Category: наука

маски

где была моя голова

Осознаю факт, что упустил сегодня последнюю возможность посетить персональную выставку Жуаме Пленсы в Музее современного искусства на Петровке: сначала про нее не знал, потом было некогда, дальше я уехал, а в последний момент собрался - но... совсем из головы вылетело, так и не посмотрел, хотя экспозиция работала два с половиной месяца! Правда, уехал я в Испанию, за это время побывал в Валенсии, и там рядом с безумными архитектурными фантазиями Калатравы в Городке искусств и наук видел скульптурную композицию Пленсы из семи огромных черных женских голов. И вот сейчас наткнулся на публикацию, из которых узнал, что головы те - не стационарный декор бассейна возле Музея науки, как я думал, а временная инсталляция, ее демонтируют 3 ноября. Сюда не успел - туда успел, этим буду себя утешать.
маски

чужая нуклеотидная цепь: "Девять" В.Печейкина в "Гоголь-центре", реж. Сергей Виноградов

Официально "Девять" в "линейку" гогольцентровских спектаклей по киносценариям, как и позднее "Персона", не вошли; не считая совсем быстро пропавшего (я не успел увидеть и не могу судить, до какой степени он получился удачным...) иммерсивного "Сталкера" это единственный, кажется, здешний опыт освоения русскоязычного, а не европейского кинематографического материала. Что создает удвоенные - и первоисточник известнее, на виду, на памяти, и реалии его пусть не совсем актуальные, зато местные, более узнаваемые, легче поддающееся проверке, а стало быть и критике, нежели итальянское, немецкое или скандинавское ретро, пускай и перенесенное на здешнюю свежую почву - но все-таки при желании решаемые проблемы, если подойти к ним сколько-нибудь вдумчиво и тщательно.

А я еще и специально, целенаправленно накануне пересмотрел "Девять дней одного года" Михаила Ромма... Проще всего, конечно, сказать: вон какой фильм - и такой-то спектакль... Однако по-моему и фильм Ромма, при всех его достоинствах сугубо эстетических, при новаторстве режиссера и других создателей картины для своего времени, при значительности и важности его места в истории, смотреть сегодня невозможно без смеха, а где-то и без отвращения. В каком-то смысле спектакль, вот уж странность, интереснее... - по меньшей мере как опыт взгляда через ленту 1961 года на аналогичные проблемы современности. Другое дело, что и взгляд мог быть серьезнее, глубже, и, опять же, эстетическая сторона, у Ромма, как ни крути, доведенная до совершенства, в спектакле, сделанном, по большому счету, на тяп-ляп, добавляет недоразумений.

В пьесе Валеры Печейкина сценарий Ромма-Храбровицкого местами воспроизведен дословно, местами переписан полностью. Буквально следует первоисточнику драматург прежде всего в эпизодах любовной линии, треугольника Дмитрий-Леля-Илья - и именно эта линия, то бишь треугольник, выдвигаются в спектакле на первый план, тогда как в фильме к концу лирический конфликт практически сходит на ноль. Все трое - физики-ядерщики, Илья - теоретик, Митя - экспериментатор; Леля и Илья собираются пожениться, но Леля влюблена в Дмитрия, а Дмитрий жизни не щадит ради науки, знай себе хватает рентгены и про любящую женщину как будто не думает, тем не менее его-то исследовательская самоотверженность не в последнюю очередь женщину подкупает и оказывается решающей - Леля переезжает из Москвы в сибирский закрытый академгородок, выходит за Дмитрия замуж, но с Ильей он и она остаются друзьями, а также, конечно, коллегами, соратниками по научной работе.

