанные) фильма в основном конкурсе 18го "Духа огня", построенные на метафоре птичьего полета как универсальной, вмещающей в себя одновременно и жизнь, и смерть человека.

В "Метаморфозах птиц" драматургия выстраивается на двух планах: рассказ дочери (от лица автора картины) об отце, который, в свою очередь, вспоминает о собственной матери. Люди "улетают", а от полета в небе не остается следа - но остается след в памяти. Формально изощренный, даже "эстетский" (не в худшем смысле) стилистически фильм моментами приближается к видеоарту, причем скорее не за счет изобразительных приемов (хотя режиссер использует "фишки", лично мне напомнившие "оптические" опыты Франциско Инфанте 1970-80-х гг.), а благодаря скупому, преимущественно закадровому тексту, сопровождающему долгие панорамные планы, смену времен года, символические эпизоды, рисующие погружение человека в природу (включая и природу собственного тела, отдельных его частей, прежде всего рук), фактически стихотворениям в прозе, иногда утонченные лирико-философские, иногда все же малость выспренные и претендующие на обобщения, которых такого рода кино, по-моему, не предполагает и не "тянет". Наиболее же ценными моментами картины я бы счел эпизоды "дневниковые", высказывания "от себя", свободные от замаха на универсальную истину.

"Птичий остров" - не "документальная" в прямом смысле, но с участием непрофессиональных актеров и на реальном материале снятая история, отчасти подкупающая как раз естественностью, ненавязчивостью среды, в которую погружен герой, нежели судьбой этого героя или символическим планом, из его истории развивающимся. Антонен тяжело болел, после курса терапии, продолжая страдать от утомления, он попадает младшим сотрудником в специфическое заведение для реабилитации птиц, которым после травмы предстоит заново освоить навыки жизни в дикой природе раньше, чем их отпустят на волю. Орнитологи в фильме все реальные, кроме Антонена Иванидзе, играющего своего "вымышленного" персонажа-тезку (его крупные планы мне показались чересчур натужными): он ждет, пока один из старших сотрудников освободит место, чтоб занять его на постоянной основе - а пока привыкает к обстановке и наблюдает за происходящим. Понаблюдать небезынтересно, хотя ковыряния ветеринарным пинцетом в птичьей требухе (некоторых питомцев ранят расплодившиеся крысы и приходится их оперировать) не всякому глазу приятно; в остальном, в целом - обстановке скорее расслабляет, чем шокирует: что для швейцарского фильма с отсылкой к Роберту Вальзеру (в Швейцарии я сам только раз бывал, но так случилось, что с ранне-подросткового возраста швейцарская литература меня сильно увлекала и Роберт Вальзер мне знаком...) радикальный прием, для южно-корейского (к примеру) было бы обычным делом, а уж православные и не к такому приучили. Реабилитация нужна всем, но "Птичий остров" не ограничивается психологическим планом и замахивается на универсальность поэтической метафоры - люди пусть и не летают, как птицы, но в какой-то момент им предстоит полет, "не оставляющий в небе следа" (пользуясь формулировкой из португальских "Метаморфоз...").
маски

"Аэронавты" реж. Том Харпер

Едва ли исчерпав тему "покорителей космоса", которые до сих пор ничего и не покорили, как взлетели первый раз в середине прошлого века, так до сих пор и болтаются возле орбиты говном в проруби, кинематографисты, копая дальше и глубже в прошлое, добрались до не менее героических пилотов воздушных шаров. Но еще хуже, что один из двух главных героев к тому ж метеоролог!

Джеймс Глейшер - ученый, одержимой идеей предсказывать погоду с помощью атмосферных наблюдений, что вызывает смех у научного сообщества. Амелия Рен - бедовая бабенка, раз уже овдовевшая, когда ее муж спрыгнул из корзины воздушного шара, используя себя в качестве балласта и спасая любимую супругу. Глейшеру нужен шар и опытный пилот - Амелия сперва соглашается, потом отказывается, потом опять соглашается. Из старта она к неудовольствию попутчика устраивает целое цирковое шоу, радуя спонсора затеи и собравшуюся по билетам толпу - демонстрирует трюки в пышных юбках и гриме, бросает сверху любимую собачку, чтоб та приземлилась на раскрывшемся парашюте. Но дальше именно дамочка ведет себя более рассудительно, в то время как горе-исследователь вопреки ее рекомендациям набрал с собой приборов, но забыл потеплее одеться. Между тем поднимаются они на рекордную для своего времени высоту 36 или что-то около тысяч футов.

Разумеется, флэшбеками к поминутно хронометрированному полету Амелии и Джеймса даются предыстории каждого, но скупо и малоинтересно, касается ли это отношений Джеймса с родителями (отец даром что в маразме, а сына благословляет на подвиг) или Амели с покойным мужем (а также сестрой, женщиной куда как "земной" во всех смыслах). Но ударными и развернутыми эпизодами становятся, понятно, не флэшбеки, а кульминационные и наиболее рискованные моменты экспедиции: в начале, когда скоро после взлета герои оказываются среди гущи кучевого облака, и ближе к концу, когда в верхних слоях атмосферы Джеймс, до этого методично на случай гибели отправлявший данные исследований вниз с почтовыми голубями, при недостатке кислорода и от холода почти обезумел и готов отдать концы (оставшиеся голуби померзли и сдохли раньше), а выносливая Амели, не сумев из корзины выдернуть клапан и выпустить газ, карабкается, цепляясь обмерзлыми и окровавленными пальцами, за тросы, по поверхности шара, пробивает клапан сверху ногой, и потеряв сознание, срывается в бездну... предварительно, к счастью, обмотавшись для страховки канатом.

