Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

маски

атом и архетип: "Маленькие трагедии" А.Пушкина в Театре им. Ермоловой, реж. Наталья Волошина

Красивых терминов "метамодерн" и "постирония" участники спектакля не употребляют, по крайней мере не озвучивают вслух, но, вероятно, про себя имеют в виду, коль скоро ссылаются на "Атом и архетип" Юнга-Паули, поминают всуе "бозон Хиггса", все это, конечно, с "глумлением" и "сарказмом", что как раз прямым текстом проговаривается. Для такой затеи, правда, результат мог быть динамичнее, остроумнее, ну и содержательнее - даже при формате, внешне мало отличимом от студенческих дипломов или самодеятельных постановок: мне-то лично как раз, может, подобные рискованные предприятия любопытнее, чем расчетливый конвейерный продукт, даже если итог эксперимента смущает...

На подиуме-трансформере, с люками и подъемниками (художники-постановщики Николай Рощин и Софья Шнырева) шесть актеров в черных, показательно "недошитых", а только скроенных и сметанных на живую нитку черных робах (художник по костюмам Софья Шнырева). За главного у них Василий Буткевич, он же композитор спектакля, он же исполнитель, примеривающий на себя образ Моцарта, напяливая на себя парик с косичкой и помузицировав на заполненных водой стеклянных бокалах. Но сначала звезда "Мастерской Брусникина" (остальные актеры - из ермоловской труппы или приглашены со стороны) с замашками массовика-затейника "постиронично" и "метамодерново" изложит концепцию постановки: дескать, мы, артисты молодые, прекрасно играем современную прозаическую пьесу, а тут поэтический театр без политических намеков якобы, хотя на самом деле это не так... Очевидно, что "на самом деле" в этом высказывании много чего не так, и молодые артисты часто играют архаичную стихотворную классику зажигательно, уморительно и всяко "современно", однако речь о другом, и в другом, насколько я понимаю, делая над собой, признаться, некоторое усилие, состояла идея работы: "разъять, как труп", хрестоматийные тексты, разбавить их по возможности веселой и небессмысленной отсебятиной, в рамках малой (хронометраж час с четвертью) формы освоить все четыре "трагедии", составляющие пушкинский цикл, успев подойти к ним с разными эстетическими установками, попробовать различные театральные манеры, и игры, и визуального решения.

Все-таки заведомо чрезмерно амбициозная задача для столь "маленьких" трагедий, если честно... Василию Буткевичу персонально удается поначалу занять внимание своим "интеллектуальным" монологическим конферансом, далее следует беглый сокращенный, в лицах разыгранный пересказ "Моцарта и Сальери" (в роли Сальери - Андрей Попов) с куцыми интермедиями "капустнического" плана; "Каменный гость" подается чуть подробнее и пафоснее (но пафос, естественно, пародийный - в ход идет обещанный ведущим-Буткевичем в прологе кусок алой ткани... здесь же пригодился и сценографами предусмотренный подъемник - его использует Дон Гуан-Станислав Раскачаев при объяснении с Доной Анной-Марией Крыловой; и люк - оттуда высовывается гигантская картонная рука, какие Николай Рощин как художник очень любит...); к мимолетному пластическо-хоровому перформансу на текст монолога Барона, который все артисты спектакля одновременно проговаривают, параллельно танцуя, наперебой, сводится эпизод "Скупой рыцарь"; визуально более выигрышным оказывается финальный "Пир во время чумы", с нарисованной на фанере сервировкой стола, "унылой и протяжной" песней Мери-Анастасии Альмухаметовой под фанерную же гитарку... Насколько таким образом решена - и в какой степени оригинально и убедительно - "проблема разнопланового восприятия", которую опять же "постиронично" обозначает персонаж Буткевича, "метамодерново" уточняя, что "мы меняем молекулярный состав пространства"- я бы судить не взялся.
маски

силой квантовой гравитации: "Сотворение мира" И.Гайдна, компания "Фура дель Бауш", реж. К.Падрисса

Определенно рассчитанный на формат "опен эйра" и демократического, массового (к тому же, скорее всего, бесплатного для любых желающих и просто гуляющих, случайно мимо проходящих) зрителя мероприятия, более того, игравшийся на палубе корабля, паруса которого, собственно, и должны в идеале по замыслу режиссера служить элементами панорамного экрана-трансформера для видеопроекций, спектакль немало потерял и от переноса в обстановку академического концертного зала, пускай однозначного лучшего из всех московских для такого случая, и от превращения из общедоступного праздника на свежем воздухе в пафосный торжественный вечер открытия Чеховского фестиваля с "избранной", еще и числом ограниченной (порядок "социальной дистанции" никто не отменял) публикой... Выиграл он, пожалуй, лишь в части музыкального качества - на городской улице или набережной едва ли так хорошо прозвучала изумительная оратория моего любимого Йозефа Гайдна, даже с поправками на то, что фестивальные гости внимали гармониям венского классика порой с вполне уличной развязностью.

Хавьер Улисес Иллан - дирижер мне ранее неизвестный, годами он моложе меня, специализируется на музыке барокко и "исторически информированном исполнительстве", несколько лет руководил "образовательными программами" мадридского Театро Реаль, где много ставил режиссер Карлуш Падрисса. Едва ли уместно говорить об "исторической информированности" применительно к тому, как исполнена оратория Гайдна в шоу Падриссы усилиями ГАСО им. Светланова и хора им. Минина, но свою задачу оркестранты выполнили честно, хористы выступили еще и в функции перформеров. Солисты (сопрано Альба Фернандес Кано - Гавриил/Ева; уроженец Ашхабада тенор Довлет Нургельдыев - Уриил; и особенно баритон Тони Марсоль - Рафаил/Адам) также работали на подобающем заданному формату уровне вокала - вряд ли здесь требовалось лучшее пение - зато проявляли недюжинную артистическую самоотверженность, поскольку петь им приходилось то подвешенными на тросе крана, то высовываясь из наполненного водой аквариума.