Вот с научной работой в инсценировке дело обстоит куда хуже, чем с любовью. Как ни мало я среди многих прочих знаю про ядерную физику, а все ж понимаю, что она с 1961-го года куда-нибудь да продвинулась. В печейкинской же версии механически намешаны сведения из середины прошлого века и характерные для научного сообщества СССР представления (не только по частным и профессиональным вопросам, но и в целом, по мировоззренческим) со спецификой, присущей сегодняшней научной среде конкретно в РФ 2010-х. Понятно, что вдохновенные рассуждения образца 1961 года, следует ли незамедлительно покорять галактики или пока что ограничиться Солнечной системой, когда воз доныне там, пришлись бы не в кассу, они отброшены за ненадобностью, но лажи хватает без того.

Одержимый герой "Девяти дней одного года" Дмитрий Гусев не из тщеславия и даже не из исследовательского фанатизма гробил здоровье ради желанной термоядерной реакции - он строил коммунизм и боролся за мир (в том числе и создавая бомбу, ага): сегодня пропагандистский фарш в якобы "гуманистическом" тесте исходного сценария тем более несъедобен (представить "если б не бомба, мы б отец, с тобой, сейчас не разговаривали" - в устах "положительного" героя?!), чем последовательнее и талантливее Ромм и К старались бежать от совсем уж неприличных по меркам начала 1960-х идеологических клише. Естественно, современному, театральному Гусеву не приходит в голову апеллировать к коммунистическому строительству и мирным инициативам родного правительства, он действует сам по себе, в интересах науки и как бы всего человечества, правительству и связанным с ним структурам скорее вопреки - а это лишает его тех моральных, да и функциональных подпорок, которые имел киношный прототип.

Если что меня в спектакле увлекло - как раз этот мотив самодостаточности героя, самоценности его усилий: Семен Штейнберг играет убежденного, внешне почти столь же фанатичного первооткрывателя-экспериментатора, как и Алексей Баталов в свое время, но внутренне как будто мягкого, неуверенного, сомневающегося, его герой сложнее, интереснее и уж точно лично мне ближе баталовского (кстати, при всем чисто человеческом почтении к покойнику, наверное, никакой другой типаж советского кино, включая самые одиозные, не вызывает у меня омерзения, сопоставимого с тем, какое я испытываю при виде на экране Алексея Баталова в любой абсолютно роли, хоть чеховского-расчеховского персонажа, а тут и подавно).

Вместе с тем Илья Ромашко играет своего тезку в рисунке пластическом и особенно интонационном, осознанно или нет максимально приближающемся к тому, что делал когда-то в той же роли Иннокентий Смоктуновский, хотя скороговорочный шепоток последнего вроде бы и неповторим... - не стараясь копировать эталон, но очень убедительно "реанимируя" характер: герои Штейнберга и Ромашко, получаются, сосуществуют в общем пространстве - но в разных эпохах, Митя-Штейнберг - наш современник, Илья-Ромашко словно прилетел из советских 1960-х. Что касается Лели Гусевой - то и к образу Татьяны Лавровой из 21го века, с позиций даже тогдашнего, не то что нынешнего понимания статуса женщины в семье, в обществе, наконец, в научной деятельности, могут возникнуть претензии - киношная Леля уж и впрямь леля-леля, как физик, как ученый, похоже, никчемная, отнюдь не Склодовская-Кюри, она только и годится, да и то со скрипом (готовить не умеет...) в жены "гению"; в исполнении же Светланы Мамрешовой и вовсе превращается в "простую бабу", в ситцевом платочке, трогательную, заслуживающую сочувствия, но исключительно в своем "бабском", и не иначе, состоянии. Ее внутренние монологи транслируются через микрофон (в остальном, редкий случай, актеры работают без подзвучки, живыми голосами - с непривычки половину слов не разберешь...), но это как раз осталось принципиально от оригинала, просто в кино закадровый голос органичен, а в театре добавляет условности происходящему.