Такие сценки в плане сугубо художественном - бессовестная эксплуатация, но воздействуют они, надо признать, как 4Д-аттракцион и без всяких дополнительных технических приспособлений, снято лихо. Про актеров молчу, хотя на фильм я пошел исключительно ради Эдди Редмейна в роли Джеймса: отработав кандминимум современного актера - сыграв к своим не преклонным на сей день годам уже и инвалида, и гомосексуала, и даже женщину (простите, девушку...) - он может теперь позволить себе вернуться к ролям английских джентльменов. Фелисити Джонс в дуэте с ним хороша несравненно, очень обаятельна. Но оттого смотреть "Аэронавтов" еще тяжелее. И тема сомнительная, и сценарий слабоват, и в целом история не слишком увлекательна на мой вкус.

А главное, если в чем "Аэронавты" убеждают - лишний раз напомнив общеизвестное: метеорологи - существа еще более никчемные и нелепые, чем даже космонавты. Кой черт понес его, Джеймса Глейшера, на эту галеру?! Спустя полтора века после свершенных "подвигов" аэронавтов в интернете, как при царе горохе, задним числом продолжают редактировать прогнозы погоды: посмотришь на сайтах - ясно, выйдешь на улицу - дождь, проверяешь - а уже подчистили, вместо солнышка перерисовали тучку с капельками! Но характерно: о возможностях интернета мало что аэронавты 19го века - мои ровесники подростками мечтать побоялись бы, и вот поди ж ты: развивается, мать его, вовсю, а погоду по сей день - уже ведь и в космос когда полетели! - угадывать хотя бы на несколько часов вперед с гарантией не умеют! Герои "Аэронавтов" грезят химерами, как и подобные им через сто, через двести лет; при этом их фантазии о коммуникации не простираются дальше почтовых голубей.
маски

"Angry Birds в кино" реж. Клэй Кэйтис, Фергал Рейли, 2016

В кино-то я как раз мультик смотреть и не пошел - а увидел с трехлетним опозданием по ТВ, и за это время, наверное, минимум одно поколение целевой аудитории проекта сменилось; ну да, впрочем, уже вторая часть на подходе, рекламируется вовсю. Между тем, насколько я понимаю, компьютерная игра, от которой отталкивались создатели детсадовской мультяшки - дело вполне взрослое, "солидное", еще и по тому судя, что ее в качестве объяснительной модели использовал для своей "Любви к трем Цукербринам" Пелевин:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2982041.html

Но не знаю как с игрой, а с Пелевиным мультик соотносится в минимальной степени: может, дизайном персонажей - и то не уверен. Сюжет - исключительно на трехлеток рассчитан, первоклашкам уже дебильным покажется. Главный герой, птичка-одиночка Ред (он и правда красный) с вредным характером - единственный, кто не испытывает восторга, когда на птичий берег высаживается десант зеленых свиней. Остальные, включая представителей типа "власти", с гостями сюсюкают, показывают им свой быт в лучшем свете - потому когда свинки отбудут, украв все хозяйские яйца, птицы кинутся в ноги Реду как пророку с покаянием.

Тут, помимо всего прочего, еще одно сомнительное допущение: житейская логика, а паче того опыт, заставляют предполагать, что пророка еще бы и обвинили первого в том, что или накаркал (прошу прощения за невольный каламбур... хотя красная ворона - образ слишком уж соблазнительный!), или, наоборот, слабо кликушествовал, недостаточно громко бил в набат, несвоевременно спохватился и других не поднял на сопротивление... У людей, по крайней мере, только так бывает - будем считать, что у птиц (все равно мультяшные) иначе.

В любом случая для сюжета это неважно, потому что основное содержание фильма - и сразу видно, что в основе компьютерная игра - составляет контр-нападение птичьей расы на свинячью: пернатым у непарнокопытных удается все свои яйца забрать назад без потерь (а из того, что разбилось, аж три птенчика вышло!), заодно разрушив поросячье королевство до основанья. Основной упор сатирического пафоса при этом делается на образ Могучего Орла - фетиш, типа "отец нации", орел давно уже не боец и даже не летун; впрочем, остальные птички и подавно утратили навык полета (чтоб подняться в воздух, им приходится пользоваться техническими приспособлениями навроде рогаток или катапульт) - Орлу же удается кое-как раскочегариться, участие его в боевых действиях скорее символическое, но победный монумент тем не менее возводится в его честь, Могучий Орел на пьедестале возвышается по центру скульптурной группы, а Реду, реальному подвижнику, место в композиции отведено куда более скромное.

