Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

маски

"Три толстяка. Эпизод 7. Учитель", БДТ, реж. Андрей Могучий

- Ты доктор наук? Вот и копай!

В первоисточнике Юрия Олеши, к которому седьмой, а фактически третий эпизод проекта Могучего имеет едва ли хотя бы косвенное отношение, учитель Туб возникает под самый конец, в эпилоге - одичавший в клетке зоопарка, опустившийся, деградировавший в "наказание" за свой рискованный эксперимент изобретатель, который всем, считая и его самого, пошел во вред. Сергей Дрейден, точнее, Иван Ильич Туб, его персонаж - при том что в образ вложено много автобиографичного для исполнителя и взято из его воспоминаний - главный, по сути единственный герой эпизода; остальные выполняют чисто служебную функцию, в том числе и фантасмагорический Сталин, главный злодей, придуманный зловеще-карикатурным, а обернувшийся, по большому счету фуфелом, как и весь театральный мега-сериал. От второго эпизода (первые два, как и третий-седьмой, я смотрел онлайн) -


- Могучий переходит сразу к седьмому; Гаспар и Тибул невзначай перемещаются в некую апокалиптическую пустыню, Тибула какие-то загадочные существа сразу похищают (потом он вернется без рук и без лица, в виде биокиборга), а Гаспар находит среди песков старика, в котором узнает учителя Туба; рассказывает ему, как в свое время его предал и получил за это все, что после исчезновения Туба осталось; в ответ пребывающий на "базе", как он сам называет это абстрактное пространство, Иван Ильич, раскопав из-под песка очередную поллитру "Столичной", вспоминает, как и он когда-то предал отца, объявленного "врагом народа", отказался от него ради Сталина и пионерского галстука. Попутно возникают из прежних эпизодов три "розовые дамы", теперь они в черном, но главное, после претенциозной тягомотину первого акта, разыгрывается во втором и особенно в третьем (должен быть четвертый, но его воплощением, как и эпизоды с 3 по 6, авторы спектакля посчитали излишним утруждаться) - через "сны", в которых маленький Ваня Туб сперва в детском доме выкармливает таракана, который превращается в чудовище и оказывается Сталиным, а затем уж, возвращаясь еще ранее в прошлое, вспоминает жизнь с отцом, авиаконструктором-коммунистом, матерью, концертмейстером в музкомедии, дедушкой-интеллигентом и старшей сестрой Таней-пионеркой.

Образ дома-рая возникал уже в прологе к 1 акту 7 эпизода - будто из "Серсо" Анатолия Васильева (насколько я могу судить по скверного качества записям легендарного васильевского опуса); коль скоро мать - музыант и трудится в оперетке, персонажи распевают куплетцы на нехитрую веселую музычку; тексты еще более уродливые, чем остальная самопальная, на живую нитку из наимпровизированных в репетициях кусков сметанная пьеса ("лестница идиотов" и т.п... мрак!), и будто нарочно плохо срифмованы; отца забирают - мать говорит, что Сталин отправил его в космос; забирают мать - дедушка говорит, что мама заболела; сестру понуждают отречься от родителей на пионерском собрании - Таня отказывается; а Ваня - поддается влиянию Сталина.

Дрейден - значительный актер, безусловно, однако то, что он здесь творит (еще и надрывом, идущим лично от него) - по степени пошлости сопоставимо с его монологом из "Блокандого дневника" Андрея Зайцева (целиком я фильм не смотрел и не собираюсь, но этот кусок слишком растиражирован, чтоб пройти мимо него); Реутов-папа и Петров-Сталин - маски; Таня - травести; дедушка - сусально-кукольный; косноязычные дамы - никчемны; зато расспыается подсвеченный песок, возникает, помимо Сталина, изображенного драматическим артистом, картонный Сталин-гильотина, Сталин-щелкунчик, Сталин-молох, поедащий (буквально) детей.

А между делом как-то забывается, что в нелинейной (отчасти сознательно, но во многом и не недосмотру, по творческой лени она такова) хронологии спектакля именно Ваня-детдомовец пожалел таракана и выкормил монстра-убийцу в спичечной коробке - как это водится за интеллигентами, уж потом они плачутся, жалуются, страдают, "стыдятся" за всех, кроме самих себя... Ну а таракан-людоед - образ как будто сильный, в действительности настолько нелепый, что совсем не страшный, и даже не смешной (Корней Чуковский в анамнезе, но не навязывается ассоциациями), он просто не сообразен тем примитивным дидактическим, чтоб не сказать пропагандистским задачам, которые в спектакле, желал того режиссер или нет, на первом месте; дидактика, насколько она вообще имеет право быть, уместна прямолинейная, без формалистских вычур, пышных дорогих "красивостей", ну и без тягомотины, конечно; а примитивный, прямолинейный посыл, упакованный в обертку высокотехнологичного шоу, но с убогой драматургией в основе - шоу, однако, растянуто почти на четыре часа, я и под одеялом еле вытерпел, а какого из зала смотреть? Ну если только - как в случае с полусамодеятельным "Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича" в московском Доке -


- заранее не приходить в восторг от факта, что "против Сталина" - и процесс раскапывания добро бы еще собственного интеллигентского говна, но ведь сто лет как общеизвестных (кому интересно, а кому неинтересно - и подавно ни к чему), вызывает желание не знать и забыть уже то, что знаешь, вместо задуманного призыва "помнить и думать"; чтоб призывать кого-то думать, неплохо сначала хорошенько задуматься самим.
маски

в горе счастья ищи: "Карамазовы" в МХТ, реж. Константин Богомолов

Все опять повторится с начала... Для себя я с "Карамазовыми" вроде как осенью окончательно простился -


- и не только потому, что спектакль собирались снимать (к моменту, когда подошел срок заключительному показу, ситуация внутри МХТ радикально изменилась и уже стало известно, что и "Карамазовы", и "Идеальный муж" на афише останутся), просто сейчас, когда за плечами у Богомолова уже и "Князь" (пусть ему, в отличие от "Карамазовых", долгой жизни не выпало), и "Преступление и наказание", и особенно "Бесы", эстетически "Карамазовы", при всей их грандиозности, устарели. Другое дело, что на подходе свежая публика - причем разномастная, от королев гламура (а эти повелительницы силикона еще разговаривают! "совсем не Достоевский, ничего не понятно, мы в антракте краткое содержание почитали, все равно не поняли, наверное, развязка будет в последнем акте...") до студентов (не исключая и свеженабранных первокурсников Женовача, в чем есть даже нечто особого рода пикантное), а стало быть, остается смысл и в дальнейшем их сохранении, в их, точнее сказать, нынешнем возрождении. О том, что Виктор Вержбицкий больше не будет играть Зосиму/Смердякова, слух пошел еще с год назад, летом дважды его заменял сам Богомолов, что, независимо от причин, оказалось чрезвычайно интересно -


