Category: производство

маски

фабрика абсолюта: "Жизель" В.Ламаньи-Г.Сазерленда, Английский национальный балет, хор. Акрам Хан

Персонажи спектакля носят имена действующих лиц классического балета Адана, а напечатанное в буклете либретто (драматург Рут Литтл) пугает душераздирающими "злободневными" подробностями адаптированного сюжета: Жизель - мигрантка на фабрике, после закрытия которой хозяйский сын Альбрехт предал девушку; мучается, безнадежно борется за любимую и ее соплеменник Илларион, такой же изгой; но позже на потусторонней, призрачной фабрике, где за "виллис" выступают массово умершие работницы-мигрантки прежних лет, Жизель снова встречается с тем и другим, преданного возлюбленного позволяет убить, прощает неверного, оставляя его страдать. В более подробном изложении вся эта ахинея вообще невыносима и кроме смеха едва ли что-нибудь способна вызвать - хорошо что я заглянул в буклет после того, как посмотрел спектакль, который к иллюстрации дурного либретто отнюдь не сводится и намного сложнее, глубже, интереснее, эмоционально мощнее и вместе с тем универсальнее содержательно.

Не говоря уже про выразительность собственно танца, а по качеству хореографии и уровню исполнения, да и по звездности солисток в составах лондонская "Жизель" Акрам Хана - именно что "балет" в полном смысле слова, не просто танцевальная драма или пластический перформанс. При том что и за счет сценографии, костюмов, света и прочих визуальных примочек, а также оригинального, не на музыке Адана основанного, но полностью заново написанного симфонического саундтрека Винченцо Ламаньи в аранжировке и под управлением Гэвина Сазерленда (гастроли проходят под живой оркестр! партитура, впрочем, сугубо прикладная, по-хорошему едва годная киномузыка; структура номерная, каждый эпизод состоит из "квадратных" модулей, повторяющихся на "крещендо" с добавлением инструментов, усилением ритма ударных и электронно-шумового фона) зрелище получается необычайно эффектное. И тем не менее пластика, хореография, танец в этой "Жизели" - главное ее содержание, а спектакль по отношению как к классическому балету-прототипу, так и к убогому "социально-ориентированному" пересказу сюжета, самодостаточен в гораздо большей степени, нежели, к примеру, безусловно тоже шедевральная и для своего времени еще более радикально-прорывная "Жизель" Матса Эка.

Непробивная - сколько отпечатков-ладоней от безнадежных попыток ее преодолеть остались на ней... - стена из "железобетонных" блоков, основной и единственный элемент сценографии (с обратной стороны, с "призрачной фабрики" - та же твердь, напоминающая не то бункер, не то трюм, не то каземат) - без ненужных "подсказок" совершенно не ассоциируется с производственным помещением и никак не соотносится с чем-то конкретно-бытовым, это в чистом виде аллегория, и довольно-таки расхожая, но только разве массовость первых эпизодов (кордебалет фантастический! и по технике, и по "подаче" через свет, в полумраке превращающийся в пляску теней с самого начала - здесь этника лихо замешана с классикой) предполагает социальный, а не экзистенциальной характер метафоры несвободы, ограничения, стремления вырваться за "предел".

Тем не менее, сколь ни потрясают массовые сцены, но лично меня еще сильнее зацепили и лирические - нежнейшие! - дуэты главной пары, в моем составе Алина Кожакару и Исаак Эрнандес (особенно во втором, "призрачном" акте, где, вполне соответствуя "классике" по сути, а по духу отвечая запросу текущего момента, "мигрантка" Жизель "защищает" своего бывшего "хозяина" от "праведной" мести своей потусторонней, инфернальной предводительницы - драматический накал именно здесь достигает кульминации), и, не в меньшей степени, мужской дуэт-"драка" Иллариона с Альбрехтом в первом акте. Ну и как "масса" пластически, наглядно, и в то же время обобщенно, условно, в лучшем смысле слова "эстетично" выносит тело героини, словно пену, поверх "волн" к концу первого акта - чисто пластически это решено сколь ярко, столь и безупречно.

Что в "Жизели" Акрам Хана бросается в глаза, равно технически и символически значимо - во втором, "призрачном" акте следует танец на пуантах, которого в первом (да и в большинстве своих работ принципиально) хореограф избегает. Но, думается мне, пуанты здесь используются не как дань классической традиции, а как полемика с ней, вызов и, может быть, горькая ирония, а "классика" на пальцах со смертоносным шестом в зубах - это и апофеоз, и опровержение "романтических" штампов (ну мне так видится).

С другой стороны, тоже отсылом к "классике" представляется и явление "хозяев", "аристократов" в первом акте - в гротесково-пышных нарядах, с непомерными кринолинами, блестками платьев и т.п., картинными мизансценами, минимальными, замедленными передвижениями - но не сводимыми к "традиционному" мимансу. Нарочитые, вычурные костюмы, размеренно-чинные до нелепого проходы и, если уместно сказать, "бальные танцы" этой группы персонажей вписаны в энергичное, динамичное движение "фабричной" массовки - присутствуя на сцене бок о бок, эти группы почти не взаимодействуют, их не разделяет материальная, наглядная стена - но хореограф ставит между ними словно невидимый барьер без "подпорок" внешних, сугубо пластическими выразительными средствами: "куртуазные", надуманные, медлительные телодвижения не вписываются в "народное" (чтоб не сказать "мигрантское", потому что в составе труппы, конечно, расовое разнообразие наблюдается невооруженным взглядом, но как раз в современной мультикультурной сиутации придавать ему символический смысл был бы ошибкой) месиво, наоборот, поданы на контрасте с ним, отдельно от него.

А второй акт "Жизели" Акрам Хана даже безотносительно к драматургической концепции и ее социально-историко-идеологической подоплеке - несравненный хореографический шедевр, сюрреалистический, неизбывно мрачный, безысходно трагический - но и по-своему изысканный, возвращающий, как ни парадоксально, балету в качестве "аристократического" вида искусства его первоначальный статус, вопреки модным расхожим идеологемам.

маски

"RUN", Ренате Кээрд; "Ударница", хор. Татьяна Чижикова в Бойлерной на "Хлебозаводе"

Оказывается, еще и "Хлебозавод" существует помимо "Винзавода" - правда, "Хлебозавод", как я понял, в меньшей степени арт-кластер, в большей бизнес-, и ресторанно-магазинный "микрогородок". Тем не менее два перформанса от фестиваля "Форма", один в номинации на "Золотую маску", показали на "Хлебозаводе" и против опасений это оказалось совсем недалеко и нестрашно, наоборот, само по себе место уже интересное: в центре комплекса - превосходно отреставрированный, с иголочки, образцово-конструктивистский корпус, простенькая, но просторная Бойлерная расположена как раз за ним (через стену слышно проходящие совсем рядом электрички).