Но интересно другое - а никому из создателей, пускай задним числом, не говоря уже о массовом зрителем, ничего не напомнил мирный дружеский десант свинок на птичьи земли?.. Никаких не возникло ассоциаций?.. По мне так когда свинки, сначала единицы, потом большими группами, сходят с корабля на берег, и их принимают радушно, как братьев по миру фауны, и ясно видно, что на уме у них недоброе, но кроме Реда (да и тот потому, что поросячий десант разрушил его домик возле "первой линии"....) ни одна курица не думает о плохом, не замечает угрозы; уж потом обнаруживается, что прикинувшись миролюбивыми, нуждающимися во внимании и помощи, зеленые свиньи повели себя именно что как свиньи, разорили и обобрали гостеприимных хозяев (хорошо еще сбежали с добычей, а не остались на все готовое, перебив аборигенов) - это не надо понимать как - ну положим что косвенный намек, и все же - помимо исторической аллегории, еще и как актуальное социально-политическое предупреждение?! Или наоборот, авторам самим страшно, если не дай бог так их фантазия будет воспринято? Ну тогда и впрямь недолго без яиц остаться.
маски

"Перелетные птицы" реж. Чиро Герра, Кристина Гальего (ММКФ)

Довольно унылая по факту, но по затее небезынтересная попытка подружить магический реализм с реализмом критическим на материале зарождения колумбийской наркомафии в 1970-е. Местные живут родо-племенным строем, не то чтоб безбедно и радостно, а все же по крайности привычно - однако залетные гринго ищут марихуану, и кланы дикарей готовы предложить им свои услуги. Фильм строится как сага, из "песней", где дикарская, ритуально мифологическая основа бытия служит фоном для не слишком занимательных, но познавательных эпизодов межклановых разборок за право сбыта наркоты белым американцам. Авторитет матери и надежда на малолетку, который должен стать главой семьи, разборки между друзьями, представляющими разные кланы, "братьями", один из которых вынужден убить другого (беззащитного, сразу после совокупления), потому что на том кровь белых, а это и "нечисто" по соображениям религиозным, и опасно для бизнеса - все смешано, сплетено, архаическое и актуальное, религиозное и криминальное, вполне смотрибельно освоено кинематографическими средствами, но недостаточно радикально стилистически, чтоб ахнуть, и не настолько попсово, чтоб тупо с увлечением следить за разворачивающимися событиями.
маски

"Попугай и веники" Н.Коляды, театр "Кукольный дом", Пенза, реж. Владимир Бирюков

Куклы только отчасти спасают - хотя страшно представить, какую степень наигрыша и фальши неизбежно показали бы живые актеры (даже самые лучшие) при попытке освоить текст Коляды, безнадежно застрявший (не только конкретно этот опус, но любой, включая самые свежие сочинения) в середине 90-х. Пензенский "Кукольный дом" в Москве регулярно бывает, театр очень хороший, режиссер Владимир Бирюков в соавторстве с художником Виктора Никоненко пусть не творят чудеса, но какую-то видимость приличия чисто внешнего происходящему придают, однако материал берет свое, а вот зачем режиссер с художником, в свою очередь, его, такой материал, берут, для меня осталось полной загадкой. Добро бы еще тема, что ли, оригинальная, эксклюзивная, или рискованная, как в стародавней тоже "Рогатке" - так нет же, ординарная, заскорузлая "коляда": четыре персонажа спектакля - уличная торговка семечками, опустившаяся интеллигентка, рассчитывающая заработать продажей самодельных веников на себя, супруга и сына-школьника, ее муж-алкоголик закодированный и до кучи упомянутый в названии попугай в бомжовской вязаной шапке, говорящий, поющий и на гармошке играющий - отлично сделанные планшетные куклы, каждая обладает характером куда более индивидуальным, чем предполагает убогая драматургия.

Звучат сентиментальные песни, бардовская шняга, попугай-гармонист наяривает любэшную "Рассею", даром что та написана уже в 2000-е, а фоном привокзальной помойки, где торчат персонажи, служит нагромождение телевизионных мониторов - помойка, стало быть, мультимедийная - на них всплывают до боли знакомые заставки, кадры из старых советских фильмов, включая "Иронию судьбы", благо близится новый год. Понятно, у Коляды всякий праздник - со слезами на глазах. Алкаш Сережа, которому жена сперва "от алкоголизма" порошки, в газетной рекламе вычитанные, без его ведома подсыпала, а затем водила к психотерапевту "кодировать", чудесным образом, ну считай благодать сошла золотым дождем, обрел купюру, захотел вместо еды купить у хамки с семечками шарик, какой у него в детстве был - бумажка улетела, но шарик остался. Однако Ираида Васильевна оказалась соседкой по дому и совсем не столь, как на вид, дебелой бабищей, а теткой чувствительной. Вообще чувствительности, как водится у Коляды, через край; создатели постановки, ее поначалу как-то прибирая, к концу отпускают на волю, и все труды по приданию хоть какой-то художественной формы этой словесной смеси из слюней и говна пропадают впустую.
маски

"Синяя синяя птица" в Театре Наций, реж. Олег Глушков

Мне бы, наверное, "Синяя синяя птица" не показалась настолько отталкивающей, если б на протяжении нескольких недель не пришлось отягощаться, читая восторженные отзывы - мол, до чего весело, до чего красиво! Положим, насчет "красиво" еще отчасти согласиться можно, во всяком случае "картинка" за счет фантазийных костюмов и изощренного видеодизайна получилась "богатая", где-то даже перегруженная. Но в остальном - это же невыносимая, нестерпимая хрень!