- но понятно, что на постоянной основе такое при занятости Богомолова технически невозможно. Осенью на "прощальном" спектакле Вержбицкий все-таки вышел - но как бы в последний раз. А решение прежнего руководства о снятии "Карамазовых" новое уже отменило... Ввод Александра Марина на роль Зосимы/Смердякова - событие и неожиданное, и неслучайное. За годы плотного и чрезвычайно плодотворного (сейчас очевидно и надо прямо сказать, определившего режиссерскую судьбу на годы вперед) сотрудничества Богомолова с "Табакеркой" ни разу Марин как актер с ним не встретился на сцене, а параллельно и впоследствии как режиссер понаставил столько и такого... Короче, к Марину-режиссеру у меня сложилось отношение, мягко выражаясь, скептическое, а как актера я его в зрелые годы мало видел, разве что опять-таки в собственных маринских постановках (типа "Бури", о чем предпочтительнее не вспоминать сейчас...). Зато в наиболее интересном и однозначно наиболее "авторском" (в отличие от "продюсерских" в большей степени "Содержанок") сериальном проекте Константина Богомолова "Хороший человек" - к тому же переполненном идейными и сюжетными мотивами из романов Достоевского - именно Александр Марин сыграл пусть номинально не главную (главного героя, следователя и серийного маньяка в одном лице, там воплощает Никита Ефремов), но по сути ключевую роль (учителя, "наставника", вдохновителя убийцы):


Конечно, при сложившейся за годы инерции восприятия - а я видел "Карамазовых" только целиком больше десятка раз меньше чем за девять лет, да еще в первые годы после премьеры регулярно забегал на последний или два последних действия с антракта - когда в ушах звучит интонация Вержбицкого (а подавно Богомолова в той же роли), проще всего сказать, что у Марина "так не получается", но это несправедливо по меньшей мере к труду, старанию и творческому риску, на который Марин сознательно отважился (а что спектакль по-прежнему востребован и в первом часу ночи толпа провожает артистов овацией - это испытано, это точно). И нельзя не отдать должное тому, как поддерживают Марина все партнеры (в первую очередь, естественно, основные - Миркурбанов и Кравченко). Вообще постановке в целом ввод пошел явно на пользу - заметен результат вновь проведенных репетиций: спектакль стал динамичнее, выровнялся ритм, все исполнители уточнили текст ролей и оговорок допускают заметно меньше, чем пока работали "по накатанной" годами, многие стершиеся или отпавшие подробности, изначальные режиссерские находки вернулись, и даже как будто добавились новые детали, нюансы... Но разумеется - и неизбежно - персонаж Александра Марина совсем другой, чем был у Вержбицкого (тем более у Богомолова). Прежде всего, основное, в глаза бросающееся отличие - сгладились контрасты, пластические, а более того интонационные, между двумя его ипостасями, из образа Смердякова ушел евнухоидный фальцет, а с ним и вкрадчивое лукавство, и, что по-моему, как ни крути, досадно, "комическое", гротесковое измерение образа; Зосима был уже при первом его появлении смешной и гадкий - теперь совсем не смешной и даже не слишком мерзкий... И не фантасмагоричный, не инфернальный - очень приземленный, до обытовления; как будто мелкий уголовник, поднявшийся до главаря мафии и изображающий из себя этакого местечкового "дона Корлеоне" - а уж когда Александр Марин, сидя в инвалидном кресле "старца", в диалоге с Игорем Миркурбановым-Федором Павловичем неожиданно достал сигарету и закурил (!!), мне подумалось: ну вот, пусть будет не так, как раньше, зато новое, любопытно же... Однако далее на протяжении трех актов очень достойно, ровно, и все же несколько однообразно, монотонно, внутренне статично, с плохо скрытым нажимом, но не до конца "стертыми" признаками "старой школе" актеров присущего "проживания", "проигрывания", Александр Марин так и провел свою роль; соответственно к финалу, в "исповедальном" разговоре Смердякова с Иваном ("не может этого быть, умны вы очень!") обратного переключения из смердяковского "регистра", "тембра" обратно в Зосиму не произошло (некуда переключаться).

Возможно, с новым исполнителем и режиссер видит персонажа иначе, нежели раньше - кстати, спектаклю вообще будто местами прибавили "громкости" (касается ролей Марины Зудиной и Розы Хайруллиной), "яркости"...- я то, положа руку на сердце, ожидал, что Богомолов стилистически "приблизит" старых "Карамазовых" к недавним своим постановкам, но сознательно или нет, он их, наоборот, "развел", и стилистическая разница между "Карамазовыми" и "Бесами" теперь еще заметнее. Однако даже в тексте роли Зосимы-Смердякова сейчас мне слышались отдельные слова, фразы, повторы, которых не было у Вержбицкого (может быть, они присутствовали сразу в драматургическое композиции и выпали ранее по ходу работы, а всплыли опять сейчас...), но это, допустим, важно, только если знать спектакль наизусть (и то неважно, по большому счету...), за единственным исключением: в третьем акте Смердяков-Марин, заверяя Ивана-Кравченко в своем благонадежном молчании, упомянул следователя Николая Парфеновича... - в романе Достоевского имеется действительно такой персонаж, следователь Николай Парфенович, но не припомню, чтоб за девять лет жизни "Карамазовых" его имя хоть раз прозвучало бы со сцены МХТ, и подозреваю, не один я остался в недоумении, с чего вдруг оно всплыло сейчас. Если это чисто технический момент - он легко скорректируется; что до остального - видно и из зала, насколько Александру Марину сложно, как он напряжен и нервничает, местами "пережимая", местами "отпуская" своего персонажа (персонажей) и "освобождаясь" от привычного актерам его склада метода существования на сцене... потому что участие в спектакле Богомолова требует иного способа... Если со временем (на февраль в афише аж два показа) Марин войдет в резонанс с этой махиной ("махина", весь остальной ансамбль, тоже подвижна и готова к некоторой трансформации, к "конвергенции" - очень любопытно было бы наблюдать за процессом), то "Карамазовы" могли бы жить еще долго (и следующим наборам Женовача будет на чем поучиться).
маски