"RUN" - постановка эстонской девушки Ренаты Кээрд (у нее имеется своя театральная компания "Niii") на трех исполнителей: Герда-Анетте Аликас, Лииза Тетсманн, Таави Рэй - причем не с первой секунды становится ясно, что один из перформеров в платьях и на высоких каблуках все-таки парень. Зато две девушки очень различны по фактуре - одна стройная, другая пышная, и видимо, контраст между девушками, более заметный, чем между стройной девушкой и парнем, тоже входил в замысел режиссера. Сперва участники ходят "гуськом" равномерно и спокойно, но вскоре начинают налетать, наскакивать друг на друга, будто играют в "чехарду", сталкиваются, выстраивают пирамиды... Яркая деталь - длинные волосы, надо думать, были непременным условием кастинга - когда завязав "пучки" спереди и полностью прикрыв челками лица, артисты пытаются изображать что-то вроде пения, а получается "мычание" (но не пугающее, а комичное). Переломным моментом 20-минутного представления становится музыкальное интермеццо - трио превращается в подобие ВИА, точнее, в пародию на ансамбль, где длинноволосый парень стучит в крошечный, даже не игрушечный, скорее сувенирный барабанчик, пышная девушка в металлический треугольник, а стройная нарочито наивно наигрывает на укулеле (или как эта штучка правильно называется?). Трансформация происходит незаметно - сперва персонажи просто прикладывают к себе лежавшие стопками на краю площадки мужские брюки и рубашки, затем исподволь, неторопливо надевают их, и в финале, когда они стоят спиной к публике, уже, заранее не зная, легко принять всех троих за мужчин, как в начале за девушек. Юмор, самоирония, комическая пантомима и музыкальная эксцентрика - нечастые составляющие "независимых" пластических постановок, как правило они убийственно серьезны и потому нестерпимо тягомотны, а "RUN" - спектакль (я бы и перформансом его не называл: насыщенные если уж не смыслами, то действием эпизоды динамично следуют один за другим, на протяжении 20 минут артисты много чего успевают сделать и показать) прежде всего веселый, хотя, вероятно, создатели вкладывали в него и "серьезные", чуть ли не "социальные" идеи (по крайней мере что-то такое перед началом показа прозвучало), но последнее, допустим, меня интересует в минимальной степени.

"Ударница" - женское пластическое соло и, в отличие от "RUN", все-таки перформанс в чистом виде, при том что постановка имеет, помимо исполнительницы-импровизатора Татьяны Чижиковой, которой принадлежит пластическое решение, еще и отдельно упоминаемого драматурга Анну Семенову-Ганц. Игровой элемент поначалу здесь присутствует еще более наглядно, чем в "RUN" - артистка выходит на площадку (зрителей тем временем пересадили после первого опуса, разместив для "Ударницы" по периметру) с пластмассовым радиоуправляемым дракончиком в руках. Игрушечный "птеродактиль" становится ее достаточно полноценным партнером по дуэту, но далее исполнительница работает без пары, взаимодействуя лишь с пространством и с саундтреком, в котором электронный шум сменяется фонограммой хрестоматийной женской вариации из "Дон Кихота" Минкуса, а под конец песней из репертуара Эдиты Пьехи "Человек идет и улыбается, значит человеку хорошо". Но фуэте Татьяна Чижикова, понятно, не крутит, и подавно не демонстрирует, что ей хорошо - напротив, по всему видно, насколько ей плохо, ну или по меньшей мере тяжко, при том что она типа "держит удар". Сказано было, что перформанс посвящен "невыносимости", я для себя заметил, что тогда уж "сопротивляемости": "лирическая" героиня "Ударницы" пытается противостоять инерции, которую задает среда, будь то пульс электронного шумового фона, ритм балетной музыки или эстрадный ретро-шлягер. Финал же остается воспринимать двояко - то ли как капитуляцию индивида перед агрессией окружающего пространства, то ли обреченность на бесконечную борьбу. Фактически так или иначе победителем из этого конфликта выходит механическая игрушка - поле битвы героиня покидает, а динозаврик-дракончик остается и снова подает признаки активности.
маски

"Завод" реж. Юрий Быков

У просвещенных кинозрителей и передовой интеллигенции к Юрию Быкову отношение изначально сформировалось сложное, а после "Спящих", которых ему передовые так и не простили, подавно его социально-критические киноопусы доверия мыслящей части общества не вызывают. Мне в этом смысле проще - я к мыслящей части общества себя не отношу (стараюсь если уж и мыслить, от отдельно от общества), к тому же "Спящих" посмотреть не сподобился (если заведомое говно - зачем смотреть? а вот мыши давились, икали, но жрали...), и наблюдая прежде Быкова в непосредственной близости, остаюсь при убеждении, что человек он, в общем-то, честный, просто не очень умный, не отличающийся большим вкусом и изощренностью манер. Таковы же и фильмы его, начиная с "Жить" и "Майора", далее по списку, "Завод" лишь подтверждает общее правило.

По первым кадрам "Завода" можно подумать, что Юрий Быков отсылает нас сразу к "Метрополису" Фрица Ланга - однако я бы не поручился за Быкова, что он хотя бы в курсе, кто такой Ланг и что тот снимал; скорее всего, возможные совпадения случайны, как вымышлены имена героев и описанные ситуации с их участием. Региональный олигарх со связями в Москве Константин Дмитриевич Калугин объявляет о предстоящем закрытии железо-бетонного комбината с неизбежным увольнением трехсот рабочих. Объявляет, между прочим, лично - на общем собрании трудящихся.

Трудящие огорчаются, но не так чтоб сильно спорят с судьбой, и лишь один, с бельмом на глазу рабочий, предлагает: давайте Калугина захватим в заложники, возьмем за него выкуп и станем жить безбедно. Кривой, он же Седой (Седой - кличка, а кривой он по жизни) убеждает нескольких подельников: команда разновозрастная, но в основном "звездная" (персонажи от Сергея Сосновского до Ивана Янковского). Каждый "подписывается" из своих соображений - у кого семья большая, у кого мать больная (это как раз Вовка, которого играет Янковский-внук), кому терять нечего, как старику Казаку (а это Сосновский - его герой близки уж двадцать лет не видел и сам кашляет), кто просто уголовник-рецидивист Рябой (Дмитрий Куличков) - но все идут на дело ради денег, кроме, как выясняется, Седого.

Похищение, не считая устроенного сидевшим отморозком стрельбы, проходит как по маслу. За Калугина его помощник Антон, он же Туман, привозят выкуп своевременно, тоже согласно договоренностям. Но откуда ни возьмись появляется наряд собровцев во главе с капитаном Дадакиным. Кто позвонил ментам - неизвестно, но сделка сорвалась, Калугин заперт в цеху с похитителями, самостоятельно организованный подручными олигарха штурм завода оборачивается бойней, а между делом герои успевают обстоятельно переговорить за жизнь.