Несколько перечисленных в выходных данных авторов либретто (включая и режиссера, и художника), такое ощущение, работали автономно, вымучивая каждый свой кусок без согласования с остальными. В главной героине сказки Матильде, которая вместо того, чтоб отправиться на праздник, сперва пошла за молоком и медом для заболевшего брата, а по дороге вдруг узнала, что брат похищен Царицей Ночи и отправилась уже по его следам на выручку, смутно угадывается и Герда, и Алиса, и Элли, далее везде; при этом все свои похождения Матильда, естественно, видала во сне, а когда утром проснулась, бабушка обрадовала внучку тем, что ее брат "давно здоров", стало быть, за ночь выздоровел и без молока! Эпизоды механически налеплены друг на друга без всякой логической связи - не считая встречи "на реке памяти" с потерянным тряпичным медведем, который потом сопровождает героиню в ее путешествиях, прочие знакомства Матильды с фантастическими существами хронологически взаимозаменяемы, сюжетно же просто необязательны: скажем, как ни забавен сам по себе сделанный под Элвиса "карамельный король" со свитой из эскимо, пончиков и драже, но кроме того, что от его сластей у тряпичного медведя живот раздуло, зачем он еще нужен?! Я уж не говорю про то, что сладости потом сами пытаются сожрать откормленных гостей! А в чем смысл истории с Птицеловом, который заключает Матильду в клетку, где ее намереваются сжечь как ведьму, и птицы-экскурсанты, пока клетка полыхает нарисованным на компьютере огнем, устраивают поодаль что-то вроде пикника, я вообще не понял - то есть, видимо, предлагается некий "Inverso Mundus ", где надо в поведении птиц увидеть намек на то, как не следует поступать людям, но это и мутно, и примитивно, и очень-очень затянуто.

Очевидно, что ставка сделана на то, что яркие персонажи, по сути ростовые куклы, отвлекут внимание от прорех драматургии - но сколько-нибудь связный сюжет спектаклю ведь нужен, иначе работа актеров сводится к функции аниматоров, а актеры задействованы хорошие, обидно за них! Матильду, правда, играла неизвестная мне девушка, одна из двух неизвестных, обозначенных в списке исполнителей, и я не знаю, которая из них, ну очень слабенькая. Зато когда изредка узнаешь кого-нибудь - Рустама Ахмадеева в образе смешного Павлина, Станислава Беляева, играющего Карамельного короля-Элвиса и т.д. - едва успеваешь порадоваться, пока они не начинают говорить или петь, потому что тексты (у них, кстати, автор один обозначен - Сергей Плотов) чудовищные. Причем куплеты еще ничего - ну обыкновенная, на скорую руку зарифмованная (типа "синяя птица-микрочастица") ерунда, положенная на соответствующую безликую, но не противную музычку (спектакль идет под "минус"), но уж разговорные диалоги - тушите свет, мало того чушь, так еще и тяжеловесная, многословная, бессмысленная, но нагруженная примитивным морализаторством в любой отдельной сценке. Обидно и за отличного, умного постановщика - хореографический талант Олега Глушкова здесь в силу специфики жанрового формата наиболее наглядно проявляется... в пляске пряничных человечков да в перемещениях часовых фигурок на самокатах.

Эпизод с фигурками заводных часов в конце первого акта, что уже отметили многие, задуман как своего рода "пародия" на пьесы Вырыпаева ("Иллюзии", "Пьяные"...), однако ж честное слово, собственные пьесы Вырыпаева - намного более остроумная пародия на пьесы Вырыпаева, чем вот эта вот унылая эклектичная драматургическая самодеятельность. И в целом попытка разбавить халтурную чушь, рассчитанную на малолеток, "взрослыми" приколами как внутритеатрального, так и внешнеполитического свойства (такими же никчемными и беззубыми - деревянные солдаты "красной" и "синей" армии "освобождают" мирное население в лице Матильды, взаимно побивая друг дружку, тем временем Матильда чуть не погибает в клетке Птицелова) не решает, но усугубляет проблему. Не хватает для полноты комплекта разве что православной духовности - какое упущение!

Накануне попал в "черную комнату" ЦИМа на "Лелю и Миньку" Светланы Ивановой-Сергеевой - немудреная совершенно постановка по рассказам Зощенко, на двоих артистов, в сопровождении пианистки, с детскими фотографиями на экране и позднесоветской песней про дельтаплан, только-то и ухищрений, но и благодаря качеству литературного материала, и за счет азарта исполнителей (не великих-знаменитых, самых обыкновенных: Данила Ариков и Юлия Волкова из "Практики") не только я, с детства знающий наизусть все эти истории о проданных тряпичнику калошах и непроглоченных биллиардных шариках (в передаче "Будильник" их разыгрывали незабываемо Назарова и Богатырев), но и детсадовская аудитория внимательно следила в тишине за сюжетными перипетиями, реагируя адекватно на отдельные характерные словечки, фразочки. На диалогах "Синей синей птицы" я подыхал от скуки, а дети бесились в ожидании выхода следующих "кукол", откликаясь только на ряженых и спецэффекты. А еще, похоже, правило "после третьего звонка вход в зал воспрещен" окончательно здесь упразднено в свете повышения цен на билеты (говорю ответственно, коль скоро ходил по билету за деньги - чтоб зря не соврать, билеты были льготные, а деньги чужие, тем не менее собственноручно мною выкупленные места, заодно полюбовался, какие дела творятся в кассе... тоже любопытно, но тема особая): всех проводят, рассаживают, тут же артисты по проходам бегают, дурацких диалогов наполовину еще и не слышно - я так понимаю, у актива целевой аудитории Театра Наций - пьяных менеджеров с блядями, что посещают "Иванова" и "Аудиенцию" - подрастает достойная смена.