головка выросла, а туловища нет: "Циолковский", Ярославский драмтеатр им. Ф.Волкова, реж. Б.Павлович

"Циолковского" должны весной привезти в Москву, коль скоро он в семи номинациях на "Золотую маску" выдвинут, и может быть "живьем" он смотрится и звучит эффектнее, чем в онлайн-трансляции - хотя очень сомневаюсь, если нет в спектакле полноценной драматургии, а есть лишь визионерские претензии, то музыка и свет вряд ли спасут. "Один день из жизни Циолковского" представлен здесь в формате "оратории", причем с "космогоническим" размахом: заглавный герой (Илья Варанкин отчего-то в имидже режиссера Бориса Павловича...) - провинциальный учитель, обремененный семьей и болезнями (и такое ощущение, что болеет на голову в первую очередь, если честно... окружающие о том прямо говорят, но считается, что это мещане тупо не воспринимают полет фантазии гения) - мечтает о покорении звездных пространств, а сам ради выживания родных занимается с девочками-школьницами постановкой любительского спектакля, попутно общаясь (в воображении, поскольку в реальности это общение сводилось к переписке в лучшем случае) с химиком Менделеевым, будто бы ему сочувствующим, и авиаконструктором Жуковским, ему как бы оппонирующим; а также с доморощенным философом-мистиком Николаем Федоровичем (считай Федоровым), проповедующим физическое бессмертие человека с последующим расселением вечно живых на другие планеты, что как нельзя кстати перекликается с химерами самого Константина Эдуардовича.

Взрослые актрисы, а иногда и актеры, в платьицах и паричках изображают учениц женского епархиального училища, участвующих в тематическом детском утреннике, и выступают за хор, исполняющий "кантату" на тексты Николая Заболоцкого "обэриутского" периода - вот, пожалуй, работа композитора Романа Цепелева заслуживает некоторого внимания (но как это ни смешно, до сих пор на "Золотой маске", да и ни в какой иной театральной премии, не учреждена номинация "лучший композитор в драме" - между тем достойных претендентов там год от года появляется больше, чем в опере и вообще в музыкальном театре!!). Работа художником Александра Мохова и Марии Лукки тоже по-своему изощренная, хотя куда более предсказуема и в первом акте, где с помощью сценографии и видеопроекций конструируется пространство "вселенских" мечтаний провинциального учителя, и во втором, где те же мысли о космосе обращаются вспять к "почве", к "фольклору", соединяя в мифе и ритуале небесное с земным; развитие идеи спектакля (автор пьесы - опять-таки Борис Павлович) идет от техногенного мироустройства - к мифогенному, от футуристических химер - к архаическим, от частного - к универсальному; но по факту выходит нечто среднее между аскетичной, нарочито "рукотворной" метафорикой Эймунтаса Някрошюса и новомодными, технологически навороченными опусами Максима Диденко.

Циолковский, который к финалу оказывается чуть ли не буквально в "центре мироздания", и его жена Варвара Евграфовна (Елена Шевчук), словно Богородица (простигосподи), ну или "женщина с ребенком" (как аналогичная эмблема обозначалась эвфемистически еще на выходе "Юноны" и "Авось" Марка Захарова в начале еще советско-застойных 1980-х...) - становятся персонажами ораториально-ритуальной мистерии, в которой помимо реальных ученых-современников героя участвуют и жучки-паучки, и прочие зооморфные персонажи из поэзии Николая Заболоцкого, положенной на музыку Романом Цепелевым. Убрать из этого действа Циолковского с вечнобеременной женой, Менделеева с Жуковским и туда же Николая Федоровича - могла бы остаться симпатичная на свой лад детская (но не бессмысленная и, пожалуй, содержательно многослойная...) музыкальная драма, а если угодно, то и мини-"опера", которой формат "школьной самодеятельности" подошел бы органичнее без местечковых потуг на авангард.
маски

живете черт-те как, а человека из Европы к себе селите: "Немец" Л.Манович в ЦДР, реж. Павел Акимкин

Мало какой сюжет у меня способен вызвать такой же субъективный отклик - хотя в отличие от истории, описанной в рассказе Леры Манович, по "школьному обмену" не ко мне приезжал ровесник из Германии, а я сам в Германию ездил; причем случилось это не в нынешние, с "фейсбуком" и проч., времена, а в начале 1990-х, когда речь шла о несовместимости не только "ментальной", но и чисто бытовой; мы, "детки из клетки", в свои 15 лет неожиданно оказались в "настоящей загранице", даже не во вчерашней ГДР, худо-бедно тоже "социалистической" (а герой "Немца" из Дрездена, то есть "осси", пусть и родившейся, вероятно, уже после воссоединения страны), но почти на самом западе ФРГ, в Крефельде (и если сейчас я хотя бы знаю, что там родился Йозеф Бойс, но в 1993-м, разумеется, я не слыхал ни о Бойсе, ни о Крефельде сроду). По сравнению с моим опытом сюжет "Немца" тянет в лучшем случае на юмореску, а Павел Акимкин, дебютирующий самостоятельно в режиссуре постоянный участник студии "СаунДрама" Владимира Панкова, еще и "облегчает" его иронией и музыкальной (с использованием песенных цитат - конечно, не обходится без мотивов из "Семнадцати мгновений весны!"), и пластической (хореография Сергея Землянского) и всякой (вплоть до травестированния харАктерных персонажей: бабушку-маразматичку играет один из братьев Рассомахиных; пианистка, которую один раз по имени назовут - Генриетта Наумовна... мне же это не послышалось? - тоже комично загримированный в пожилую женщину молодой артист), да и поголовно все персонажи выступают в клоунском гриме, с "нарисованными" бровями, в париках... В общем, "Немец" - это скорее забавная "нравоописательная" зарисовка, с яркими актерскими работами и броским, чисто условным оформлением, нежели попытка сколько-нибудь проанализировать истинную подоплеку запрятанных в фабуле конфликтов... Между тем, начиная, естественно, с Второй мировой войны в "анамнезе" (а мама юной героини еще и полуеврейка к тому же! и полубезумная прабабушка Иоанновна в немце Пиусе видит своего давно покойного супруга Иосифа...), заканчивая разницей социально-бытового уклада, к тому же усугубленного спецификой конкретного русскоязычного семейства (все четыре поколения которого под одной крышей представлены женщинами, и если бабушка, героиня Татьяны Владимировой, вполне "обычная", разве что несколько "старорежимная", то мама, которую превосходно играет Светлана Кочеткова, довольно экстравагантная с претензией на "богемность" дамочка, писательница, готовая наплевать на уборку и готовку... но вот появился гость - и приходится соответствовать!), "Немец" потенциально дают возможность и для обобщений не самых веселых.