У Быкова всегда так: война ли, автокатастрофа, коммунальная авария... - а поговорить?.. И разговоры-то все серьезные, за жизнь... Главные антагонисты в "Заводе" - Калугин и Седой (Андрей Смоляков и Денис Шведов) - вылеплены монументально: первый - из бандитов поднялся в период тотальной приватизации до хозяев жизни, второй в Чечне воевал, лишился глаза, психически тоже травмирован, работы нормальной нет, еще и увольняют... Похищение он, используя товарищей "втемную", не ради денег затеял, он за идею стражается - вызывает прокурорских и телевизионщиков, требует от Калугина публичного покаяния на камеру... Быков как будто и понимает, где живет, не во сне же существует - ну то есть знает все и про местное телевидение, и про остальное... Но драматургию фильма строит, будто действие происходит в Оклахоме, как она есть, а не на святой руси. Потому что действие (а в картине есть и продолжительные экшн-фрагменты, отвечающие жанровым законам боевика; или даже триллера - скажем, когда рабочие пытаются открыть брошенную в цех сумку - внутри вещи их родных, но они подозревают, что бомба) для него носит характер побочный, формальный, а упор весь на слова, на речи, на беседы.

Слушая, сколь задушевно толкуют работяги с олигархом, глядя, как чуть ли не прослезиться от вида народных страданий готов Антон-Туман (у которого к тому же умирает от рака жена - деталь вроде к сюжету совсем касательства не имеющая, но для восприятия персонажа - чуть ли не ключевая), и душевные метания капитана Дадакина (Илья Соколовский), которому только и остается, что исполнять долг согласно приказу вопреки человеческим позывам, трудно устоять перед технически, методически до неприличия грубыми (ну прямо сказать - малохудожественными) манипуляциями режиссера, тем более что режиссер сам первый покупается на эффективность их воздействия. А сценарист (Быков един в двух лицах, по крайней мере здесь он хотя бы не снимался) поддает жару - соскочивший с дела рецидивист выдает приспешникам Калугина адреса своих товарищей и те шантажируют горе-похитителей, подбрасывая им личные вещи их матерей, жен и т.д., ну кем надо быть, чтоб не прослезиться?

И все же манипуляциям подобного сорта стоит противопоставить собранные в кучку остатки вкуса и здравого смысла. Вспомнить, если уж на то пошло, что "Завод" - не единственное сочинение на заданную тему. Что были и практически никем не замеченная, исключительная по убедительности и художественной, и социальной "Вся наша надежда" Карена Геворкяна -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3408376.html

- и, еще раньше, в большей степени "эстетская", но на свой лад также замечательная "Долгая счастливая жизнь" Бориса Хлебникова -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2522535.html

- и в них "анатомия протеста" рассматривалась не просто на уровне безнадежного противостояния отчаявшихся работяг сложившейся системе собственности, но куда более глубоко, до самой сути, крайне неприятной, потому что фатальность всякого протеста упирается не в силу сопротивления ему, а в слабость, проще и точнее говоря, в ничтожность самих протестующих, их, по большому счету, и нежелание что-либо менять, готовность довольствоваться малым. С другой стороны, случались и произведения вроде "За Маркса!.." Светланы Басковой - противоположная, до смешного уродливая крайность интеллигентско-протестного благодушия веры в животворящие, революционные силы широких народных масс:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2344270.html

Быков хоть и не семи пядей во лбу, как будто что-то нащупал в "Дураке" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2936264.html

- но в "Заводе" (уж до какой степени тут опыт "Спящих" повлиял...) сдает назад, его "Завод" не уродлив и не смешон, но и не глубок, не серьезен по-настоящему: он примитивен, спекулятивен, манипулятивен и до неприличия сентиментален. Тут все неправы - и рабочие, взявшиеся за охотничьи ружья, чтоб раскулачить буржуя, и пропавшие ни за грош, и одноглазый (читай "политически близорукий) незадачливый революционер-ветеран, и в своем роде несчастный олигарх, которому удалось выжить когда-то в бандитских разборках ценой потери всякого страха и стыда, и бессменный под разными фамилиями и званиями капитан Дадакин; но при этом всех жалко - и олигарха, и рабочих, и ментов, и ряженых прокуроров, и напуганных журналистов (куда-то пойдет их репортаж...), и, едва ли не пуще всех, калугинского помощника Антона (Владислав Абашин) - у него ведь жена... В этой всепоглощающий жалости заявленный протестный энтузиазм растворяется и сливается - изменить-то все равно ничего нельзя... Работяги по крайности быстро отмучились, Седого пристрелили при штурме собровцы, Антон же в финале уходит пешком по дороге в туманну даль, и откуда ни возьмись увязавшаяся за ним собачка виляет хвостом - вот в этой собачке вся суть и вся "соль" быковского мировоззрения, а не просто эстетики, так к нему и следует относиться, как к "собачке", а не как к "агенту Кремля".
маски

"Комбинат "Надежда" реж. Наталья Мещанинова, 2014

За четыре прошедших с фестивальных премьер года так и не дождался, чтоб фильм хоть в каком-то вид (урезанном, запиканном, затертом...) показали по ТВ, а в прокат он и подавно не пробился. На выручку приходит интернет и возможность оттуда онлайн смотреть кино (картинка, правда, тормозит...) хотя бы на телеэкране, а не на мониторе ноутбука. Действительно - персонажи "разговаривают матом" и, как отмечали фестивальные критики, "матом думают", хотя на самом деле думают они в принципе с трудом, а вслух матерятся натужно, мат в качестве междометий, слов-паразитов и просто как фаза дыхания играющим жителей Норильска артистам с выучкой Школы-студии МХАТ даже при помощи режиссера разбежкинской школы дается не без труда, к тому же временами они как будто забывают про обязательные "бля". И все же после увиденных почти подряд (на деле разделенных парой лет) "Близких" Зуевой и "Комбината "Надежды" Мещаниновой мне подумалось, что если у молодого русскоязычного кино условно-"социальной" направленности есть какое-то определенное "лицо" - то это лицо Данила Стеклова. Он и в театре (опять-таки в МХТ, при том что начинал в "Сатириконе" и я там его застал еще в роли Ромео!) играет обобщенно-собирательный типаж вот таких "простых ребят из глубинки", будь то фантасмагорический Дмитрий Артанян в богомоловских "Мушкетеров" или приземленно-бытовой, с убогой "психологической" начинкой герой из "Боюсь стать Колей": хороший парень, наивный, в чем-то ограниченный, по недомыслию готовый совершить грубую, даже фатальную ошибку, но не теряющий способности отличать добро от зла. В фильмах - то же, только попроще. Насколько подобный образ надуман, а то и фальшив - другой разговор.