Но если уж ограничивать творческие задачи созданием броского костюмированного шоу с коридорными "аниматорами" в антракте - не проще ли обойтись вовсе и без потуг на сюжетосложение, и тем более без жалких, затянутых разговорных диалогов? Выходит под занавес первого действия бессловесный надувной динозавр - одна из оживших игрушек Матильды - и имеет такой фурор, что им одним можно и ограничиться, для чего же городить огород из рассыпающихся сценок с морализаторством?! При таком количестве либреттистов - и этакая, по-вырыпаевски выражаясь, "поебень" вышла, у семи нянек дитя без глазу! Так в принципе любой может сказку-нескладуху из ошметков чужих историй (от "Волшебной флейты" до "Волшебника изумрудного города"... ах да, про Метерлинка с его "Синей птицей" я совсем забыл, так и немудрено...) состряпать: пока внучка ходила в зимний лес за подснежниками, посадил дед репку, мышка бежала, под сани Снежной Королевы попала, стало море потухать и потухло молитвами Серафима Саровского... - тут главное не забыть про динозавра, без динозавра какое шоу.
маски

"Звуковые ландшафты" в ШДИ, проект Петра Айду

Не сказал бы "здорово" - но "занятно", даже "прикольно", а заодно и познавательно; при этом - "сделано", а когда проект не просто на уровне замысла придуман, но еще и реализован толково, пускай драматургическая концепция и нехитрая совсем - это уже театр. Театральные шумы воспроизводятся старомодными, архаичными, музейными - как простыми, металлические листы (гром), свистульки (птички), так и замысловатыми, а то и вовсе удивительными способами, изощренными механизмами, аппаратами; но дело не ограничивается демонстрацией техники. В "Звуковых ландшафтах" можно выделить четыре примерно равных (до четверти часа) эпизода. Первый - природная идиллия, она открывается аудио-"пейзажем" дневного летнего зноя, с птичьим попискиванием, стрекотом и зудением насекомых; наполненная звуками "тишина" жаркого дня вытесняется надвигающейся грозой, и вот уже раздаются удары грома, сначала понемногу, а затем волной обрушивается летний ливень, но быстро проходит, стихает; а день завершается сумерками, и ночные кукушки сменяют дневных птиц. Буколической зарисовке на смену идет индустриальный и урбанистический грохот, пыхтение паровых машин, лязганье станков, стук колес о железнодорожное полотно. Дальнейшее направление движение - морское побережье, шум приливных волн, ропот пены, оставляемой водой на песчаном берегу. И наконец - звуки войны, выстрелы артиллерийских орудий, свист пуль... Поскольку все происходит в театральном пространстве, то отдельный "сюжет" перформанса составляет сама "технология" производства шумов: волны "перекатываются", пересыпаются в длинных коробках наподобие качелей, пули свистят за счет длинных и тонких, напоминающих удочки, шестов и т.д. Разнокалиберные барабаны с бумажками и перьями внутри крутятся-вертятся, железяки громыхают... А тем временем заданный автором проекта конфликт природы и цивилизации развивается своим чередом, и машинная, индустриальная, милитаризованная цивилизация предстает посреди пейзажной идиллии чем-то, с одной стороны, вредным, если не смертоносным, чуть ли не апокалиптическим (официальный подзаголовок четвертого эпизода - Dies Irae); а с другой, случайным, временным, обреченным. Железо и пар, снаряды и пули отгремят, может быть, изничтожив подчистую и своих изобретателей - и тогда снова птички запоют.
маски

сидя на яйцах: Владимир Войнович "Малиновый пеликан"

Главный герой и повествователь свежего памфлета Войновича - престарелый писатель Петр Ильич Смородин (не знаю, есть ли смысл закапываться в этимологию вымышленной фамилии, но на всякий случай обозначить отношение к "родине и "смраду" можно), доживающий век, пока взрослые дети строят свою новую счастливую жизнь в Германии и США, на доставшейся от деда-большевика подмосковной даче, сам взглядов антисоветских и либеральных, но постоянный участник споров с соседом-черносотенцем Семигудиловым ("семимудиловым"), бывшим партийцем и гэбистом, ныне православным, чьи дети, если не сидят в тюрьме за притоносодержательство и наркоторговлю, тоже проживают в далеком заграничье. Однажды после похода за грибами Петр Ильич обнаруживает в своем животе впившегося клеща и поначалу не придает ему значения, но с подачи жены Варвары опасаясь фатальных последствий, вызывает "скорую помощь". Писателя из подмосковного поселка везут в институт Склифософского (потому что он не академик и в "академическую" больницу его не принимают, а в "простую" лучше и не соваться), дорогой он впадает в сон, и грезятся ему печальные, но как бы и смешные картины, гиперболизированные, но узнаваемые черты современной России.