Помимо довольно предсказуемых моментов сюжет поворачивает иногда и в неожиданную сторону - молодящаяся 40-летняя мамаша старается с юным гостем сблизиться... и не на почве общего интереса к германскому фольклору... - мальчик в панике, дочка ревнует! - но в целом спектакль едва ли выходит за рамки формата "школьного утренника" (с присущей таковому суматошностью, с постоянными переодеваниями артистов, беспрестанной перестановкой декораций - художник Максим Обрезков), а обаяния ему придают, во-первых, исполнители двух главных ролей (Сэсэг Хапсасова и Виктор Маминов - последнего я впервые заметил еще студентом на курсе Панкова и с тех пор видел много раз, но тут, честно скажу, узнал его не сразу даже после того, как его Пиус из зала выпрыгнул на сцену, не без помощи грима, конечно, но в первую очередь сугубо актерскими средствами, и в отличие от некоторых партнеров не скатываясь в чистую клоунаду, он играет именно "немца", у него даже лицо становится "немецким", "иностранным" - а кстати, еще с 18-го века русские звали именно "немцами" всякого иностранца!); во-вторых, музыкально-пластическая партитура; в третьих, ненавязчивость, отсутствие морализаторства при явном сочувствии создателей постановки ко всем без исключения (это касается не только отца девочки, который в разводе с матерью, или фантомных, фантасмагоричных родителей героя, но и отчасти карикатурных одноклассниц-конкуренток героини, и наряженных в "традиционно-немецкие" одежки музыкантов ансамбля) персонажей; наконец, присутствием в спектакле братьев Рассомахиных (чье внешнее сходство тоже остроумно обыгрывается). На мой субъективный вкус "милоты" в спектакле с избытком (и я бы не относился с таким, как режиссер, пренебрежением к озвученному здесь впроброс замечанию мамаши-литераторши "жизнь мало того, что мучительна, она еще и бессмысленно мучительна..."; и не сводил к фельетонному, пародийно-фарсовому ключу параллели между событиями инсценировки и сюжетными мотивами из произведений "школьной программы", в частности, упоминаемых "Грозы" Островского или "Героя нашего времени" Лермонтова...) - но "Немец" рассчитан на то, чтоб умилять и радовать, оставляя драмы и скорби, а заодно и всякий "сурьез", другим постановкам других режиссеров.
маски

для особо одаренных: "Бешеный хворост" О.Маслова в ШСП, реж. Иосиф Райхельгауз

Олег Маслов - дебютант из сибирской глубинки, и в своем первом драматургическом опыте (ну правильно, вдруг не представится следующей возможности...) решил выразить сразу все, что думает про эту жизнь... Форму для выражения он взял, однако, проверенную временем - в советские 1970-е схожие пьесы сочинял Александр Гельман ("Мы, нижеподписавшиеся" и т.п.), а в 1980-е, особенно "перестроечную" их вторую половину, уже все кому не лень, вплоть до вчерашних газетных публицистов... Если брать конкретно, "Бешеный хворост" в чем-то выворачивает наизнанку "Дорогую Елену Сергеевну" Людмилы Разумовской, и, пожалуй, имеет потенциал стать таким же, как подзабытая (хотя кое-где и до сих пор идет...) "Елена Сергеевна" когда-то, театральным мега-хитом. К тому все в пьесе располагает - и на мой субъективный вкус даже с избытком.

Десятиклассника-сироту из Губернаторского лицея для одаренных детей им. С.Радонежского с приятелем задержали на "протестном" митинге, товарищ сбежал и его не опознали, Андрей Филиппов отдувается за двоих. Директриса школы Зинаида Сергеевна, без пяти минут областной министр образования, обязана дознаться к утру, кто с Филипповым был на митинге, к тому же губернатор желает пристроить в лицей двух (а не одного) блатных, под которых требуется освободить места в выпускном классе. Зинаиде Сергеевне помогает в ночном импровизированном "следствии" две заместительницы, по ходу выясняется, что у той, что помоложе, сексуальная связь с сыном той, что постарше, но это второстепенно по сравнению с главным вопросом, ответ на который из подростка выпытывают, запугивая и обманывая, искушая деньгами (директриса выгребла из "черной кассы" аж миллион!) - безуспешно, и сексом - более успешно, однако и поимев молодую заместительницу, которой с подростками, выходит, не впервой, юный "протестант" не "раскололся", то есть назвал имя все того же несчастного сына замдиректорши и новоиспеченного, получается, "соперника" - не зная, допустим, о том - а правды не раскрыл и после того, как директриса предъявила мальчику... подготовленные ею за год его сиротства документы на усыновление.

Пьеса в своем роде складная, написанная "по правилам" - что лишь с одной стороны можно рассматривать как ее достоинство; затрагивая весь возможный - и невозможный... - по такому случаю круг проблем - махинация с выборами (в лицее, понятно, обустроен избирательный участок, и обеспечение нужных результатов лежит на плечах школьной дирекции...), коррупция, откаты на липовые "патриотические организации" и "строительство храмов", все в этом духе вплоть до разговоров о Путине и Навальном (да, пару раз фамилия последнего срывается с горячих губ!), автор беспрестанными "опасными поворотами" сюжета сам себя и своих персонажей загоняет неизбежно в тупик, здесь и семейные разборки, и внутришкольные проблемы, и федерального значения криминал, и вселенского масштаба "нравственные" пороки выходят наружу в таких промышленных объемах и с такой конвейерной интенсивностью, что перестают восприниматься как нечто сколько-нибудь значительное, превращаются в формальный элемент жанровых сценок, легко переключающих регистр из комедийно-эксцентрического в плоскость социальной драмы с как бы "рискованным" политическим привкусом и обратно.

Не знаю, видит ли автор свой опус "реалистической драмой", но условность оформления - пресловутый "коврик" под ногами артистов следует в данном случае понимать буквально! хотя его дополняет видеоинсталляция в "окне" и нехитрая, зато сугубо бытовая бутафория в "сейфе" - позволяет играть с жанрами более органично, чем при подходе в полном смысле "реалистическом", даром что сами по себе в отдельности, да и в совокупности перипетии сюжета "Бешеного хвороста" ничего экстраординарного, фантастичного в себе не заключают (и ничего нового не сообщают, если уж на то пошло - ни о выборах, ни о школьных нравах, ни вообще...). Очень кстати главная женская роль доверена Татьяне Васильевой, а роль десятиклассника отдана студенту 4го курса ГИТИСа Рузилю Минекаеву.