У меня от "Комбината "Надежды", разумеется, ощущение фальши осталось очень стойкое, и не потому, что действительность норильская в нем изображена беспросветно - действительности вообще, в принципе, в высшей степени присуще такое качество, как "беспросветность", даже и, наверное, калифорнийской или канарской, тем более московской, а про норильскую и говорить нечего. Но тем уродливее смотрятся и самые умелые, успешные - а в случае с Мещаниновой еще и не самые... - потуги объяснить отсутствие выхода для героев социальными обстоятельствами, в духе "а вот они, условия, а вот она, среда". Как ни странно, до некоторой степени тронул меня, на самом примитивном уровне, сюжет, зацепили жалкие, мелочные проблемы персонажей, и бытовые трудности, и личные драмы - парадокс, но в них, универсальных, общечеловеческих, авторам картины удается сказать куда больше важного, чем в том, что они сами старательно выдвигают на первый план. Да, производство тяжелое, работники предприятия болеют, а уехать трудно, да и уедешь, все равно останешься "норильчанином". Однако сильнее цепляет туповатая медсестраСветка (Дарья Савельева), рассчитывающая, что ее юношеская любовь Макс - он как раз "уехал", общается пара по скайпу - к ней вернется, ну или, точнее, она к нему, короче, будут они вместе, даром что Макс (Михаил Тройник) травмирован, ноги отморозил из-за Светкиной соперницы Нади (Полина Шанина). Правда, обидно же за Светку - девке 18 лет, родители ей на совершеннолетие квартиру дарят (ну тоже в Норильске, не в Ницце, а все-таки собственное, отдельное жилье), а она только про Макса и помнит, да вот Макс почти забыл Светку... С досады Светка, отправляясь к "вонючим трубам" (не знаю, каково соотношение в этом локальном образе символического наполнения и норильских топонимических реалий) с приятелями праздновать д.р., сталкивает Надю с дебаркадера в залив, не позволяет ей выбраться назад, та при попустительстве присутствующих и наблюдающих парней самостоятельно пытается выплыть, добраться до противоположного берега - ну и понятно, известно заранее, чем дело заканчивается, что случилось с вашей Надеждой, которая, по совести сказать, и впрямь давала повод для упреков в чересчур легком поведении.

Кстати, случайно или нет, но тут возникает ассоциация с "Леди Макбет Мценского уезда" Лескова, только у классика социальная среда и домашний уклад служат ну пусть не фоном, а все же лишь катализатором для темных страстей неудовлетворенной бабы, тогда как в "Комбинате "Надежда" именно социуму предъявляются основные счета. Что касается "среды" - она по-своему колоритна и воссоздана более-менее умело. Про "достоверность" молчу, в Норильские не бывал, к счастью, но не сомневаюсь, что тамошняя жизнь еще гаже, чем в фильме показано - у персонажей по крайней мере развлечений хватает, и не в пример предшествующему поколению в их распоряжении, помимо клубной самодеятельности (музыкальные группы, ВИА, песни поют, про город родной в том числе) еще и мобильники с компьютерами, и интернет, и тот же скайп - а счастья почему-то нет... Светка же, украв сколько-то денег, поспешает в аэропорт, спрашивает про самый ближайший рейс, но в Екатеринбург лететь не хочет, а берет билет до Москвы, мечется, не вернуться ли, но вроде все-таки под конец отправляется на посадку. Далеко ли улетит - тоже вопрос риторический; такой, стало быть, "комбинат".
маски

"Лица. Эффект отсутствия" Марка Тишмана в театре "У Никитских ворот"

Уж наверное на всю Москву нашлось бы поинтереснее мероприятие, но "Золотая маска" будто отрезала от реальности, закончилась (как всегда "неожиданно") - и образовалась пустота, усилий заполнять которую не сразу накопишь заново, а тут вроде на поверхности лежит некое... "событие". К тому же Марка Тишмана я, с одной стороны, не знаю лично, и никаких обязательств напрямую по отношению к нему не имею, а с другой, все-таки хорошо его помню и по "Фабрике звезд" и не только, хотя до сих пор, к своим уже почти сорока годам, имея и образование, и достаточно разнообразный творческий опыт, Марк Иосифович по-прежнему ассоциируется прочно с "полуфабрикатами".

"Лица" - очевидная попытка и выйти за пределы сложившихся стереотипов для артиста, и расширить, а вернее, качественно скорректировать круг потенциальной аудитории, но попытка неловкая и, боюсь, заведомо провальная. Композиция строится на монологах от первого лица - в сопровождении группы музыкантов актер и певец выступает, представляясь людьми знаменитыми и неизвестными, в том числе и буквально, как "неизвестный солдат". Говорит и от собственного имени, и от имени драматурга Любы Стрижак, соавтора этой, с позволения сказать, "пьесы"; но так же и от лица Евгения Евтушенко, и стихами Андрея Вознесенского, написанными, в свою очередь, как монолог Мэрилин. В дело идут Энди Уорхолл и простые совграждане, пережившие вторую мировую, и не пережившие (подобно неизвестному солдату) тоже. Текстовая отсебятина корява, лирическая поэзия декламируется с пафосом, более уместным на юбилейном вечере Народного артиста СССР, а еще Марк Тишман, естественно, поет.

Признаюсь, подкупили сперва "Мельницы моего сердца" - одна из любимейших моих, если вовсе не любимейшая песня в истории мировой эстрады, причем Тишман не стал вымучивать ее из себя на смеси французского с махачкалинским, а взял туповатую, но в сравнении с аналогами не такую уж безобразную русскоязычную версию. Однако в сочетании далее с "Вот и двадцатый кончается век", с не слишком раскрученными собственными произведениями, так и не ставшими за прошедшие годы полноценными хитами, потерялись и "Мельницы". Беготня от одной микрофонной стойки к другой, попытки наклоняться или привставать на подобие "пьедестала", выступление из бархатного кресла или лежа ничком, видимо, по замыслу должны были привнести в действо динамики или даже содержали некую аллегорию, по факту же вносили ненужную суету, портили звук и вызывали недоумение

Вспомнилось, как в одном из первых дневниковых выпусков очередной "Фабрики звезд", куда несмотря на явный перебор по тогдашнему уже возрасту попал Марк Тишман, он в присутствии предполагаемого (быстро слившегося) "педагога" Валерия Золотухина, ныне уже покойного, с ним наперебой читал "Пилигримов" Бродского. И как неуместно, попросту нелепо, но с претензией и определенным вызовом звучал Бродский в "звездном доме" (пожалуй он бы в "Доме-2" пришелся более кстати, чем на "Фабрике звезд"! по крайней мере звучал бы забавно), так и нынешние потуги подходящего к сорокалетию бывшего и вечного "фабричного" артиста создать нечто ну если не выдающееся (надеюсь, здравым смыслом Марк Иосифович не до такой степени обделен), то во всяком случае "серьезное", "солидное", "статусное" - вызывают сочувствие пополам с брезгливостью.

Герои "Лиц" - Энди Уорхолл и Чарли Чаплин, Мария Степанова и Андрей Вознесенский, безымянный "неизвестный солдат" и "известный драматург" по имени Люба Стрижак, что номинально задает спектаклю при каком угодно качестве исполнения (а качество, в целом, приемлемое - артистическая школа Тишмана, к счастью, не ограничивается "Фабрикой звезд", да и человек он всяко небездарный) как бы "высокую планку", которую тем не менее сам же и сознательно исполнитель на каждом шагу снижает, стараясь оставаться для своей публики понятным и любимым. А публика у ветерана "Фабрики звезд" известно какая - вот и выходит неизбежная профанация вместо чаемой сенсации.
маски

"Трамвай Желание" Т.Уильямса, драмтеатр им. А.Чехова, Серов, реж. Андреас Мерц-Райков

Дело было в Серове. Трамвай Desire, как обычно, ходит по Новому Орлеану и проезжает через Елисейские Поля, но привозит Бланш Дюбуа в разделенную занавеской однушку рабочего района североуральского райцентра, где рабочий градообразующего металлургического комбината Стэнли Ковальски живет с ее сестрой Стеллой. У них даже есть телевизор, но коротать досуг металлурги предпочитают если не за картами, так музицируя в самодеятельной рок-группе "Доменная печь", при том что в обиходе чаще напевают мотивчики "опустела без тебя земля" и "пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам".