К сожалению, видения Войновичу, недвусмысленно стоящему за грезящим наяву Петром Ильичом, навевает в основном фейсбук, и немножко телевизор; что в его годы, наверное, нормально и даже неизбежно, но все равно скорее печально, чем весело. С одной стороны, объектом полусонных тягостных раздумий пожилого хохмача становится Перлигос - "первое лицо государства", что, положа руку на сердце, совсем неинтересно ни в тех случаях, когда речь идет о чем-то реальном и обыденном (вроде многокилометровой пробки, в которую попадает описанная "скорая помощь", пока трассу перекрывают ради проезда Перлигосова кортежа), ни при описании явлений откровенно фантасмагорических (Перлигос - защитник природы, и лично высиживает последние два яйца уникального крымского "малинового пеликана", спасая вымирающий вид, и чуть ли не сам в пеликана перевоплощается; в связи с чем "малиновый пеликан" становится своего рода "национальной идеей", предметом культа и эмблемой государственного масштаба). С другой, рассказчик попутно наблюдает за типажами, что называется, "из народа", и делает на их основе определенные выводы о пресловутом "народе" в целом. Типажи - это в первую очередь домработница Шура, бежавшая из дома, где ее колотили сначала муж, потом сын, прибившаяся к либеральничающему народолюбивому старику-литератору, но православная, колорадско-ватническая и хранящая в тумбочке портрет Перлигоса; медсестра Зинуля, недалеко ушедшая от домработницы Шуры; а также водитель "скорой помощи" Паша, также недалеко ушедший от Шуры с Зинулей в плане взглядов на жизнь, но ради дополнительного заработка подвозящий за скромную мзду на неотложке "попутчиков".

Таким попутчиком неоднократно становится на дороге к Склифу многоликий Иван Иванович, в разных видениях рассказчика оборачивающийся то бойцом за "новороссию", то гэбистом, и что характерно, в некоторых случаях Иван Иванович носит фамилию Клещ. Иногда повествователь сталкивается с его иностранным двойником - этот Джонсон энд Джонсон пытается вербовать Петра Ильича в агенты Госдепа и ЦРУ, но действует методами Клеща и вообще от Ивана Ивановича мало чем отличается. Ночное путешествие с Клещом в теле приводит грезящего на ходу Петра Ильича на самую вершину власти, сначала в приемную к Перлигосу, а потом и дальше, где он, выступая то ли по поручению Джонсона энд Джонсона, то ли от лица Ивана Ивановича, предлагает депутатам и чиновникам программу действий. Программа состоит в том, что главной целью сегодняшней правительственной политики, судя по ее характеру, является грядущая революция в России: надо только сделать жизнь народа невыносимой настолько, чтоб тот взбунтовался и переменил порядок. К сожалению, как ни стараются Перлигос, депутаты и прочие, народ терпит любые притеснения и только все сильнее властью восхищается, а заокеанских врагов пуще ненавидит. Петр Ильич распекает чиновников - плохо стараетесь, недостаточно угнетаете, раз о революции никто не помышляет, надо больше воровать, больше врать, иначе никакой революции не случится. В качестве крайней меры, бьющей наверняка, предлагается поголовная "черенковизация" - введение в каждому гражданину в анус черенков от лопаты сопровождающееся пиар-кампанией с разъяснениями, что это врагам страны назло, а для здоровье лояльных граждан полезно. Не помогает, однако, и "черенковизация" - все равно народ доволен.

Вообще в части сатиры на "власть", как ни прискорбно признать, "Малиновый пеликан" для писателя с репутаций Войновича - опус до обидного, как-то по-птичьи беззубый: пищит, иногда щиплется, но укусить нечем. Любой стишок Дмитрия Быкова, даром что к поэзии имеет не больше отношения, чем "Малиновый пеликан" Войновича к художественной прозе, по крайней мере действеннее. Метящий в цели помельче сатирик тоже либо промахивается (неостро, неточно, мимо), либо долбит в одну точку, где и так уже живого места нет: среди примет времени "Малинового пеликана" - политические телеэксперты Владик Коктейлев и Вовик Индюшкин, а также офшоры и санкции (но между прочим, про офшоры пришлось ко времени - книжка вышла совсем незадолго до панамских "откровений", которые ни для кого откровениями не стали). В этом аспекте книга меня и с самого начала не заинтересовала. Более достойным внимания показались "народные" образы - Шура, Зинуля, Паша... Тоже штампы, тоже не "Чонкин", которого, я помню, при первой публикации в "Юности" школьники читали друг другу вслух на уроках труда, но все-таки. И тем более, что некоторое время назад мне довелось брать у Владимира Николаевича интервью, где он уже тогда - а времена были попроще нынешних - толково заметил: мол, до перестройки власть все-таки слишком много требовала от русских, а сейчас Россий вернулась в свое естественное состояние. Мне бы вот про "естественное" состояние и интересно было бы почитать именно у Войновича, но, похоже, дожив до более чем зрелых лет, обезопасив потомство, обладая, кроме прочего, настоящим сатирическом даром, Владимир Николаевич не избавился от интеллигентских иллюзий, воспринимая условно-обобщенных Шурочку, Зинулю, Пашу и прочий "народ" одновременно и как некую политическую силу, которую надо лишь просветить, организовать и возглавить, а с другой, не более чем как "обслуживающий персонал".

Видимо, такая двусмысленная позиция для всякого интеллигента неизбежна: интеллигенту непременно хочется разбить яйца, на которых он сидит. Пеликан-не пеликан, но надо вспомнить Аристарха Доминиковича из "Самоубийцы" Эрдмана с его феерической аллегорией о курице и утятах:

"Под одну сердобольную курицу подложили утиные яйца. Много лет она их высиживала. Много лет согревала своим теплом, наконец высидела. Утки вылупились из яиц, с ликованием вылезли из-под курицы, ухватили ее за шиворот и потащили к реке. "Я ваша мама, - вскричала курица, - я сидела на вас. Что вы делаете?"-"Плыви", - заревели утки. Понимаете аллегорию? Кто, по-вашему, эта курица? Этот наша интеллигенция. Кто, по-вашему, эти яйца? Яйца эти - пролетариат. Много лет просидела интеллигенция на пролетариате, много лет просидела она на нем. Все высиживала, все высиживала, наконец высидела. Пролетарии вылупились из яиц. Ухватили интеллигенцию и потащили к реке. "Я ваша мама, - вскричала интеллигенция. - Я сидела на вас. Что вы делаете?" "Плыви" - заревели утки. "Я не плаваю". - "Ну лети". "Разве курица птица?" - сказала интеллигенция. "Ну сиди". И действительно посадили. Вот мой шурин сидит уже пятый год. Понимаете аллегорию?"