Татьяна Васильева номинально со сценой никогда надолго не прощалась, но регулярно работает по комедийным антрепризам, а в ШСП и в целом "серьезной" пьесе не появлялась давно... В кино Васильева играла последний раз что-то похожее в "Попсе", тоже без малого двадцать лет назад; в театре не припомню даже, когда; она в хорошей физической и творческой форме; и хотя отчасти роль Зинаиды Сергеевны предполагает использование ее эксцентрического дара, возможностей "клоунессы", Васильева с Райхельгаузом их эксплуатируют по минимуму. Валерия Ланская, которую привычнее видеть в мюзиклах и романтических комедиях, вполне убедительна в драматической роли - вместе с Джульеттой Геринг они играют заместительниц директрисы, Ланская - более "прогрессивную" и податливую, Геринг более агрессивную и старомодную. Александр Сеппиус слишком взрослым смотрится для старшеклассника, и "кадетская" форма не добавляет ему инфантильности - особенно рядом с партнером-студентом изображая выпускника лицея; Рузиль Минекаев заметно неопытен, но таков и его персонаж, а начинающий артист "добирает" органикой и молодостью; но чем естественнее ведет себя исполнитель, тем более искусственной, надуманной выглядит сочиненная драматургом роль - в первую очередь речь о роли школьника - да и в целом сюжет.

В заглавие автором вынесено обиходное название декоративного растения, которое преподносят директрисе в подарок - не совсем удачный выбор подарка, поскольку Зинаида Сергеевна имеет обыкновение в нервном расстройстве рвать и грызть цветы, а "бешеный хворост" содержит ядовитые вещества, пусть не смертельные, но и нервничать директрисе на протяжении ночи предстоит немало (она эффектно откусывает "кактус", замещением которого служит вкопанный в цветочный горшок огурец - кстати, остроумная деталь!); плюс к тому не отпущенный Зинаидой Сергеевной в туалет Андрей успел справить в горшок с "бешеным хворостом" малую нужду, так что за результат химической реакции отвечать я б не взялся, может, не что иное как растительный яд и создал обстановку, способствующую невероятной цепи дальнейших событий... Однако действие спектакля движется не по нарастанию абсурда, гротеска и фантастики, а в противоположную сторону: Зинаида Сергеевна, со всеми ее закидонами и беспринципностью, документы на усыновления готовила заранее очевидно не ради того, чтоб в решительный момент ими потенциального "сына" прижать - то есть налицо ее подлинная, не ради службы, карьеры имитируемая, женская драма; в сочетании с трагедией подростка развязка критическим, драматическим замахом делает гиперболизированный комизм всего, что происходило на сцене ранее, неуместным, неловким; трагизм же все равно отдает фальшью, комкает финал - не оставляя режиссеру иного, как только "размазать" концовку, сделать ее "открытой", эмоционально общепримиряющей: используется видео демонстрации (и отнюдь не "протестной" или хотя бы "траурной", а наоборот, праздничной), заснятой на сборе труппы ШСП с участием актеров театра и гостей.

Примечательна между тем смена расклада внутри заданного ценностно-поколенческого конфликта: у Разумовской в конце 1980-х циничные, безжалостные подростки третировали одинокую идеалистку-училку; в начале 2020-х у Маслова на все готовые ради мелочных выгод педагоги, за годы конформизма привычные ко всякой подлости, сживают со свету прекраснодушного, устремленного идеалами к "прекраснойроссиибудущего" ученика-сироту... Нужно, впрочем, понимать, что выйди эта же самая постановка, к примеру, на площадке "Гоголь-центра" - и просвЯщенная общественность автоматически объявила б ее произведением чрезвычайно оригинальным, высказыванием беспримерной честности и небывалой смелости; в репертуаре "Школы современной пьесы" спектаклю так же по умолчанию ничего подобного не светит, с учетом чего все прочие явные недостатки пьесы и скрытые достоинства постановки уже не имеют принципиального значения.


маски

главное о рододендронах: "Школа для дураков" С.Соколова, "Мастерская Брусникина", реж. Мария Зайкова

"Мы не в состоянии запомнить до конца ни одного стихотворения... но зато мы помним вещи поважнее".

"Школу для дураков" Мария Зайкова ставила для предыдущего, два года назад выпустившегося брусникинского курса в Школе-студии МХАТ как один из дипломных спектаклей, и сейчас его чуть ли не впервые с тех пор сыграли опять в новом пространстве "Плюс дача" парка Горького - но собрать всех прежних однокурсников на исходе лета невозможно, и за неделю в рамках проекта, курируемого Юрием Квятковским, сделали специальную версию для однократного показа с участием актеров "Мастерской Брусникина" разных поколений: за папу выступил Илья Барабанов, за одного из двуединых героев-рассказчиков - Родион Долгирев; вторым остался Александр Золотовицкий, босоногим географом Норвеговым - Кирилл Одоевский, Ветой Аркадьевной - Мария Лапшина. Впрочем, "распределение ролей" в постановке Марии Зайковой более чем условно.

Вообще "Школа для дураков" нередко, может быть даже слишком часто становится предметом инсценирования - и как правило в театре пытаются либо выловить из текста и выстроить из "улова" более-менее связный сюжет (опыт показывает, что это абсолютно тупиковый путь), либо передать интонацию, настроение, пресловутую "атмосфэру" книги (тут возможны результаты чуть поинтереснее - как получалось у Могучего и Погребничко в разные годы - но лично меня и они не особо вдохновляли, если честно). Мария Зайкова, благо студенческий, дипломный формат и не предполагает "откровений" по части содержательности (хотя порой вовсе не исключает их!), подошла и проще, и в чем-то радикальнее всех предшественников, работавших с прозой Саши Соколова: отказалась от нарратива - который и в оригинале, считай, отсутствует (классический "романный" уж точно), но что еще важнее, от ставки на "атмосферность"; абсурд Саши Соколова в данном варианте оборачивается не тревожно-меланхолической, а беззаботрно-юмористической, какой-то даже кабаретно-эстрадной стороной. Без потерь в отношении первоисточника, допустим, не обходится - но они во многом компенсируются (для меня по крайней мере) той энергией, ненаигранной бодростью, легкостью, ненавязчивостью, которую в соколовскую "поэтическую прозу" привносят "брусникинцы", включая и самых старших, как Илья Барабанов, чей "творческий стаж" сильно превышает возраст театральной компании "Мастерская Брусникина".