Бланш на пороге дома встречает Юнис - дебелая бабища, играя которую актриса могла бы и поменьше усердствовать в имитации вульгарности и агрессии, слишком много ей дано от природы. Вообще режиссер родом из Германии, от которого после прошлогоднего Брехта не приходилось ждать многого -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/3071643.html

- подобно Богомолову, работающему с Зудиной или Мирошниченко, мудро отказывается (ну на ином качественном уровне, чем Богомолов, конечно) ломать сущность доставшихся ему артистов и не старается искусственно добиться от них человекоподобия. Артисты в Серове - уж какие есть, откуда там взяться Кейт Бланшетт или Юлии Пересильд? (При том что в Москве тоже попадаются разные актеры, разные спектакли и разные театры - чтоб далеко не ходить за примером, серовская труппа выступала на сцене Театра Луны... а я, между прочим, видел там значительную часть репертуара и сужу не понаслышке) - но Мерц-Райков точно улавливает, ловко использует их фактуру, их ненаигранный темперамент, саму их суть встраивая в структуру своей версии пьесы. И наблюдая за бабкой Юнис, как она гоняет своего великовозрастного пузатого сына Стива в трусах по залу, как сидит с мужиками за карточным столом (что в страшном сне не приснилось бы автору "Трамвая Желания"), я предположил, что старухе-то непроста сочинена "большая роль" на пустом фактически месте - разведданные, полученные в антракте, подтвердили подозрения: исполнительница - фигура для театра и в целом для города Серова во многих отношениях крупная, кроме того - мать актера, занятого в главной роли, а он, в свою очередь, муж актрисы... Ну я не стал углубляться дальше, кто кому кем доводиться, и без того ясно - все свои и все при деле. И все-таки меня уже в первом действии, после которого едва ли не больше половины зала как ветром сдуло (а некоторых и до окончания оного) подкупило, что режиссер, да похоже, что и исполнители вместе с ним - все понимают про себя, про свой спектакль, про свой театр, про свой город. И не стараются казаться "кем-то" и "чем-то", изображать "что-то", но предъявляют себя - как есть. Не бесстыдно - но бесстрашно, честно и, я должен признать, заразительно.

В первом действии я посчитал вторичным и попросту излишним, что актер, отвлекаясь от текста и роли Митча, на упоминание вишневого сада, может отреагировать репликой: "Моя любимая пьеса! Я ее играл в Первоуральске!" Бланш, само собой, хлещет виски из горлА. Так же и прием с видеокамерой, подсматривающей за персонажами и выводящей крупные планы на экран, ну, мягко говоря, не поражал воображения, а в отдельные минуты заставлял зажмуриться - не знаю, как реагировали на кадры, где Стелла выдавливает на экране - будто под увеличительным стеклом! - прыщи (и отнюдь не плод виртуозной работы художника по гриму, в Серове все натуральное, и металлурги в рок-группе, и угри на роже) чувствительные девушки, но я, человек совсем не впечатлительный и ко многому готовый, честно скажу, отвернулся, настолько физически неприятным, невыносимым было для меня это зрелище. И сперва гастроли коллектива из Серова в Москве воспринимались как подстава для людей, которые, может, на своем месте и великое дело делают, по стандартам Серова, надо думать, постановка Мерц-Райкова - прорыв в европейский театральный авангард, но, как говорится, что случилось в Серове, должно остаться в Серове. Тем более, что свой "Трамвай Желание", в котором Бланш по уродству дала бы фору Стэнли, в Москве не раз показывал Коляда (я смотрел не в рамках последних гастролей, а раньше, тоже на "Золотой маске"), и местами возникало ощущение дежа вю, только по сравнению с районным изводом и областной сойдет за образец эстетской вычурности:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1698414.html

Однако в антракте я не ушел, а на второе действие "приколов", во-первых, досталось минимум, а во-вторых, они пришлись к месту и работали на общий результат - и клоунада с беготней по залу Бланш и Митча во время их "неудачного свидания", и "подглядывающая камера", благодаря которой можно наблюдать, что чувствует Бланш, находясь в ванной, пока Стэнли вываливает Стелле добытый на сестру "компромат".

В спектакле масса пусть грубых и прямолинейных, но эффектных и верных по сути режиссерских находок - ну, скажем, как Стэнли в кульминационном эпизоде празднования дня рождения Бланш хватается за тесак (к ужасу женщин - а ну как впрямь зарежет в сердцах?!), крошит торт и руками шлепает куски, разбрызгивая крем на тарелки. Но запомнится нынешний "Трамвай Желание" не мелочами, не частностями. Исключительный случай - райцентровский театр использует свежий и эксклюзивный перевод хрестоматийной пьесы. Объяснение простое: переводчица - жена режиссера, Екатерина Райкова-Мерц. Но точнее назвать текст "адаптацией" - и (тут во мне проснулся несостоявшийся филолог, очень скептически настроенный в отношении такого рода процедур над литературой) не просто небездарной, но редкостно толковой, не в пример огромному числу примеров "переноса" хрестоматийной американской или западно-европейских пьес и сценариев на русскую почву (а таких случаев - тьма, и каждый следующий страшнее предыдущего). Очевидно, что для серовских металлургов аутентичные реплики Уильямса а) старомодны, б) многословны, в) слишком манерны. Но ни в коем случае нельзя упрекнуть переводчицу, что она Уильямса "обкорнала" - ей удалось очень и очень естественно (даже "почтительно" в хорошем смысле слова), и в то же время творчески, без ложного пиетета, "перевести" привязанный к месту и эпохе материал достоверно, но небанально, а отчасти и "переписать" затертый и, ну будем откровенными, переполненный искусственным "символизмом" оригинал. Кстати, я давно замечаю, что этот порок, присущий Уильямсу, особенно раннему, парадоксально проявляется наиболее явственным образом у драматургов т.н. "уральской школы", начиная с ее "отца-основателя" и "гуру" Коляды и далее везде - Сигарев и т.п. - но вариант "Трамвая Желания" Райковой-Мерц от него избавлен. Да, здесь Стэнли называют "быдлом" и "гопником", то есть он сам себя с чужих слов так аттестует - ну все в точку, он такой и есть. И до чего остроумно трансформирован диалог Стеллы и Стенли о погибшем муже Бланш: "он оказался геем"-"целовала землю, вздыхала, вышла замуж, а он стал геем!"-"он был геем!", и удивительно при этом, что употребляется именно слово "гей", а не, например, "пидарас", как зачастую в постановках на основе "классического" перевода, но ничуть не подчеркнутое, не подчеркнутое интонационно слово "гей" звучит в устах уральского металлурга Стэнли Ковальски куда более жестко и брезгливо, да и жены уральского металлурга Стеллы Ковальски тоже, чем любой сколь угодно нецензурный аналог с академических столичных подмостков.