Нет, не желают понимать, что ежели "народ", будь он неладен", подымется на долгожданную и желанную интеллигентами "революцию", то морок "малиновых пеликанов" сдует будто ветром, а вот птичкам попроще, засидевшимся за яйцах, придется несладко, их снова, что уже не раз бывало, к пруду поволокут. Казалось бы - вот судьба Эрдмана среди миллионов прочих, ну чем не урок потомкам интеллигентов, ан нет, уроки впрок не идут. "Позитивная" программа, стало быть, прежняя - свобода слова и честные выборы. Непонятно только, должны ли Зинуля с Шурочкой на этих выборов голосовать, или на всякий случай, не наступая, наконец, на прежние грабли, лишить-таки обслугу права голоса, чтоб власть для народной пользы, раз уж сам "народ" своей пользы понимать не желает, выбирали прозревшие истину большевистские внуки. Интеллигент неизбывно мечтает о переменах к лучшему "для всех", но не жертвуя личным комфортом за чужой счет. Поэтому когда, не дай Бог, перемены случаются, то оказавшись их первой жертвой, интеллигент впадает в растерянность, полагая, что кто-то у него украл "достижения свободы". Так было и сто лет назад, но память интеллигентская, при всей ее обширности, работает избирательно. Поэтому из внуков большевистских вождей и детей НКВДшников нередко выходят самые ярые антисоветчики; а из потомков евреев, которых большевики освободили из черты оседлости, где они пребывали при Романовых - самые оголтелые православные монархисты и т.д. Как это удается, к примеру, конкретно Войновичу, ну или хотя бы его альтер эго Петру Ильичу Смородину: с чистой совестью проживать на даче, доставшейся от большевика-деда, и дедовские идеи, ту систему, которую дед возводил (причем вовремя отойдя от дел и не став ее жертвой при православном реванше в 1930-е! и тут свезло!) поносить, запоздало поплевывая (чужим, давно выдохшимся ядом) и персонально на Ленина? Впрочем, чистая совесть - характерная интеллигентская черта, независимо от количества совершенных подлостей (рассказчик вспоминает вздохи предков, когда пятнадцать лет лагерей задним числом воспринимались как расплата за членство в "преступной организации", то бишь компартии - и за автора делается совсем неловко...).

Герою-повествователю Войновича хватает иронии если уж не на себя посмотреть без пристрастия, то на пресловутых Шурочку с Зинулей, и увидеть, что как минимум не злосчастная "советская власть" превратила их в скотов, а были они такими и до "советской власти", и после такими остались, да и что такое "советская власть", как не фантом вроде "малинового пеликана", если никакие "советы" реальной "властью" не обладали, принятие решений оставалось за отдельными фигурами, а "народ безмолвствовал"?

Однако ж с чем бы еще, а с "безмолвствованием" писателю совсем не хочется смириться. И если уж "народ", сколько его не обирай и не насилуй, доволен "властью" и вообще жизнью, а корень бед как прежде, так и нынче видит в американцах (засылают клещей и заражают СПИДОм Россию тоже, разумеется, они, америкосы с подачи Бжезинского), то писатель из последних сил возвышает свой голос за него. Звучит этот голос, увы, тускло, бывают - даже среди коллег Войновича - погромче, покрепче голоса. Поточнее наблюдения. И кругозор пошире - не ограниченный виртуально-сетевыми клише, из которых по большей части, на живую нитку сметанных, состоит "Малиновый пеликан". Помимо потуг на "быковского" свойства ерничество, автор, не выходя из своего "забытья" как основного художественного приема, впадает то в кликушество "сорокинских" антиутопий, то чуть ли не в "пелевинский" соллипсизм, одновременно, выступая с позиций более старшего и, стало быть, мудрого товарища, противопоставляя "клещевому" соллипсизму нарочито "простодушное", но "земное" здравомыслие, а напрашивающимся аналогиям с уже готовыми антиутопиями - неиссякающий стариковский оптимизм со ссылкой на Чуковского: мол, в России надо жить долго - что, надо отметить и чему стоит порадоваться, Владимиру Николаевичу пока, хотя и с довольно длительными порой перерывами (может, как раз благодаря тому, что не беспрерывно в России?) успешно удается.