Карлуш Падрисса - умница, режиссер с фантазией и вкусом, его спектакли (очень разные по музыкальному материалу, масштабу и жанру, от "Возвышения и падения города Махагони" Вайля-Брехта до "Маленького Арлекина" Штокхаузена) в Москве показывали на протяжении последних лет; а эпичных и фантасмагорических "Троянцев" Берлиоза за время "карантинного сезона" можно было увидеть онлайн в записи; но "Сотворение мира" в силу опять же исходного формата вряд ли претендует на большее чем красочная, зрелищная иллюстрация к партитуре Йозефа Гайдна. За красочность и зрелищность отвечали упомянутые кран с тросами (сперва на них раскачивались "архангелы", затем Адам с Евой), пресловутый "тысячелитровый" (ну не знаю, объем не замерял, на глазок поменьше, помельче будет) аквариум - в эпизоде "третьего дня творения" извлеченному оттуда "ихтиандру" делали на авансцене искусственное дыхание, а на "пятый день" баритон имитировал под водой движения "медузы", то и другое смотрелось забавно... - а также белые надувные шары на веревочках в руках у хористов, складывающиеся то в кучевые облака, то в подобие спиралей ДНК...

Вот что касается последнего наблюдения и в целом рациональной, интеллектуальной "концепции", без которой предпочтительнее, думается, было обойтись вовсе, тут, конечно, испанское "Сотворение мира" вызывает вопросы, а точнее даже, неизбежно провоцирует скептическую усмешку. Во-первых, следуя новейшим тенденциям - и не столько художественным, стилистическим, сколько идеологическим, а попросту сказать, политическим - создатели шоу в своей "иллюстрации" стараются примирить библейскую креационистскую космогонию с современной "научной" эволюционистской, что и так-то затея безнадежная сама по себе, а на основе оратории Гайдна, базирующейся в свою очередь на каноническом религиозном сюжете, и вовсе нелепая. Во-вторых, призванные добавить "актуальности", "злободневности", созвучия текущей "повестке" мотивы, связанные с беженцами-мигрантами, и считываются плохо (не знаю, как в уличном, а в концертно-академическом формате они почти не считываются, если честно), и выглядят неуместно; плюс к тому "дети разных народов" (художник по костюмам Клара Сулла), которых изображают оснащенные электронными планшетами хористы (по необходимости подсматривая в них вокальные партии, в остальных ситуациях используя свет планшетных экранов как часть общего визуального ряда) - это история уже откровенно более поздняя в библейской хронологии, события, последовавшие не только за грехопадением и изгнанием из Рая, но и за Вавилонским столпотворением и смешением языков. Подобное "смешение" в рамках "Сотворения мира" кажется, мягко говоря, неубедительным, не уточняя уже лишний раз, что без того несколько наивная, при разнообразии задействованных технологических приемов, иллюстрация хрестоматийной Священной истории, разбавленная псевдо-злободневной, на деле абсолютно дежурной и никчемной "публицистикой", еще сильнее отдает "елкой" в деревенском клубе; уж во всяком случае проходы по залу перформеров с разнокалиберными шарообразными фонарями, воспроизводящими (насколько я уловил) планетарную конструкцию Солнечной системы - это совсем любительский, самодеятельный уровень мышления (хотя светильники, допустим, красивые, цветные).

Наконец, видеопроекции на экранах-"парусах" - абстрактно-орнаментальные, они могли бы создавать неплохой фон сценическому действию, но вдобавок к компьютерной анимации туда выводится текст, специально для шоу сочиненный неким Мишелем Салимбени (профессор парижского Института Жана Никода... - никода не слыхал о нем тоже). Тексты англоязычные, так что, в принципе, нетрудно их проигнорировать, но в программке дается перевод на русский. Вот такую преамбулу, к примеру, имеет эпизод "первого дня": "В начале наша вселенная была сжата. Время не существовало. Энтропия. Пространство не существовало. Под силой квантовой гравитации материя распадалась". Как формулируют в по аналогичным поводам фейсбучные театроведы - "спасибо, что просвЯщаете нас!" - но уж коль скоро действо идет под музыку, да под музыку Гайдна, да в том числе на аутентичные библейские стихи (их поет хор ангелов, здесь превратившихся в беженцев...) "И Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет", отсылки к "квантовой механике" (при всем уважении к людям ученым...) совсем ни к чему, а подавно столь корявым языком высказанные.

"Понимание означает возможности. Возможности - это конкретные сущности"...  Кто-нибудь понял, о каких сущностях речь? Я похожую фразеологию у фейсбучных театроведов нередко встречаю, но там она хотя бы к "конкретным сущностям" отдельно взятых спектаклей прилагается, а тут бери выше, Сотворение Мира, и на тебе: "Западная цивилизация. Прогресс. Кризис. Пост-истина. Это провал. Мы потеряли идентичность" и т.п. (цитирую дословно, выписываю из буклета) - куда там архангельскому пению: "И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее..." (этот стих следует за "пост-истиной" сразу). Ну и к "седьмому дню творения" замечательная, характерная "подводка": "Природа сама себе и мать, и дочь. И сколь благодарны плоды природы. Природа есть невинность. Невинность есть жизнь". Я не астрофизик, не биохимик, я даже не простигосподи театровед - возможно, природа сама себе и невинность, а понимание означает возможности сущностей, но глядя на поющих по-немецки "беженцев" с планшетами и внимая попутно замечаниям парижского философа, вместо благодарности Богу за Сотворения Мира "под силой квантовой гравитации" крепнет подозрение, что оно трудов не стоило. 
маски

"Тени великих смущают меня" по И.Бродскому в Еврейском музее, реж. Гладстон Махиб и Сергей Щедрин

Не первое и не единственное в своем роде - как ни странно! - обращение к тексту нобелевской лекции Иосифа Бродского в попытке его сценического освоения; но масштаб, размах придуманного ради такого случая действа (продюсерская компания "Второе видение" - Женя Петровская и Даша Вернер на площадке Еврейского музея) все-таки поражает - вместо невольно ожидаемой "читки" в формате "красного уголка сельской библиотеки" и без всякого "просвЯтительского" интеллигентского пафоса - молодежный и по составу исполнителей, и по динамичности, и собственно по стилистике мультимедийный перформанс, погружающий (элемент иммерсивности, впрочем, здесь оказывается фактором второстепенным) не столько в текст, в материал, сколько во вневременное, условное пространство человеческой истории и культуры, с которым, что оказалось для меня, признаюсь, самым неожиданным в этом опусе, не просто у каждого отдельного зрителя, но и у Бродского обнаруживаются не самые однозначные и прямолинейные, как можно решить, читая лекцию глазами или слушая записи высказываний ее автора, взаимоотношения.