По сути "Школа для дураков" в "брусникинской" версии Марии Зайковой - театрализованный эстрадно-юмористический концерт: фрагменты прозаического текста артисты перемежают, сами себе аккомпанируя и "подтанцовывая", вокальными номерами, как сказано в первоисточнике, "хлопая друг друга по плечу и насвистывая дурацкие песенки" (на самом деле перепевают рок-н-рольные ретро-шлягеры, хотя в качестве "пролога", "интродукции", "увертюры" к спектаклю используется... "Форель" Шуберта, ее поет Мария Лапшина - и заключительная строка "я волю дал слезам" здесь, кажется, единственное, что заставляет вспомнить о печали, через край переполняющей исходный текст); "номерная" структура композиции ни к чему не обязывает ни исполнителей, ни зрителей - но как ни странно, скорее позволяет расслышать именно поэзию: ритм, синтаксические параллели и фонетические созвучия, заложенные автором - чем любая "атмосфЭрная", "настроенческая" инсценировка. 
маски

"Стеклянный зверинец" (ВТУ Щепкина), "Сережа очень тупой" (ВШСИ Райкина), "Шекспир. Сонеты" (ГИТИС)

В рамках т.н. "молодежной программы" фестиваля "Вдохновение" удалось посмотреть в лектории павильона "Рабочий и колхозница" три студенческих спектакля, на протяжении года пропущенных (а ребята все уже выпустились тем временем), и попутно еще забежать в Дом культуры ВДНХ на одну читку (это уже от фестиваля "Любимовка", но тоже под крышей "Вдохновения"). Принципы отбора на любых фестивалях в большей или меньше степени всегда загадка, а тут еще разгар лета, поди и не соберешь программу - но все равно, кроме возрастного критерия (27 минус) другие неочевидны: разномастные постановки, качества при этом не самого высшего (я в минувшем сезоне больше обычного видел студентов, могу сравнивать и есть с чем), форматы некоторых заставляют руками только развести... Так или иначе - частичное восполнение пробелов случилось, тоже опыт, тоже в копилку.

"Стеклянный зверинец" Т.Уильямса, ВТУ им. Щепкина, курс Владимира Бейлиса, реж. Марфа Гудкова

Всего-то раз в жизни я бывал в учебном театре Щепкинского института при Малом, и очень много лет назад; еще несколько постановок с участием студентов "Щепки" смотрел на других площадках, но тоже давно; в Щепкинском, однако, за "священные традиции" держатся твердо, а потуги оглядеться вокруг и что-нибудь позаимствовать у более "продвинутых" товарищей оборачиваются неловкостью, это и спустя годы бросается в глаза. О молодых актерах, занятых в "Стеклянном зверинце", что-то наверняка по спектаклю трудно говорить, режиссера Марфу Гудкову я не знаю, а руководитель курса Владимир Бейлис известен даже слишком хорошо - вряд ли отыщется другой театральный деятель, в творческом активе которого одновременно присутствуют инсценировки сочинений Брежнева и Мединского! Уильямс, допустим, не Мединский, и даже не Брежнев (от имени Леонида Ильича, по крайней мере, не совсем бездарные литераторы старались...) - есть что играть, но необязательно так перенапрягаться... Особенно выглядит натужным исполнитель главной роли Тома, он же Рассказчик, вспоминающей о молодости и о своей семье - под конец Степана Федорова буквально пробивает на слезу в истерике... Девушки тоже на грани нервного срыва - особенно Софья Крюк (в роли матери, Лоры), Мария Карая (сестра, Аманда) чуть поспокойнее, потоньше...

Единственной сколько-нибудь полноценной, хотя и не без скидок на "студенческий", "дипломный" статус постановки, актерской работой тут можно счесть роль Джима - но опять же непонятно, Кирилл Русин так оптимально попадает в типаж "нормального парня" (то есть не урод - не красавец, не дебил - не умница, не трус - не герой...) за счет дарования, выучки или природных данных. Сокращенный текст перемежается пластическими ремарками с обязательным в таких случаях использованием лестницы-стремянки, сцены отбиваюются неловким подобием контемпорари данс - и становится очевидно, что речью, может, "щепкинские" владеют чуть получше товарищей из других учебных заведений аналогичного профиля, но вот по части движения, пластики, танцев очевидно плетутся в хвосте. Также вместо предметной бутафории используется - в том числе и для обозначения фигурок "стеклянного зверинца" из коллекции Аманды - видеопроекция, опять-таки "прогрессивно" и в "тренде", но чисто внешне, а по сути - неколебимые "священные традиции", все те же "Стена" и "Целина".

"Сережа очень тупой" Д.Данилова, ВШСИ Константина Райкина, реж. Владимир Жуков

"Сережа очень тупой" - несколько менее востребованная пьеса, чем хитовый "Человек из Подольска"; возможно, за счет того, что на нее принципиально не желают ходить Сережи (я по меньшей мере одного такого знаю!), но в любом случае "Человеков..." я видел в шести версиях (из них пять смотрел живьем, одну, петербургскую Михаила Бычкова, в записи), а "Сереж" до сих пор "всего лишь" две постановки смотрел, эта третья, причем студенческий диплом. Режиссер Владимир Жуков, насколько я понимаю - и сам недавний выпускник школы Константина Райкина, ученик Камы Гинкаса; я до сих пор видел только в онлайн-формате премьеру его "Дорогой Елены Сергеевны" по некогда популярнейшей (сравнимо с "Человеком из Подольска" сейчас), с тех пор вышедшей в тираж пьесе Людмилы Разумовской, где меня, среди прочего, покоробили клоунские носы и вообще избыточная эксцентричность поведения школьников, пришедших свою учительницу (пьеса написана во второй половине в 1980-х, в пусть уже перестроечном, но еще вполне Советском Союзе!) поздравлять с днем рождения. Приходящие к "тупому" Сереже даниловские "курьеры" тоже ведут себя как клоуны, стендаперы, КВНщики немножко провинциального, но в целом не худшего сорта, и надо признать, по сравнению с "придыханиями", с "паузами" спектакля Алексея Кузмина-Тарасова в "Мастерской Фоменко" -


- а подавно с никчемными и претенциозными, пустопорожними "перформативными" наворотами диптиха Марины Брусникиной в "Практике" -