Героя-рассказчика, кстати, до Склифа с горем пополам довезли - правда, там клеща и не захотели трогать, мол, сдохнет загноится и сам с гноем выйдет, но раз уж ехали, то пациент настоял, и паразита выковыряли каким-то нестерильным подобием вязальной спицы. Так или иначе - пациент скорее жив, чем мертв, уже неплохо. Что же касается раздутого на 350 страниц памфлета - скорее, наоборот: при самых благих и искренних (с поправкой на неизбежную интеллигентскую ограниченность взгляда и двусмысленность исходной позиции) побуждениях - книжка дохленькая, в ней все есть про современную Россию, но нет ничего, что и без Войновича не было бы известно, понятно, очевидно. А придать этому общеизвестному и очевидному достаточно яркую форму, чтоб произведение стало фактом литературы, не просто симптомом тотальной социо-культурной деградации - ну не получается уже. Пожалуй, единственный "живой" кусок 350-страничного текста, где присутствует и ясность глаза, и ироничность слога, и здравомыслие, и наблюдательность автора, касается отнюдь не "Перлигоса", не чиновников, не выморочного "малинового пеликана" и не фантасмагорических двойников Ивана Ивановича с Джонсоном энд Джонсоном, но и, как ни грустно, ни шурочек-зиночек-пашечек и прочих "народных" типажей, а представителей среды, которая Войновичу по-настоящему понятна, близка, знакома не по фейсбуку и теленовостям, но дана, так сказать, в ощущениях, хотя бы и в не самых недавних. Вот эти прибереженные до случая (памятью ли, дневниками ли, записными книжками...) ощущения Войнович и умеет, по счастью, транслировать через литературный (применительно к указанному конкретному отрывку не побоюсь этой характеристики, несмотря на явные огрехи стиля, тавтологию, несогласованность времен и т.п. - причем это ведь уже в редактуре, в окончательном, вышедшем из печати варианте!) текст:

"А насчет возраста, то, конечно, редко кому из людей нашей профессии удается сохранить до старости свежесть ума и таланта, большинство в раннем возрасте, написав свое лучшее, потом ничего подобного повторить не могут, и остаток жизни напрасно мучаются, вызывая разочарования и презрительные отзывы критиков и читателей. В литературе, как в спорте, балете и сексе, надо заканчивать вовремя, чтоб не выглядеть жалким и смешным. К писателям люди бывают не столь снисходительны, как к представителям других публичных профессий. Какой-нибудь спортсмен прыгал в высоту на два с половиной метра, потом стал прыгать на полтора, потом на метр, потом и на двадцать сантиметров не может подпрыгнуть. И кто его упрекнет? Все понимают, возраст есть возраст. И уже не способного ни прыгать, ни подпрыгивать помнят, каким он был когда-то. Газеты поминают в статьях под рубрикой (была такая) "Им рукоплескали стадионы". Балеринам прощают. Я был знаком с одной великой и знаменитой, которая не покидала сцену до преклонного возраста. Когда ее выступления уже и на танец похожи не были, она просто выходила на сцену и одними только взмахами рук изображала лебедя. Тем не менее публика, помнившая ее молодую, сильную и прыгучую, взрывалась в овациях и забрасывала ее цветами за то, что она еще жива, выходит на сцену, подпрыгивать не может, но руками машет почти как прежде. Между прочим, однажды я был на ее концерте и сидел рядом с ее мужем, известным композитором, в музыке очень тонким, а в быту чрезвычайно грубым. Три места перед нами занимали человек с толстой шеей и золотой цепью на ней и по бокам телохранители с такими же шеями, но без цепей. Рядом с мужем балерины сидела пожилая пара, бывшие, как они нам охотно рассказали, учителя, а тот, с цепью, был их сын из тогдашних новых русских. Сын время от времени чего-то происходящего на сцене не понимал, поворачивался к родителям, они ему объясняли. Но вот концерт окончен, публика рукоплещет, швыряет на сцену цветы. В это время в ложе поднимается хрупкая женщина и тоже хлопает. Публика немедленно оборачивается к ней и теперь аплодисменты гремят в ее честь. Новый русский поворачивается к родителям и спрашивает шепотом: "Кто это?" Мама шепотом отвечает: "Уланова". Следующий вопрос: "А кто она?" Папа говорит: "Балерина". Сын, показывая пальцем на сцену: "Такая же, как эта?"-"Лучше" - отвечает мама. "Намного, намного лучше" - уточняет папа и поворачивается к мужу балерины: - Вы не скажете, который час?" И тут же получил ответ: "А не пошел бы ты на...", и дальше пошли такие слова, что надо очень хорошо владеть искусством композиции, чтобы суметь соединить их между собой. Старики опешили, съежились, сын и телохранители повернули свои бычьи шеи, посмотрели удивленно, но, находясь в храме искусства, спорить с грубияном не стали".

И еще один небольшой пассаж, подкупивший меня, выделяющийся среди прочего вымученного пустословия с потугой на иронический блеск простодушной, скромной, искренней интонацией, неподдельной мудростью и незаимствованными, но пронесенными через долгую жизнь мыслью, ощущением, воспоминанием, в устах немало испытавшего человека куда более уместный, чем бесплодные думы про счастие народное:

"О смерти как о полном конце жизни без какого бы то ни было продолжения я начал думать рано, примерно с девяти лет. Когда мне было шестнадцать, мы жили на последнем этаже четырехэтажного дома. Тогда почему-то мысль о смерти являлась всякий раз, когда, поднимаясь или спускаясь по лестнице, я считал ступени. Их было на каждый этаж по двадцати. Десять до одной площадки, десять до следующей. Я считал очередные десять и думал: а что, если я лишний раз поднимусь на десять ступенек и спущусь на десять, значит, двадцать мне должно засчитаться в плюс. И меня занимал тот факт, что если я пройду очень много ступенек, то и жизнь моя сократится на очень много ступенек. И чем больше шагов сделаю по земле, тем на большее количество шагов сократится моя жизнь. Получалось, что лучше вообще не двигаться".