Обстановка международного аэро- (а может уже и космо-..? художник Ваня Боуден) порта, взлетно-посадочная полоса, по обе стороны "зал ожидания" - места для зрителей, которые будто наблюдают за происходящем на "поле" через невидимые панорамные окна. Сотрудники аэропорта/члены экипажей - "кордебалет" перформеров в униформе из нынешних студентов-"брусникинцев" Школы-студии МХАТ (хореограф Ирина Га). А пассажиры, "вип-гости" - "звезды", старшее поколение "Мастерской Брусникина": трап самолета для них - что кафедра, откуда они, как если б с амвона, провозглашают сопровождаемые и перемежаемые электронным саундтреком (композитор Дима Аникин) размышления, составившие лекцию Нобелевского лауреата (драматург Андрей Стадников)

И возникает удивительный, парадоксальный эффект: вложенные в уста этих более чем благополучных, одновременно и ярких, и каких-то безликих персонажей - разряженных дамочек, самодовольных господ (костюмы Анны Хрусталевой), интеллектуалов, меценаток, короче, "просвЯщенного" класса (тут вполне уместно говорить, несмотря на отсутствие "сюжета" и "характеров", о вполне самодостаточных актерских работах, и необычайно выразительных - Анастасии Великородной, Петра Скворцова и других) - сентенции, посылки и выводы Бродского как бы утрачивают присущую им изначально догматичность, а с ней и убедительность, по крайней мере однозначность высказывания.

Происходит то, что литературоведы (применительно особенно к романом Достоевского) называли бы "осцилляцией автора", когда писатель собственные мысли и убеждения доверяет персонажам, которые способны их дискредитировать! Здесь это Бродский делает не сам, и я, допустим, сомневаюсь, что режиссеры так поступили с его текстам осознанно (даже подозреваю, что скорее они стремились к чему-то иному, ну просто разнообразить мероприятие, привнести в заведомо "неиграбельный" текст некой формальной "живости", "зрелищности"; в таком предположении укрепляет появление к финалу слайда-фотопортрета Бродского с котиком: ирония и здесь присутствует, но отступает перед явным пиететом...) - фактически же из дидактичного монолога, чье содержание, на мой взгляд, в значительной степени устарело, а в чем-то и сразу сомнительно звучало: характерное интеллигентское, "культуртрегерское" - я этого не переношу, ненавижу! - сочетание "демократизма" с высокомерием, точнее, "демократизм" понятый как "снисходительность" к "недоразвитым", но поданный номинально как утверждение "равенства"; вообще когда Бродский декларирует всеобщее, якобы данное человечеству от природы "интеллектуальное равенство", он, конечно, или сознательно бесстыдно врет, или искренне того не замечая, сам выказывает себя конченым мудаком... при всех его несомненных способностях рифмовать слова и, по видимости, смыслы; причем уверенно чувствует себя "равнее" остальных всяких прочих, на давая себе труд это ощущение самодовольства прикрыть хотя бы ради элементарного приличия.

С другой стороны, разговоры о "диктате языка" и проч. того же рода квази-интеллектуальная словесная эквилибристика, помещенные в условно-игровые обстоятельства и отданные на откуп персонажам неочевидных человеческих (и умственных, и подавно, нравственных) качеств - чего стоит парочка, изображенная Машей Лапшиной и Александром Матросовым! - да еще и проговариваемые на повторах (рефрен - прием обоюдоострый, не угадаешь, когда настойчивость вместо убедительности, суггестивности, даст обратный эффект... и вызовет отторжение!) тоже волей-неволей подвергаются сомнению, провоцируют на критичное их переосмысление, на скептическое к ним отношение в свете еще и событий, происходивших на протяжении десятилетий, последовавших за вручением премии Бродскому и за его смертью, происходящих прямо сейчас и непосредственно с нами.

Зависшие метафорически и отчасти буквально (на трапах) "между небом и землей" разномастные "спикеры" болтаются в воздухе и болтают (иногда пытаясь выйти через запертую дверь - куда?! в "открытый космос"?!), что им лектор прописал. И чем театральнее подаются "догматы", сформулированные в тексте ("эстетика мать этики" и тому подобные образные, поэтичные, "красивые", если не особо вдумываться в смысл и не закапываться в содержание, а скользить по поверхности формы высказывания), тем больше возникает вопросов... Но автору напрямую вопросы уже не задать - остается с ними разбираться самостоятельно, не смущаясь величием "тени", отброшенной Бродским.
маски

вы не держитесь своей науки: "Моя жизнь" А.Чехова в театре "Et cetera", реж. Егор Равинский

Островский, Чехов, Пушкин - внимание режиссера к классике похвально, особенно если всякий раз Егор Равинский старательно ищет в ней переклички с сегодняшним днем и актуальной проблематикой, даже если не всегда находит именно то, что лично мне показалось бы действительно своевременным. "Моя жизнь" ("Рассказ провинциала") - чеховская повесть, в которой присутствует и влияние толстовской идеи "опрощения", и подспудная, может быть, невольная с ней полемика; а кроме того, обнаруживаются явные, местами почти буквальные параллели с чеховскими же "Тремя сестрами".

Потомственный дворянин Мисаил Полознев вопреки неудовольствию отца, поборника культуры и традиций (отсюда и у детей имена такие вычурные...), стыдясь "паразитического" безделья собственного и предков, идет работать сперва на телеграф захолустного железнодорожного полустанка, а потом и вовсе нанимается в маляры-красильщики; вслед за ним, окончательно папашу ожесточая, "эмансипируется" сестра Клеопатра, беременная вне брака; последовательница "народников", воодушевленная теорией "малых дел", идеалами "просвещения", жена Маша затевает строительство школы для крестьян - в итоге по всем статьям крах: жена бросает дела и уезжает со своим отцом в Америку, сестра умирает родами, отец лишает благословения и наследства... По поводу чаемого общенародного благоденствия нечего и уточнять. С одной стороны, за век с лишним изменились многие реалии; с другой, ничего не поменялось по сути - между стадом и властями дергается кучка много о себе воображающих интеллигентов, одновременно склонных к самоуничижению и на словах чуть ли не к самопожертвованию, на деле же и в глубине души высокомерных, зажравшихся ублюдков-пиздоболов, благополучных и образованных, толкующих про "способность на протест", но не готовых поступиться минимум привычного бытового, ни хотя бы психологического комфорта: в принципе, актуальненько так...