- студенческие этюды и нехитрые, но действенные, "рабочие" режиссерские технологии, на которых они построены, организация "ансамбля" внутри "курьерского" трио, подкупают ненаигранной энергией молодых исполнителей (по тексту пьесы трое "курьеров" все очень разного возраста, здесь они, естественно, ровесники на вид уже по умолчанию, коль скоро однокурсники). Однако чем изощреннее ансамблевая эксцентрика трио "курьеров" (Василий Попов, Денис Назаров, Павел Курандин) и чем тоньше, сдержаннее, аккуратнее существует Данила Теплов в роли злосчастного Сережи Пантелеева с улицы Исаковского (вообще если рассматривать студенческий диплом с точки зрения актерского потенциала исполнителей, их выучки, раскованности, органики, то кроме единственной женской роли супруги Сергея, которая досталась Анастасии Рыбаловлевой, все ребята вполне убедительны на своем уровне), тем отвратительнее прямолинейная - я бы не побоялся сказать, тупая - подача "морального урока", который и в пьесе-то нестерпимо пошл, но тут (растворенный в "тонкостях" спектакля "Мастерской Фоменко" и визуально-пластических наворотах "мистериального перформанса" Брусникиной он менее ядовит) просто убивает своей даже не вульгарностью, а несуразностью, хотя режиссер кое-что в тексте подрезал ("притч" от "архангелов" стало меньше), а оставшийся разбодяжил бесхитростными прибаутками и бодрыми песенно-танцевальными интермедиями. Режиссер также держал на памяти и имел в виду "Человека из Подольска" - не так смело, как Марина Брусникина, чтоб напрямую ставить две пьесы в параллель, но когда Сережа, напуганный "курьерами", звонит в ментовку, сценка на видео заставляет лишний раз вспомнить "Человека из Подольска" и то, что хоть в ментовке, хоть на дому "архангелы" Дмитрия Данилова простого тупого человека, будь он хоть Коля, хоть Сережа, в покое не оставят своим попечением, раз от бога велено простым тупым людям родину любить и размножаться.

А ведь неплохо же Владимиром Жуковым придумано, как эти выскочившие буквально из-под земли, из люков в подиуме (в "Практике", кстати, похожее решение, но технически сложнее организованное), "курьеры" (простигосподи) наперебой говорят, кривляются, поют песенку про "родной" город Грязи на мотив "Лучшего города земли", а на мотив "казацкой" песни накладывают текст "Поворота" из ретро-репертуара "Машины времени", и молодые артисты энергично, с удовольствием в эту игру включаются. Но тут, с другой стороны, включается проекция фотослайда "Троицы", и начинается тот самый пресловутый "моральный урок", от которого делается тошно. Посылку, чтоб тупой Сережа хоть что-нибудь да понял, "курьеры" ему приносят сразу в виде "кулька", типа младенца в пеленках, формулировки типа "оно живое" звучат в таком контексте совершенно нестерпимо. Но окончательно спектакль портит роль жены Марии (про исполнение я уже молчу) - пока за ушедшим выбросить мусор Сережей остается следить по видеозаписи, актриса исполняет самопальный монолог (в спектакле есть и другие "импровизации", но пока они касаются внутритеатральных, "капустнического" плана, или "актуализующих" - с упоминанием ковида... - "приколов", ничего страшного, а тут бери выше...), с невозможным пафосом, натугой, на грани агонии. Возвращается Сережа, выбросивший мешок и сходивший заодно в магазин, с бутылкой водки (и ничего больше он в магазине не купил...), из горла супруги пьют эту водку, запускается фонограмма песенки Леонида Десятникова на стихи Даниила Хармса "Они летят как ласточки", и это все уже, видимо, совсем для "тупых", чтоб узнали, чтоб поняли, как надо жить, бля!.. Уж на что взбесил меня слащавый, "просветленный", оптимистический финал версии "Мастерской Фоменко", но катастрофичность, апокалиптичность "коды", искусственно нагнетаемая - это в студенческом-то спектакле! - Владимиром Жуковым вызвала физическое отвращение... С другой стороны, иной раз ловкие режиссерские ухищрения придают опусам Дмитрия Данилова иллюзию сложности, многослойности, смысловой амбивалентности - а такая вот тупость позволяет увидеть их такими, как автор написал... Короче - Сережа, вынеси мусор!

"Я на Шостаковича 5" П.Коротыч, реж. Лиза Минаева

В читке от фестиваля "Любимовка", хотя пьеса, кажется, не с пылу с жару - у Полины Коротыч есть посвежее сочинения, но постановок я не видел (их, может, и не было) - участвовали актеры мастерской Виктора Рыжакова и примкнувшая к ним Елена Плаксина, выступившая за бабушку главной героини по имени Ника, которая рассказывает в пьесе о своих профессиональных, личных и, самым краем затрагивая, общественных, гражданских страданиях. Живет героиня, как водится, в Петербурге (точный адрес квартиры, которую Ника снимает с подругой Соней и другом Альбертом, вынесен в название), и пьеса очень смахивает на творения Аси Волошиной, только потуг на "интеллектуальность" сильно меньше (хотя вовсе без них не обходится, и лейтмотив "электроны реагируют, когда за ними наблюдают", персонажей не красит). Ника - звукорежиссер по образованию, пыталась стать "колумнисткой" или типа того, но статьи "не пошли", и она вернулась в дубляж, ходит с друзьями в кино (пролог и эпилог - в кинотеатре), мечтает, чтоб сняли наконец хоть один фильм о звукорежиссерах (про "Голос" Ильи Авербаха драматургичка, стало быть, не слыхала). Жила с парнем, у которого арендовала комнату и Соня, но рассталась, переехала, Соня за ней. Ухажер, которого называют здесь не иначе как полным именем и фамилией Антон Вольский, мужчина явно повзрослее с квартирой на Невском (Эдгарс Заблоцкис) предлагает к нему переехать - Ника предпочитает остаться с друзьями-соседями, несмотря на порой напряженные отношения, а от борьбы за права наследовать жилплощадь бабушки (героиня Елены Плаксиной, почитав коротко два раза, оставила этот мир, актрису же оставили на сцене без текста...) отказывается. В общем, очередной "Человек из рыбы", но помолодежнее, попроще, чуть лиричнее, но и еще менее умело сконструированный композиционно, непротивный, зато вполне бессмысленный, наполненный тривиальными женскими (чтоб не сказать бабскими) эмоциями и мыслями, выраженными также весьма незамысловато и по форме достаточно бесстрастно. Так же бесстрастно - как бы с иронией, но в обстановке "дома культуры" ВДНХ, где бесконечно гремели по гулкой лестнице сначала опоздавшие, потом уходившие, ирония пропала втуне - была поставлена и читка; не исключено, что при эффектном режиссерском и/или сценографическом решении и пьеса "заиграла" бы если не смыслами, то большим оттенком эмоций, а в такой подаче остатки содержания и неочевидные достоинства формы потерялись с концами.