Поначалу возникло ощущение, что серовский "Трамвай Желание" Мерц-Райкова - история про мужика, а не бабская драма, поскольку однозначно энергии Петра Незлученко, играющего Стэнли - пускай он тоже немолодой, пузатый и обрюзгший, немногим выигрышнее остальных внешне, а истерит порой безобразно (но это в любом случае лучше того, что делает Михаил Пореченков у Романа Феодори) - тесно в рамках выгородки, обозначающей практически в масштабах 1 к 1 пространство квартирки, где холодильник, стиральная машинка и стол занимают такую часть полезной площади, что диван удается поставить лишь раскладной; тогда как партнерши существуют на градусе, его энергетике далеко не соответствующем. Но неожиданно после антракта все участники, включая соседку-мать-начальницу, собрались в такой ансамбль, что я, признаться, обалдел. Да еще сюрприз от режиссера: эпизод с мальчиком, предлагающим подписку на "Вечернюю звезду", в пьесе значимый, но куцый, а режиссеры часто и вовсе его купируют за ненадобностью, ну подумаешь, еще один "призрак" является героине из прошлого (вон у Романа Феодори в его уебищной постановке с Зудиной и Пореченковым целый кордебалет привидений, пляшут так, то в глазах рябит), Мерц-Райков решает как ключевой не только на символическом, но и на сюжетном, на композиционном уровне - именно этому мальчику (актер, правда, далеко не подросткового возраста, но малость худее остальных, уже неплохо) Бланш - и только ему, случайному, незнакомому, безымянному, первому встречному! - может рассказать, что произошло между ней и ее несчастным мужем, рассказать не так многословно и и надрывно, как в пьесе и как в большинстве постановок - а коротко, с сознанием полной безнадежности и собственной судьбы, пока "мальчик" сходу ведется и раздевается, снимает рубашку, штаны, носки... - все зря, ничего, конечно, между ними не произойдет.

Зато произойдет, когда, оставив рожающую жену в больнице, домой вернется Стэнли; произойдет в ванной, но есть видеокамера, чтоб подсмотреть и показать. Ничуть не наигранным, абсолютно оправданным смотрится переодевание Стэнли в розовую ночнушку из гардероба Бланш - это не аллегория, это примитивный бытовой жест: он присваивает ее со всем багажом, со всем бэушным и более ненужным хозяйке скарбом. Финал пьесы, который мне всегда казался таким фальшивым, наигранным, затянутым, с этим бредом про круиз, с лицемерными попытками "облегчить страдания бедняжки", даже у очень крупных, серьезных режиссеров (например, у Генриетты Яновской), тут нарочито незатейлив и обрезан: все персонажи на диване, медсестра заламывает Бланш руку болевым приемом, героиня, пробегая через партер, бросает напоследок "я никогда больше вас не увижу" (что соответствует истине - не увидит), а металлурги возвращаются к музыкальным инструментам: "у нас для вас есть еще одна песня". И развязкой, и в целом серовский спектакль, пожалуй, против всех предубеждений растрогал меня, как ни один "Трамвай Желание" прежде, включая и фильм Элиа Казана с Марлоном Брандо.
маски

"Фабрика слов" А. де Лестрад в театре им. В.Маяковского, реж. Ольга Лапина

Недавние выпускники мастерской О.Л.Кудряшова (присутствовавшего на спектакле, к тому же и режиссер - тоже его бывшая студентка) и примкнувший к ним Евгением Матвеев с позапрошлого кудряшовского выпуска, перешедший в нынешнем сезоне из "Современника" в Маяковку - большие молодцы, у них прекрасная пластическая подготовка (движение им преподавал Олег Глушков), и в пантомиме, каковую из себя представляет "Фабрика слов", они чувствуют себя очень органично. Но если честно, сам формат пантомимы, стилизованный под французское ретро, уже давно напрягает, если не сказать - раздражает: он стал общим местом, превратился в штамп, почему-то считается, что это универсальный стилистический ключ, которым можно открывать любые тексты. Кстати, несмотря на название "Фабрика слов", в спектакле собственно "слов" очень мало, звучат они в основном за кадром и озвучиваются голосом Михаила Филиппова в записи. И лишь сопоставляя фонограмму с программкой и пресс-релизом, удается реконструировать мысленно завязку сюжета: действие происходит в сказочной стране, где слова слишком дороги, чтоб можно было употреблять в обиходе безоглядно, и даже для того, чтоб сказать "я тебя люблю", приходится экономить, копить; есть две семьи, вернее, два мальчика - спортивный юркий Филлеас (Алексей Сергеев), живущий с папой (Роман Фомин), мамой (Нина Щеголева) и младшей сестрой (Валерия Куликова) - и пухлый Оскар (Роман Потапов) с папой (Евгений Матвеев), первое семейство, вероятно, небогатое, второе, отец с сыном - более обеспеченное. Еще есть красноволосая девочка Сибелла (Екатерина Агеева) - похоже, что соседская, и Филлеасу она нравится. К сожалению, в пантомиме, разыгранной с использованием нехитрых фокусов и простейшей акробатики среди хитросплетений лабиринта "фабричных" труб от сценографа Мариуса Яцовскиса и под стилизованную Павлом Акимкиным инструментального дуэта, обозначенного как "бродячие музыканты", хотя эти как раз не "бродят", а сидят себе и играют (на аккордеоне - а где "французские мимы", так и аккордеон, это еще один штамп - Алексей Золотовицкий; на ударных Елена Рагулина) сюжет не реализуется - он проговаривается голосом в записи, и затем пластически "иллюстрируется". Иллюстрации эти стильные, выполненные с большим вкусом - но содержательно они мало что добавляют к скупому тексту. При том что сказочка Аньес де Лестрад о ценности каждого слова, о необходимости слова беречь и не расходовать их запас понапрасну, наверное, не так уж бессмысленна.
маски

"Северный соул" реж. Илэйн Константин ("Новое британское кино")