Однако в значительной степени злободневность поглощает и растворяет в себе "конвенциональная" форма, "академичная" стилистика, выбранная для инсценировки и постановки, да и для оформления (художник Алексей Вотяков): выгородка, застекленная подобно веранде то ли усадебного дома (отец героя - архитектор, он строит дома, и не для бедняков, разумеется; во втором акте его предметным атрибутом становится макет дома с мезонином...), то ли, наоборот, вокзальной станции; по своему изящная конструкция, даром что оконные стекла закрашены, замазаны краской (ввиду рода занятий героя, ставшего красильщиком), только иногда с изнанки их промывают, прорисовывают на них отдельные фразы или слова, обозначая, например, перенос места действия (на ту же станцию Дубечню, скажем). Внутри выгородки, отделенной, подобно любительскому театрику (еще одна из локаций инсценировки) занавеской от публики, непрестанно происходит движуха, пол-помост ходит ходуном, открываясь и захлопываясь бесчисленными люками, то же и с занавесом (под конец его демонстративно оборвут), и с сегментами оконных рам "веранды" на заднике; ну и артистам на месте не посидеть - режиссер их загонял: суеты и беготни, картинных, "скульптурных" мизансцен, вставных номеров, интермедий - на десять постановок хватило бы.

"Вы не держитесь своей науки, барин!" - уверенно делает замечание герою мясник Прокофий, приемный сын старухи, у которой тот квартирует, пеняя дворянину-"расстриге" не поведение, несообразное его званию, социальному и материальному положению. С "наукой" в спектакле полный порядок - режиссер все делает, как учили, и конкретнее, как учил Сергей Женовач: даже в профессиональном дебюте Равинского "Свои люди - сочтемся" на "маленькой" сцене РАМТа, подавно в свежем "Выстреле", тоже в РАМТе поставленном, самостоятельности, самодостаточности по отношению к педагогу, к мастеру гораздо больше, чем в "Моей жизни", где о Женоваче слишком многое и слишком наглядно напоминает - вплоть до чисто предметного, внешнего сходства, начиная с железной койки на пружинах, мгновенно вызывающей ассоциации с и по тематике близкими "Тремя годами" опять-таки по прозе Чехова -


- заканчивая тем, что ближе к финалу (кстати, внутренняя хронология событий "Моей жизни" укладывается в два года...) умирающая сестра главного героя выносит ему... ну да, корзинку с яблоками - пускай в тексте говорится про булки... - обязательным "фетишем", которым отмечены работы представителей этой режиссерской школы.

Сплошь пастельно-акварельные тона, и в колористике оформления, и в пластике мизансцен (хореография Николая Реутова) - ничего резкого, ничего грубого... о сарказме и речи нет, уловить бы чеховскую меланхоличную иронию (порой удается, чаще не получается...); с другой стороны, актерам калягинского театра, к изыскам режиссуры неприученным, существование в таком формате дается с заметным напряжением и не всегда успешно - Евгений Токарев в главной роли очень старается задаче соответствовать, во многих случаях куда-то прорывается; остальным явно хуже; вместе с тем и те эпизодические образы, которые прям-таки напрашиваются на гротесково-карикатурное решение, в спектакле не выпадают из общей усредненно-"утонченной" манеры, будь то вороватый работник Моисей, которому приписывают сожительство с генеральшей или мадам Должикова, ратующая за "прогресс" посредством любительского театрика - все одним цветом, а попросту говоря, бесцветные, безликие фигуры. Зато у Полознева-старшего (Михаил Янушкевич) откуда ни возьмись обнаруживается "своя правда", "родительская боль" - с чего бы, когда старик отрекся от родных детей из неких "высших соображений" и до последнего в том упирается без раскаяния?..

В начале сезона довелось посмотреть спектакль Дмитрия Крестьянкина "Мелюзга" по рассказу Куприна, написанному вскоре после смерти Чехова и сразу вслед за поражением революции 1905-1907 гг., тоже о беспросветной в настоящем жизни провинциальных интеллигентов (а интеллигентов других не бывает...) и о крушении их надежд на будущее; тоже грешащий сентиментальностью, но в нем по крайней мере сохранилась трезвость авторского взгляда на неизменное положение вещей:


В "Моей жизни" стремление режиссера примирить бедных с богатыми, родителей с детьми, живых с мертвецами и т.д., не сомневаюсь, искренне - а "кто искренен, тот и прав", уверяет один из героев "рассказа"; но никакая искренность не спасает от фальши умильный финал в духе "мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах" или "надо жить, надо работать" (кстати, сакраментальная формула "надо работать" в инсценировке проскакивает, вслух проговаривается - лишенная намека на сарказм... ну лично я иначе как "надо рыботать, тока рыботать", с выговором и интонациями Светланы Колпаковой в богомоловском "Идеальном муже", ее не слышу, не воспринимаю!) - мало было за спектакль намозолившей глаза деревянной лошадки ("очаровательная" подробность, конечно...), так припасен выход на сцену девочки, по роли племянницы Мисаила, дочки покойной Клеопатры, со свистулькой (ну вот считай увидали и услыхали ангелочка...), а обобщенно символизирующей, боюсь, "надежду на светлое завтра", "веру в людей", только что не в "прекрасную россию будущего" (простигосподи...) - для конца 19го века такого рода глупости еще могли быть простительны, а чем сегодняшние потомки Мисаила и Клеопатры заслужили таких авансов?
маски

люблю абсурд: "Человек из Подольска" Д.Данилова в Театре на Перовской, реж. Павел Артемьев

На моей личной зрительской памяти - шестая сценическая версия пьесы, пятая "живая" (еще одну, и пожалуй наиболее удачную, Михаила Бычкова в "Приюте комедианта" с Дмитрием Лысенковым, я посмотрел за время "карантина" в записи), четвертая московская и только за последний месяц с небольшим вторая (предыдущая едва-едва отпремьерилась в театре "Около дома Станиславского"), но главное, первая после того, как сам я побывал в Подольске, причем изначально планировал туда отправиться именно по следам даниловского "человека", да там уже спонтанно вмешались побочные факторы и вышло совсем иначе (на свой лад гораздо интереснее, но без Красногвардейского бульвара, 15, без отдельно стоящей "Пятерочки", даже без цементного завода и моста через Пахру из окна электрички - на машине ехали):