"Шекспир. Сонеты", ГИТИС, реж. Георгий Мнацаканов и Сергей Тонышев

Опус недавних студентов ГИТИСа, выпускников мастерских Женовача и Панкова, от которого я по описанию ждал чего-то совсем другого; может, и не театрализованного концерта на шекспировские стихи, а более сложносочиненного, навороченного микса (на уровне "Сонетов Шекспира" Тимофея Кулябина - в идеале...) - но и не лайт-подобия "Уважения и музыки", которую я видел недавно на выпускном курсе Женовача и не то что недоумение, а прямо сказать, омерзение испытал. Нынешний "Шекспир" полегче дался - он, в отличие от двухчасового "Уважения..." - совсем короткий, минут на 45-50, и все-таки без убийственных заморочек. Даже пара сонетов действительно пропеваются, плюс какие-то музыкально-перформативные экзерсисы с использованием текстов, но основу составляют эпизоды, по формату стопроцентно "капустнические", причем это капустник, рассчитанный не на зрителя, а на внутритеатральный междусобойчик, и дело не в том, что некие эксклюзивные реалии непонятны посторонним (все понятно, да не настолько уж я, хочется самоадеянно думать, "посторонний" театральным студентам...), а именно в их сугубо "свойском" характере юмора.

Главные герои "Сонетов" - выступающие в амплуа "коверных" пародийные Алексей В.Бартошевич и Видмантас Ю.Силюнас: понятно, что со всем уважением молодежь относится к профессорам - тем не менее первый смахивает на маразматика, живущего прошлым своих предков и засыпающего по ходу собственной бессвязной "лекции", а второй себя ведет как самодовольный кретин, подчеркивающий глубину познаний в испанском театре, но ссылающийся при этом на ТВ3. В какой степени материал для наблюдений студентам дали прототипы на занятиях, и где начинается собственная студенческая фантазия (вдохновленная, безусловно, доброй иронией, а не желанием унизить старших) - судить не берусь, но смешного в увиденном я нашел мало, смотреть было скучно, и еще скучнее слушать. Травестийный Шекспир в исполнении Дарьи Алыповой с нарисованными фломастером усами и бородкой на сцене являлся мало, в видеозаписи, сопровождавшей унылое музыкально-перформативное трио, тоже впечатления не произвел(а). Как и "гопник" в тренировочном костюме, со своей стороны там пытавшийся о Шекспире телеги задвигать. В общем, на выпускном вечере такое смотрелось бы однозначно уместнее, чем в фестивальной программе.
маски

"Филофобия" реж. Гай Дэйвис, 2019

Припоминаю, что краем глаза в программе ММКФ я для себя когда-то этот фильм отмечал, но выбрать сеанс не удосужился - впрочем, наверняка по ТВ он лучше воспринимается, а еще лучше бы смотрелся в формате мини-сериала, для полного метра в нем, с одной стороны, многовато событий, а с другой, все они равно необязательные и взаимозаменяемые.

Смазливый старшеклассник-выпускник Кай (ну считай Гай...) - романтик с задатками, ну или по крайней мере, с замашками писателя, которые в нем поддерживает сравнительно молодой и "прогрессивный" учитель, в то время как остальные взрослые провинциального городка - и родители, и педагоги - наоборот, более или менее "консервативно" настроены (действие отнесено в сравнительно недавнее прошлое, в период юности режиссера, человека еще довольно молодого, "Филофобия" стала для Гая Дэйвиса полнометражным дебютом), что не мешает подросткам "отрываться" перед окончанием школы. Перед Каем, помимо туманной мечты уехать из городка, поступить в университет и стать писателем, а также поэтическими видениями (олень ему всюду мерещится) - маячит более конкретная и физически ощутимая альтернатива в виде двух девиц: его ужасно привлекает соседка из дома напротив - брюнетка-прошмандовка, гуляющая с великовозрастным психопатом; а к нему открыто до навязчивости проявляет интерес новенькая блондинка-скороспелка, влюбленная и готовая на все, но в ответ рассчитывающая на взаимность, которую Кай не может предложить. Дилемма решается (и вполне автоматически, без лишних сомнений - фильм играет и с героем, и с зрителем в поддавки) на фоне укурки и приколов типа пробежать через школьное поле для крикета голышом, попутно утыкав его ворованными из столовки вилками. Стащить ружье и пострелять, залезть на скалу, прыгнуть в воду, сделав сальто - герой и его придурковатые товарищи, рядом с которыми Кай впрямь тянет на потенциального лауреата нобелевской премии, риска не боятся, но каждый раз опасность проходит мимо; самый тупой из однокашников совсем уж было захлебнулся после "удачного" сальто - так нет же, и его откачали; самого Кая третировал и под конец уже готов был извести тот самый ревнивый великовозрастный урод (при том что изменял податливой брюнеточке вовсю), но парню свезло опять, а уроду-переростку не свезло...

И постоянно возникает лирический голос Кая за кадром - как бы от лица повествователя его сочинений... Эстетика, близкая к Теренсу Малику, но адаптированная к задачам подростковой мелодрамы и драмы взросления - в общем, ничего особенного, но за счет в меру, без приторности, смазливых физиономий персонажей (начиная с Джошуа Гленистера в роли Кая) и соединения жанровых штампов с местным колоритом (все-таки "старая добрая" провинциальная Англия и ее ретро-антураж на экране с времен позднего СССР обладает некой иррациональной притягательностью, хотя авторы книг и лент, ей посвященных, родной кантри-сайд нещадно критиковали, в лучшем случае высмеивали...) "Филофобия" производит не худшее впечатление, хотя местечковая претенциозность юноши, его привычка подчеркивать и выписывать "интересные" слова - "филофобия", боязнь любви, как раз одно из таких... (при том что правильнее охарактеризовать склонности героя как "фобофилия"...) - невольно роднит его с альтер эго некоторых советских литературных классиков, а эта ассоциация делает британского Кая не столько трогательным, сколько нелепым.