Совсем не близкая мне тема - танцевальная культура Британии начала 1970-х. Но и каких-то выдающихся сугубо художественных достоинств я в картине не обнаружил. Обычная ретро-драма, с усиленным, правда, социально-криминальным элементом. Два 18-летних провинциальных патлатых приятеля, один кудрявый блондинчик, другой брюнет со стрижкой под битлов, не хотят быть простыми работягами (хотя через силу и трудятся на местной фабрике), а хотят плясать модный, из Америки пришедший соул, и не только плясать, но и крутить диски в танцевальном клубе, быть, то есть, диджеями, а как программа максимум - самим поехать в Америку. До Америки далеко, а на предприятии ребята знакомятся со старшим товарищем, тоже поклонником соула, заодно и с наркоторговцем, ну и, как водится, с удовольствием подсаживаются на наркоту. Блондинчик еще и колется, к тому же за диджейским пультом ведет себя чересчур развязно - более "правильного" брюнетика, которому открываются перспективы благодаря доверию владельца довольно респектабельного по местным меркам заведения, подставляет своими эскападами, да и старшего товарища тоже, своим хвастовством наводит на него полицию. Соул, стало быть, с душком - но это, по крайней мере, всего лишь наркотики, а не русский дух вкупе с православной духовностью, жить, то есть, можно. И хотя у блондинчика брат в тюрьме, а старший товарищ с друзьями один за другим нелепо гибнут, почему-то надо считать развязку этой трагедии в стиле соул хеппи-эндом. Проникнуться духом соула - мне, честно сказать, не удалось, и главные герои совсем не показались мне обаятельными, ни один из двух. Придурки и придурки - покупают и ставят пластинки, разыгрывают сценки из фильмов Брюса Ли, собачатся, мирятся, жрут таблетки до потери (буквально) сознания. Я и сам когда-то, забывшись, мог поплясать в "Метелице" под "Хай-фай" или "Гостей из будущего" - но мои воспоминания (я необъективен, конечно) намного ярче того, что может предложить подобное кино. Да и песенки у нас были повеселее, куда только всего делось... Оказавшись недавно в караоке-клубе и поддавшись общему угару, после "И Ленин такой молодой" и "Молодой человек, пригласите танцевать" захотелось в самом деле вспомнить молодость, попросил поставить мою любимую песню Ромы Жукова - так ее в клубных закромах не оказалось, искали и по названию, и по отдельным строчкам - не нашли. А такой ведь был дискотечный хит еще казалось бы совсем недавно. Я его недавно сказал на компьютер и слушаю, но это ж другое совсем ощущение. Особенно начало второго куплета - что за поэзия, а что за музыка!
Collapse )
маски

Ксения Букша "Завод "Свобода"

"Я читаю очень интересную одну сейчас книгу, какой-то молодой врач написал, там упражнения Кегеля, как стать женщиной. А я и так женщина. Взял спринцовку... Я от ужаса сбежала и родила. Нет, никогда я на такое не пойду, мне просто страшно. Дают-дают, у мой одноклассниицы муж взрывник, им выдают целыми пачками, сотнями, знаешь для чего? В гандоны удобно взрывчатку порциями класть, чтбы не отмокала, когда в траншею. Павел Аркадьевич, а у вас есть дети? Ну вот, видите! А в субботу, говорят, хорошая погода будет".

Книга впервые попала мне в руки ровно год назад, когда я, придя в ЦИМ на "МР3. Равель" Сигаловой, попутно очутился на презентации в "О.Г.И.", где меня благодаря знакомству с Н.Г.Уваровой ошибочно приняли за важную персону и, не ограничиваясь пирогами под наливку, осчастливили подарочным пакетом с книгами - среди них и обнаружился "Завод "Свободы" Букши:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2746257.html

На тот момент имя автора (уже, оказывается, весьма известное в узких кругах, а Д.Л.Быков со свойственной ему безапелляционностью еще и называет Букшу лучшим поэтом своего поколения) мне ни о чем не говорило, и книжку я отложил. А на протяжении следующего года чем дальше, чем чаще встречал упоминания о ней в разных публикациях, особенно в связи с литературными премиями, и нередко "Завод "Свободы" называли чуть ли не "главным" романом года, ну во всяком случае, аттестовали очень значительным явлением, прорывом в области повествовательной прозы. Поскольку достаточно было только руку протянуть, чтоб ознакомиться с сим шедевром, я решил по старой памяти (хоть давно уже не читаю в тех объемах, что прежде) слегка приобщиться к текущим в современной русскоязычной литературе процессам посредством не только конвейерных беллетризованных памфлетов Пелевина (или вышеупомянутого Быкова), но вот этого, столь неординарного, как провозглашают рецензенты, художественного явления.

Современная критика преподносит "Завод "Свободы" (может, это они прикалываются так? однако тон статей убийственно серьезен) как реанимацию жанра "производственного романа". Не знаю, чего в подобных утверждениях больше - искреннего невежества или пиаровского лукавства, мне бы хотелось думать, что второго. На самом деле "производственный роман" формировался как жанр строго в рамках т.н. "социалистического реализма", и если первые, опытные образцы конца 1920-х годов еще несли в себе рудиментарные следы модернистских увлечений (в том числе благодаря некоторым особенностям личной и творческой судьбы их создателей - Леонова, Шагинян и т.п.), то уже во второй половине 1930-х жанровый канон застыл в цементе, никуда, по сути, не развиваясь даже в 1960-е, когда многие стандарты подвергались переосмыслению и зачастую обретали новую жизнь. Во всяком случае, я не припомню ни одного произведения "оттепельного" периода, которое можно было бы безоговорочно прописать по разряду "производственного романа", более того, именно "производственный роман" в это время, а в 1970-начале 1980х и подавно, становится "последним прибежищем негодяев", воинствующих сталинистов от литературы, ну в лучшем случае - предметом труда бесталанных графоманов (можно вспомнить, например, что у Розова в "С вечера до полудня" престарелый герой, вышедший в тираж советский классик, "литературный генерал" сталинского призыва, сочиняет не что-нибудь "про любовь", а именно "производственный роман", но остатки писательской совести и насмешки друга вынуждают его уничтожить плоды мучительной работы). Так что в случае с "Заводом "Свобода" не может быть и речи о "реанимации" - пациент скорее мертв, чем жив - но исключительно о постмодернистской игре с жанровыми клише, по крайней мере на уровне формы. Что касается содержания - вопрос более сложный, но формально "Завод "Свободы" - типичная, и довольно вторичная постмодернистская фантазия относительно молодой питерской интеллигентки (она меня на пять лет моложе) на материале относительно недавней местной истории.