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4257701.html

Так что реплика в "обезьяннике" сидящего Сережи из Мытищ - "Климовск присоединили!" - для меня отныне не совсем пустой звук. С другой стороны, не только до Подольска добрался я впервые в жизни, но и до Театра на Перовской, как ни странно (хотя прямо от моего дома к Новогиреево идет 36-й трамвай, другое дело, что поездка чуть ли не целиком укладывается в его маршрут и времени занимает немало, плюс трамвай надо ждать). Неизвестно еще, когда бы выпал случай, но знакомый мне по спектаклям в МТЮЗе, а с недавних пор еще и "Kvarteatre" режиссер Паша Артемьев, оказывается, год назад поставил на Перовской пьесу Данилова, которая по частоте мелькания на афишах сегодня является безусловным рекордсменом как минимум среди драматургических текстов, созданных в наши дни. Так все сошлось - ну и ожидания более чем оправдались: не скажу за весь репертуар Перовской (и судя по реакции туземных интеллигенток "Человек из Подольска" - материал им непривычен, мягко выражаясь...), а спектакль Артемьева во многих отношениях приятно удивил, еще и учитывая, что пьеса у меня особого трепета не вызывает.

Плохо замытое красное пятно на полу в ментовском участке меня поначалу напрягло - думалось, ну сейчас начнется: кровавый режим, полицейское государство, насилие над гражданами (оно, конечно, и государство, и режим, и насилие.... просто это все на сцене, как правило, выглядит до того тупо, что дает обратный задуманному результат, "если вы против, то я за") - ан нет, хотя не в пример по-буддистски меланхоличным дознавателям из спектакля "Около" на Перовской —

- менты лютуют активно, стучат дубинками, втыкают в стол нож, размахивают табельным пистолетом - по полной. Однако же и Коля из Подольска представлен в таком виде, что сочувствовать, тем более симпатизировать ему трудно. Неоднозначность характеров (при всей их условности, разумеется), амбивалентность конфликтующих сторон и неочевидность самой природы конфликта (ну определенно проблема не сводится к тому, что козлы-менты - хоть и козлы, понятно, кто ж еще - сцапали ни в чем не повинного чувака и измываются над ним) меня в спектакле Перовской подкупают.

Самое же замечательное (и признаюсь, неожиданное) в этой версии пьесы - музыкальность постановки, и в прямом смысле - от "гимна Мытищ", якобы сочиненного Сережей в заточении и блестяще из-за решетки исполненного, до... "4,33 тишины" Кейджа, в тексте пьесы Данилова лишь вскользь иронично упомянутого, а в спектакле... "звучащего" целиком: выясняется, что горе-музыкант Николай Фролов о Кейдже и "4,33" не имеет понятия, но ему прямо в полицейском участке, в порядке, так сказать, "просвЯщения", шедевр минимализма выдает тот же  Сережа-Владимир Витан, использующий к тому же висящие прутья решетки "обезьянника" как подобие "металлофона" и заодно "камертона" при остальных вокально-пластических упражнениях на "сложные буквосочетаний", которыми полицейские истязают задержанного (мало что я впервые из шести постановок "Человека из Подольска" услышал, как упражнения "ай лёлэ" и "ай пыи" пропеваются не на одной ноте, но секвенциями, я грешным делом поймал себя еще и на мысли, что, как ни смешно, первый раз присутствую на "живом исполнении" пресловутого "4,33" Кейджа!). Вдобавок стол дознавателя и стена участка снабжены "бочками", порождающими объемный барабанный звук от ударов дубинкой, рукой или колотушкой, а подметки обуви полицейских, насколько я уловил, подбиты металлом и в свою очередь позволяют создавать при необходимости аудио-эффект "степа". Наконец в разверстый и огороженный проем сцены уходят книзу три троса, тоже выполняющие функцию наподобие струн, в финале дополняющих "партитуру" спектакля весьма специфическими тембральными красками. Короче, и "камерный репертуар" Сережи из Мытищ, и в целом плей-лист инфернального полицейского участка поражают качественным разнообразием!

Что касается актеров - раньше я никого из них, естественно, не видел, и не знаю, как они работают с иного сорта материалом, но конкретно в "Человек из Подольска" им удается достичь редкостной органики: и полицейским (Первый-Олег Жуков - сухопарый, жесткий, но типа "знающий свое дело" бывалый мент, Второй-Ян Алиев - наоборот, много о себе воображающий юнец), и "госпоже капитану Марине"-Софьей Безруковой (уж как ни ярка была Агриппина Стеклова в этой роли из ярославской постановки Семена Серзина, но актриса Театра на Перовской едва ли не сложнее... ну а Марии Погребничко в "Около" остается посочувствовать, настолько ее роль Марины невзрачна после сделанных режиссером купюр...).

Основные вопросы и сомнения у меня возникли по поводу образа главного героя. Чтоб не соврать - по-моему точнее Дмитрия Лысенкова в "Приюте комедианта" невозможно сыграть Колю из Подольска: нормальный человек в ненормальных, нечеловеческих обстоятельствах - вот, на мой взгляд, единственный сколько-нибудь перспективный ключ к пьесе Дмитрия Данилова, отнюдь не самоигральный (на чем уже многие режиссеры погорели):

Михаил Малинин как будто и следует примерно этим направлением - но постоянно отклоняется то в одну сторону, то в другую. Панический страх у его Николая сменяется приступами необъяснимого веселья, он то готов пасть на пол, скукожиться и чуть ли не забиться в припадке, а то запросто, расслабившись, выполняет заданные ментами "упражнения", за перепадами его настроения трудно уследить, еще труднее их рационально объяснить, вплоть до того, что порой он впадает в раздражительность, становится агрессивнее ментов... Живая, спонтанная реакция - да... Но позволяет допустить возможность ментовской правоты, то есть оправдать "воспитательную работу" (на уровне если не методов, то целей), которой персонажи в полицейской форме занимаются. Пускай "менты" в "Человеке из Подольска" (равно и "курьеры" в "Сереже очень тупом", другом даниловском хите) не социальные типажи, а сущности абстрактные, "потусторонние" считай - "человека"-то они, как ни крути, истязают.. и выходит, поделом ему?
маски

места не столь удаленные

Дошло до того, что по каналу "Культура" - на том уже можно было бы закончить... - после "Спокойной ночи, малыши" с Анной Михалковой - а тут и подавно не стоило бы продолжать! - смотрел "Вселенную Стивена Хокинга" - и вот дальше некуда: говорят и кур доят, а в рязани грибы с глазами, но чьи в лесу шишки и кто сказал мяу - наука пока еще не в курсе дела!





маски

математическое ожидание: "Ночь у Мод" реж. Эрик Ромер, 1969

"Не люблю людей без проблем".

"Ночь у Мод", как и "Колено Клер", входит в цикл Ромера "Назидательные истории" - что надо понимать отчасти юмористически, но именно отчасти. Вот уж у кого в фильмах не то что назидания, морали, урок, но даже и попыток манипулировать - эмоциями зрителя, его восприятием персонажей, отношением к событиям - нету в помине, нигде, ни в одной картине. И тем не менее Ромер - отнюдь не имморалист, просто его искусство глубже, серьезнее, чем умозрительные представления о мире: редкий случай, обычно даже у одаренных художников бывает наоборот. "Колено Клер" я смотрел и пересматривал неоднократно, а снятую годом ранее "Ночь у Мод" (насколько я понимаю, последняя черно-белая лента режиссера, "Колено Клер" уже сделано в цвете) почему-то раньше не видел.

Главный герой Жером после долгой жизни за границей (Торонто, ЭльПараисо) получает работу в Клермоне, и почти сразу по приезде на мессе в соборе подмечает симпатичную блондинку, пытается следовать за ней на машине, но та на велосипеде невольно ускользает, хотя Жером продолжает о ней думать. Тем временем он случайно встречает одного давнего приятеля Видаля - Жером католик, а Видаль типа коммунист, марксист, но разумеется, такой же (еще больше) буржуа, чем все вокруг. Приятель приглашает его на концерт Леонида Когана (концерт и Коган в фильме настоящие - Ромер избегает саундтреков, но тут музыка звучит в кадре), а потом в гости к знакомой, той самой Мод, будто бы переживающей после развода.

Мод на самом деле - эффектная, благополучная и совсем не производящая впечатление страдалицы дама с семилетней дочкой; раздосадованный Видаль оставляет Жерома у Мод на ночь, и Мод, переодеваясь из платья в ночнушку (да и ту обещая снять в постели) недвусмысленно гостю намекает, что ему некуда спешить - но он долго собирается уходить, потом не уходит, пьет вино и даже соглашается прилечь с хозяйкой в койку, а все же не раздеваясь и поверх одеяла, когда же на утро Жером все-таки предпримет некие попытки активности, Мод скроется от него в ванной со словами "предпочитаю мужчин, которые знают, чего хотят!"

Вся эта предыстория, занимающая больше половины от общего хронометража, ценна не столько событиями, которых тут практически и нет, сколько разговорами персонажей, сперва Жерома и его сослуживцев, потом Жерома с Видалем, наконец, ночной беседой Жерома с Мод. Создателям сегодняшних фестивальных "мамблкоров" подобные беседы не снились и в страшных снах - после того, как Жером зашел в магазин и наткнулся на книжку Паскаля, а также посидел за математическими формулами, ни о чем кроме математики и религии, янсенизма и диалектики говорить персонажам не остается (Видаль, правда, еще пытается задвигать что-то за коммунизм, но даже цитируя, сомневается, принадлежит ли высказывание о революции Горькому, Ленину или Маяковскому - для французского кинематографа 1960-х подобная комическая краска "коммуниста", выдающего в нем лишь зажравшегося пиздобола, к тому же недалекого - исключительная редкость и ценность!), даже за бутылкой вина, даже ночью у женщины, даже в постели с ней!!

Развивая идеи Паскаля в сторону возникшей много позднее "теории вероятности", герои, прежде всего Жером, толкуют о "математическом ожидании" в приложении как к общественной, так и к частной, включая семейную, любовную, интимную, жизни: дескать, если шансы и невелики, то надежда, вдохновленная желанием, все равно оправдывает риск - но эта "теория" в свете происходящего с Жеромом, как и любая другая, подвергается у Ромера иронической ревизии. Что не значит - отвергается, отнюдь: Ромер не полемичен по отношению к любым теориям, сам жизнь с ее диалектикой, непредсказуемостью и одновременно таинственной запрограммированностью событий полемична!

Причем в разомкнутой композиции "назидательных" и каких угодно историй Ромера (и "Сказок времен года", и "Комедий и драматических пословиц", и самостоятельных фильмов вне циклов - особенно влюбивших меня бесповоротно "4 приключений Ренетт и Мирабель", уже очень зрелой, и еще более сдержанной как мировоззренчески, так и стилистически минималистской вещи середины 1980-х) событийный ряд малозначителен, будто необязателен: приехал-уехал, решил-передумал, попробовала-не получилось... Вот и герой "Ночи у Мод" тоже как бы гонится, по обыкновению всех персонажей Эрика Ромера, "за двумя зайцами" - роскошная, яркая, опытная, самодостаточная брюнетка-атеистка Мод его привлекает, но что и требовалось доказать, женится он на блондинке-католичке с соборной мессы.

До того, конечно, Жером с Франсуазой познакомятся, он ее подвезет до загородного дома, типа "общежития" (а фактически особняка!), где она проживает с другими студентами, на гололеде (сквозной мотив, который в сюжете фильма играет заметную роль) машина Жерома застрянет и у Франсуазы он тоже останется на ночь - но с совершенно иным внешне результатом, нежели проведет ночь у Мод, хотя и с Франсуазой они будут беседовать "за жизнь", а пуще того опять же "за Паскаля" (философ родом был из этих мест), ну и о свободе выбора, попивая, правда, не вино, а чай. Заночевав в пустующей комнате студенческих апартаментов, Жером и там находит пищу для размышлений - книгу... "Споры об атеизме", что называется, смех и грех, но относиться к поведению героя с юмором или принимать его всерьез, за то, что иные назвали бы "духовным поиском" (прости господи) - Ромер не подсказывает и ни на чем не настаивает.