История расположенного на окраине Ленинграда-Петербурга завода "Свобода" естественно и предсказуемо отражает историю страны, начиная с послевоенных лет и до дней сегодняшних, а если копнуть дальше, то на территории советского оборонного предприятия еще в 19-м веке располагалась ткацкая фабрика, но так далеко писательница детально не закапывается. Трудовой энтузиазм "победителей", расширение и успехи секретного военного производства, перестройка и последовавшая за ней конверсия, рынок и массовое увольнение из-за отсутствие зарплат, сдача площадей в аренду кому не попадя (от бандитов до посольства Сенегала), растаскивание и распродажа, но снова потуги на "возрождение", и вроде бы даже новый энтузиазм... - сочинение написано в 2012 году, и возможно, эмоциональный подъем, ощущаемый в последней главке, сегодня несколько скорректировался бы. Хотя, впрочем, несмотря на иронию, юмор и гротеск в описании отдельных проявлений оборонного производства в целом и частного быта участников производственного процесса за пределами родного предприятия, сатирой в книге и не пахнет. С одной стороны - меня скорее радует, что я наконец-то читаю не в переводе, а на языке оригинала (не считая древнерусского и старославянского, я ни на каких иностранных языках читать не могу) вместо памфлета - как бы настоящую художественную прозу; с другой, ее духоподъемный, а отчасти и апологетический по отношению к истории этой страны пафос бесит меня еще больше, чем быково-сорокино-пелевинские плоские сатирические аллегории-антиутопии. Причем это касается не только описаний собственно производства, но и отдельных, индивидуализированных судеб персонажей. В сравнительно небольшом объеме текста охвачены все аспекты деятельности завода, смена исторических эпох связана со сменой директоров (один из них отсидел в сталинских лагерях, другого в перестройку выбрали собранием трудового коллектива), с появлением новых технологий и изделий (ненужными кинескопами выложили украшения ради стену в одном из помещений, "дизайн" спустя десятилетия радует детеныша уборщицы), с достижениями военной-промышленности в космосе, подводной разведке и медицине (помимо прочего, завод производил и, не исключено, еще станет производить изделие для лечения рака), с перипетиями любовными и семейными, с миром советского детства, отдыхом трудящихся на природе и испытаниями продукции, с проблемами при сдаче заказа военным. Автор прослеживает и конкретные биографии заводчан начиная с того, что, скажем, некая Танечка пришла случайно на предприятие, попала в диспетчеры, не рассчитывая задержаться надолго - а задержалась на всю жизнь, и спустя десятилетия она уже сделала в рамках завода определенную "карьеру", или юрист Инга, в любых обстоятельствах старательно проявляющая человечность в рамках равно социалистической и капиталистической законности, но с несложившейся (а уж начальство прилагало все усилия, стараясь помочь!) личной жизнью. Иные, как сын инженера Пал Палыча Р., тоже Пал Палыч, только младший, вообще другой жизни не знали и, с детства почитавшие за великую честь помыть директорскую машину, пока отец с директором ходят за выпивкой, уже став взрослыми, буквально продолжают заводскую династию. Сменяются обозначенные прописными латинскими литерами директора (эти смены описаны порой драматично, порой смешно), расширяется, свертывается и перепрофилируется производство, растут дети, а еще увлечения типа КВН, футбол, билеты в Оперетту от профкома - живет свободно страна.

Все это, конечно, не стоило бы разговора, если б не композиция и не стилистика книги. Каждая из сорока коротких главок сделана в своей стилистической и повествовательной технике: где-то детский внутренний монолог, где-то поток сознания или перекрещивающихся друг с другом сознаний, где-то - идилически-описательная лирика, где-то - юмористический скетч... В повествование включаются, чисто технически довольно органично, надо признать, элементы не только бытовой, но и культурной среды, свойственной тому или иному из описанных периодов, стишки, песенки... Относительно традиционное повествование одной главки сменяется в следующей "языковыми экспериментами", из-за чего опознание сквозных персонажей среди этой полистилистической конструкции превращается в отдельный и, может быть, самой увлекательной из того, что предлагает книжка, читательский аттракцион. Правда, сами по себе подобные формальные "эксперименты" отработал в своих пародиях на тот же "производственный роман" молодой Сорокин - взять хотя бы рассказ "Летучка", написанный в 1980-81 гг., за тридцать с лишним лет до "Завода "Свободы": "После дларо Шварцмана - блпоранр ыдлкнр сири Ивана Рыкова. Здесь, я откровенно вам скажу - лопоре риспив Рыков - орпорен и берет исриапинр пвакаы. Лораорк!" - Ср. у Букши в главке "Финтенсификация": "Не обломайтесь ошизасвоение обжеудохуниявыс участкю вободит отепри радвеб в смсе вос ны распонных и малопцеха весята струховые заметы усредет обжедохуния" ну и т.д. - у Букши, правда, веселее, зато у Сорокина - радикальнее, и намного раньше. С другой стороны, смеха ради Букша в некоторых главках работает в ключе, близком к наиболее эффектно звучащих в устном авторском исполнении эстрадных номеров Михаила Жванецкого ("Рассказ подрывника", "Собрание на ликеро-водочном заводе" и т.п. - стоит заметить, что эти опусы также имеют прямое отношение к "производственному роману" и на своем попсовом уровне подвергают переосмыслению штампы жанра).

Вот и следует из примера "Завода "Свободы", что как в социальной, так и в литературной жизни у русских "за пять лет может поменяться все, а за двести - ничего". И главное - у Букши ведь само название "Свобода", пафосно вынесенное на обложку, звучит пусть отчасти и иронично, но совсем не издевательски. Описанное ею "заведение" отнюдь не выглядит (и автор не стремится так его изобразить) концлагерем с газовыми печами по уничтожению рода человеческого, что на самом деле являет собой не только любое производство и любая контора в России, но и сама Россия в целом. Нет, за бытовой и психической ущербностью (которая даже как ущербность автором не рассматривается, скорее как милая и забавная, а в чем-то антропологически выигрышная особенность) она прозревает, что тут-то и кроется подлинная "свобода". Хотите сказать, что эта помесь Сорокина с Жванецким и есть "новое слово русской литературы"? Да уж тогда распоследний Пелевин с его манерно-наигранным проституированным эскапизмом - и тот предпочтительнее. "Да, знаете ли, заходишь к вам сюда, а у вас тут как в аду. Сами вы какаду, уж могли бы, вместо того чтобы, а вы вместо этого. За это, конечно, большое спасибо, но откровенно говоря, сколько можно уже спасибо-то говорить? Я бы сказала спасибо, если бы на этаже в нашем общежитии была бы горячая вода".
маски

причина, по которой никто не снял йети: Дмитрий Быков "Сигналы"

"У журналистов желание понтоваться проходит быстро, если только они не спиваются в писатели" - походя замечает Быков в своем новом романе, характеризуя одного из персонажей. Сам он, однако, оставаясь журналистом, и в писатели не спился, и понтоваться не перестал. "Сигналы", правда, помимо Дмитрия Быкова подписаны еще некой Валерией Жаровой - типа "Рубенс и мастерская". В остальном это привычный, узнаваемый, постепенно выходящий, но не до конца вышедший в тираж Дмитрий Львович Быков, который уже в предисловии к книге отмечает сходство "Сигналов" с первым своим романом "Оправдание":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/290880.html

На самом деле "Сигналы" обнаруживают сходство с "Оправданием" не в большей степени, чем с "Эвакуатором" или "Списанными", с предыдущим "Иксом" или достаточно давним "ЖД", даже с лучшими его повествовательными вещами - "Орфографией" и "Остромовым". А взявшись читать "всего Быкова" (ну хотя бы всю беллетристику, потому что с публицистикой и, прости Господи, "поэзией" - уж больно много выходит, жизни не хватит), останавливаться глупо. Другое дело, что снова и снова Быков ищет, доказывая от противного, оправдание самому факту существования России в природе. Ищет с тем же остервенением, с каким кучка персонажей "Сигналов" идут на таинственные позывные, рассчитывая обнаружить упавший в уральской тайге несколько месяцев назад самолет.
Collapse )