Герою 34 года, и Жан-Луи Трентиньян в этой роли хорош как никогда  (все остальные его картины - в большей или меньшей степени попса и фуфло, иногда претенциозное, как "Любовь" Ханеке, чаще откровенно бросовое). Горе-марксиста, буржуа-революционера Видаля играет выдающийся театральный деятель Антуан Витез. А в роли юной Франсуазы дебютировала на киноэкране Мари-Кристин Барро - сегодня о ней если и заходит речь, то больше как о последней жене Роже Вадима, но вообще она к тому же племянница Жана-Луи Барро (еще одной театральной знаменитости Франции середины 20го века), и сама по себе кое-что из себя представляет, хотя в этой картине Ромера ее героиня, конечно, заведомо бледнее даже Видаля как идейного оппонента и в подтексте сексуального конкурента главного героя, не говоря уже про Мод, которую фантастически ярко воплотила Франсуаза Фабиан.

В эпилоге пять лет спустя основная троица персонажей впервые за все это время случайно сталкивается на приморском курорте - излюбленный Ромером фон для каких угодно завязок и развязок, настолько явственно человеческие терзания мелки рядом с идиллической природой. По всему фильму до того были разбросаны намеки, и, в принципе, можно было догадаться раньше, но лишь при финальной встрече с коротким разговором (и уже совсем не про Паскаля...) Франсуазы и Мод проясняется, что когда при первых встречах Жерома с ними заходила речь о погибшем из-за гололеда в автокатастрофе любовнике, то обе женщины имели в виду одного и того же мужчину, оттуда, с тех пор и их знакомство, и взаимная неприязнь. Но что абсолютно и первоочередно в духе Ромера - вдруг открывшаяся "тайна прошлого"... ничего не решает, не меняет, герой вовсе не придает ей значения: ну мало ли, было и было. Мод между делом обмолвилась, что снова замужем и не особенно счастлива, не раскрывает подробно, что за проблемы, но дает понять, пережитое ее тяготит, не отпускает; тогда как довольное семейство Жерома, Франсуазы и ребенка, втроем взявшись за руки, бежит по пляжу к морю - купаться, а чего ж еще, не беседы же ученые по новой заводить.

маски

высокое напряжение: "Война токов" реж. Альфонсо Гомес-Рехон

Чем отличается постоянный ток от переменного я даже в результате просмотра не до конца уяснил, а предыдущие двадцать лет как-то жил без этого знания спокойно, не ощущая недостачи - в школе хуже всего у меня именно с физикой обстояли дела, химию и даже математику на уровне "золотого" медалиста освоить удалось (вернее, пришлось...), а физика еще и по вине бестолковой, мерзкой преподавательницы, которая к тому же в двух старших классах стала моей классной руководительницей, ну до крайности претила - теперь немного жаль, что я не в теме, не владею предметом. Но все равно неожиданно "Война токов" (я и пошел-то на нее случайно, потому что удобно в расписании стояла) оказалась для меня самым интересным фильмом из увиденных в прокате за долгое время.

При том что материал, казалось бы, ну совершенно неблагодарный: история конкуренции электрических компаний в США конца 19-го века - получается, что можно из этого сделать картину, почти два часа удерживающую в напряжении, захватывающую, несмотря на избыточные, по-моему, визуальные навороты (полагаю, без влияния продюсера Тимура Бекмамбетова тут, увы, не обошлось), но клиповый монтаж и постоянно сверху вниз глядящая камера не сильно мешали концентрироваться на происходящем. Зато уж три выдающихся актера в главных ролях - безупречный кастинг: Томас Эдисон - Бенедикт Камбербетч, Джордж Вестингауз - Майкл Шэннон, Никола Тесла - Николас Холт.

Такое ощущение, что на экране видишь живых людей с их страстями, а не плоское изображение (кстати, среди прочего изобретение технологии кинематографа тоже Эдисона заслуга) - при том что "страсти" почти исключительно работы, профессиональной деятельности, бизнеса касаются. Конечно, Эдисон любит жену, а та болеет, умирает, у него остаются дети - что говорить, печально, трогательно; подкупает и преданность жены Вестингауза, готовой поддержать супруга даже в поступках не самых вроде благовидных; но то и другое достаточно банально, а Тесла и вовсе показан одиночкой; когда же доходит до дела, до споров об электричестве - от экрана искры летят!

Эдисон, не просто гений науки и техники, но также и амбициозный делец, и виртуоз самопиара (как сегодня сказали бы), ратует за использование в освещении населенных пунктов постоянного тока; его конкурент Вестингауз делает ставку на переменный - что дешевле, но, настаивает Эдисон, и опаснее. На самом деле Эдисон лукавит, ведет не вполне честную конкурентную борьбу - тайком принимая вопреки собственным "гуманистическим" воззрениям участие в разработке нового вида казни, "электрического стула", Эдисон приписывает "заслуги" Вестингаузу, чтоб имя соперника ассоциировалось с мучительной смертью и убийственной жестокостью - тот в ответ, раздобыв (ну выкрав...) переписку Эдисона, дает прессе доказательства, что именно Эдисону принадлежит ключевая "заслуга" в модернизации смертоносной технологии. Тем временем нищий эмигрант Тесла, обманутый Эдисоном, подается к Вестингаузу, вдвоем они обходят Эдисона в борьбе за право освещать торгово-промышленную выставку в Чикаго, а затем и построят электростанцию на Ниагарском водопаде.

Под конец скупые титры сообщат, что Тесла не сумеет "монетизировать" свой талант и умрет в нищете, Вестингауз преуспеет, но к старости получит за многолетние достижения медаль имени... своего заклятого противника Эдисона. А правда же - я при скудных познаниях в области физики, техники и т.п. имя Эдисона знаю с детства, но про Вестингауза, не стыдно сказать, впервые только благодаря "Войне токов" сейчас услышал! Тогда как Тесла - совершенного иного порядка случай. В противостоянии Эдисона и Вестингауза он участвует, как это подано авторами фильма, сперва на одной стороне, потом на другой, но будто и "над схваткой". Как оно складывалось исторически - понятия не имею, но по собственному зрительскому опыту сужу: Тесла, а не кто другой, становится мифологической фигурой, "Война токов" не первый и не второй современный кинофильм, где он появляется в качестве персонажа малость "не от мира сего", гениального мечтателя, способного мыслить (что не дано гениальному Эдисону) глобально, решать не узкие методологические, тактические задачи, но охватывать Богом данной фантазией целый мир и видеть надолго вперед - этакого пророка, чуть ли не мага... в зависимости от жанровой природы той или иной картины, конечно.

"Война токов", при всех изобразительных заморочках, драма "историко-просветительского" плана по преимуществу, мистики в ней нет, однако последнее слово и ее авторы оставляют за "неудачником" Теслой, который устами Николаса Холта заявляет (цитируется чикагская лекция ученого), что в культуре от человеческого труда остаются не предметы, но идеи - еще и это меня в фильм подкупило, помимо актерских работ и увлекательного (вопреки тематической специфики) сюжета. Электрический стул, превращенный в источник энергии Ниагарский водопад, звукозапись и движущая картинка - тоже вещи на свой лад полезные, хотя от некоторых за сто с копейками лет цивилизованное человечество предпочло отказаться под влиянием изменений в мировоззрении, от других по причине их банального устаревания и развития более передовых технологий (но кстати, прочел, что Нью-Йорк, где начинал свои эксперименты по городскому освещению Эдисон, окончательно перешел с постоянного тока на переменный лишь... в 2007 году!), а "прогресс" мышления идет совсем не так линейно, не последовательно, непредсказуемо, идеи становятся материальной силой, потом выясняется, что совсем не те оказались идеи, или может быть те, но не так и не те их реализовывали, и совершенно непонятно - потому намного интереснее, чем в случае с электричеством или звукозаписью - куда способна еще человеческая мысль привести, это не постоянный или переменный ток, это, если угодно, тайна; и Тесла, видимо, готовностью не ограничивать поле зрения рациональными, утилитарными факторами, неслучайно настолько ко двору пришелся актуальной культуре.
маски

"Ночные дневники" Я.Фабра, Troubleyn/Jan Fabre и Aldo Grompone, Бельгия-Италия, реж. Ян Фабр

Кто-то видел "Гору Олимп" (я не видел, естественно, за неимением возможностей); для кого-то Фабр ассоциируется с эпичными "Бельгийскими правилами" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3682227.html

- ну и выставка в СПб имела немалый резонанс, я на нее, правда, тоже не попал, зато скульптуры Фабра (в том числе из лакированных майских жуков гигантские конструкции) ранее оценил в Бельгии, их там в музее любого города показывают. Но кроме того по текстам Фабра в Москву не раз и не два привозили на всевозможные фестивали моно- (и не только) -спектакли камерного формата, так что про "Ночные дневники" я все примерно понимал заранее. Кроме пространственного решения и актерского исполнения.

Что касается антуража - посреди "засоленной" (от высохших слез, как потом становится ясно по контексту...) пустыни стоит стол - из оргстекла столешница, вместо ножек деревянные "козлы" - за ним сидит исполнитель, лирический герой "дневников", который на протяжении без малого полутора часов лишь однажды поднимет задницу и ненадолго выйдет с монологом к авансцене, остальное время перебирает бумажки сидя. Плюс к тому в какой-то момент из-за кулис появляется кукла-марионетка, узнаваемо похожая на Фабра (особенно когда "оригинал" собственной персоной в зале присутствует). Вот и весь "спектакль" - артист Лино Музелла старательно "проживает" обрывочные тексты автора-режиссера.

Самые ранние фрагменты композиции датированы 1978-м годом, самые "свежие" - 1991-м, кажется; то есть это все дела давно минувших дней, и размышления, к ним привязанные. С тех пор в мире и в жизни Фабра немало произошло изменений, между прочим... Хотя "Ночные дневники" в минимальной степени (славатегосподи - и для Фабра это редкость!) соотнесены с социально-политическими событиями. Но если честно, то словоблудие на абстрактные темы с вкраплением сомнительных бытовых анекдотов (вроде воспоминания о том, как 9-летнего героя послали за "выблеванной" бабушкиной вставной челюстью или как уже в более зрелом, надо полагать, возрасте тот же герой подарил одной из поклонниц набор из собственных и ее лобковых волос, дабы просвещенная коллекционерша могла разместить сие произведение между деревянной скульптурой Сая Твомбли и небольшим мобилем Александра Калдера!) или претендующих на некую афористичность сентенций (пошиба "мой мозг - продолжение моего пениса"...), не говоря уже о языковых каламбурах (слово камень, "штайн", обыгрывается через ряд фамилий: Эйнштейн, Гертруда Стайн, Витгенштейн и... Франкенштейн; учитывая, что в целом спектакль идет на итальянском, оно тут совсем ни к чему; в русскоязычном контексте, при фонетическом несовпадении привычных произносительных вариантов "штейн" и "стайн" - подавно; и если уж на то пошло, я в молодости использовал среди прочих псевдоним Вагинштейн - по меркам 90-х это было допустимо - так я был подросток, начинавший печататься; для признанного седовласого мэтра подобного сорта забавы постыдны...) лично меня - а так-то пожалуйста, сколько угодно... - не увлекает и даже не прикалывает.

Диалектика тела и сознания (Фабр толкует чуть ли не о "победе над телом" - практика его частная и недавние новости свидетельствуют скорее о "поражении..."; теория "анархии любви" не прошла проверку новейшими социальными и идеологическими реалиями современной Европы) слишком сложная, но и достаточно древняя, универсальная тема, чтоб высказываться по такому поводу тупо в лоб либо на уровне жалких, типа "провокативных" (вроде пресловутых "лобковых волос") метафор. И насколько выразительнее, оригинальнее, даже актуальнее - эстетически прежде всего - на фоне спектакля (вернее, фактически он-то как раз служит фоном финальному эпизоду) смотрится видеозапись перформанса Фабра середины 1980-х, где герой опускает в воду, "отправляет по волнам" синюю птичью фигурку и осколки фразы (на родном ему фламандском) "Ах, какое прекрасное безумие".

маски

где была моя голова

Осознаю факт, что упустил сегодня последнюю возможность посетить персональную выставку Жуаме Пленсы в Музее современного искусства на Петровке: сначала про нее не знал, потом было некогда, дальше я уехал, а в последний момент собрался - но... совсем из головы вылетело, так и не посмотрел, хотя экспозиция работала два с половиной месяца! Правда, уехал я в Испанию, за это время побывал в Валенсии, и там рядом с безумными архитектурными фантазиями Калатравы в Городке искусств и наук видел скульптурную композицию Пленсы из семи огромных черных женских голов. И вот сейчас наткнулся на публикацию, из которых узнал, что головы те - не стационарный декор бассейна возле Музея науки, как я думал, а временная инсталляция, ее демонтируют 3 ноября. Сюда не успел - туда успел, этим буду себя утешать.