Впрочем, постановка Сергея Виноградова насквозь условна без того - начиная с присутствия музыкального трио на площадке (инструменталисты и вокалисты берут на себя порой эпизодические роли), заканчивая "вертикальной", без затей, супружеской постелью в дверном проеме: художник Вера Мартынов построила универсальную "советскую", обшитую деревянными панелями выгородку, которая подходит к обстановке ресторана, лаборатории, спальни, переговорного пункта и т.п. Еще и потому нелепыми анахронизмами кажутся некогда важные и, вероятно, "смелые" сатирические детали вроде того, какими ухищрениями Гусев добивается, чтоб метрдотель в московском ресторане принял у компании ученых заказ - правда, драматургу и без того есть на что попенять, посерьезнее находятся поводы.

Как и прототипы 1961 года, герои спектакля что-то там изучают в природе атома - тем временем коммуно-интернационалистский (ну всяко на словах декларируемый) идеал в политической обстановке сменился на противоположный. Многие драматургические ходы в инсценировке обусловлены, допустим, техническими, производственными обстоятельствами, количеством, в частности, задействованных исполнителей - поэтому московский профессор отождествляется с врачом академгородка в едином на все случаи лице Татьяны Абрамовны (Юлия Гоманюк), что и впрямь несущественно. Тогда как появление персонажа с фамилией Херувимов (Сергей Галахов) - решение принципиальное.

Директор "выставок и ярмарок", фактически отвечающий за "распил бюджета", Херувимов сперва требует от Гусева подписи на фиктивных документах (и ведет себя с ученым не как лукавый гэбешник, но как отвязный бандюган, доходя буквально до рукоприкладства!), а затем, когда Илья выступает на совете с докладом по нано-частицам (о которых персонажи Ромма, естественно, слыхом не слыхали, но теперь, как говорится, раз надо - рос нано!), тот же Херувимов на пару с еще одной ответственной тетенькой (актриса та же на все роли, что и врача играла...) "зарубает" проект, аргументируя свои опасения тем, что, дескать, все это разработки западные, стало быть вражеские, и еще неизвестно, какие изменения в русский генетический код внесут засланные американцами и англичанами нано-частицы, чужой нуклеотидной цепи доверишься и останешься без родного, корневого генома! А Илья в ответ упертым оппонентам пытается и серьезно втолковать, что они неправы, и одновременно на публику (противоречие непреодолимое!) вышучивает их невежество, в ход идет даже вспомянутый герб Зеленограда "белка атом грызет"... Вот и прошибай, ученый, стену мракобесия - это не то что Илья-Смоктуновский в фильме выражался: "сейчас Цительман подводит марксистскую базу, а через несколько минут доберется до анти-частиц"!

С одной стороны, Херувимову, еще и с оглядкой на помянутое всуе "Сколково", нетрудно за отсутствием прототипа вымышленного в сценарии фильма подобрать реальный сегодняшний, из новостей и телепередач - ассоциация лежит на поверхности: академик Ковальчук, руководитель Курчатовского института, друг Путина, член семейного клана олигархов-миллиардеров, популяризатор "суверенной" науки (аккурат этими днями православный канал "Культура" запускает новый цикл его "просветительских" программ!). С другой, эта и подобные ей сцены прописаны настолько топорно и так же плакатно (в расхожем, привычно "гоголь-центровском" формате, увы) сыграны, что вслед за просчитанной брезгливой усмешкой в адрес своекорыстных коррумпированных мракобесов вызывают отторжение (непонятно даже, верят ли путинские инквизиторы, враги прогресса и шовинисты-обскуранты, в свой "русский геном", или болтают запросто ради отвода глаз, чтоб побольше бюджетных денег распилить?) самой своей эстетической неорганичностью в общем контексте пьесы, где на первом месте, именно в силу особенностей сценической версии по отношению к драматургии фильма-первоисточника, на первом месте стоит как бы человеческая, любовная, трагическая (ну как будто...) история.

Отсюда совсем куцыми, смазанными (а они и в фильме-то пострадали от цензурных сокращений на уровне сценария!) выходят, к примеру, встречи смертельно облученного Гусева с родными - то есть встреча сводится к короткому, ничего не значащему диалогу с отцом. Опять-таки образ отца биологического и старшего товарища, показавшего пример жертвенной самоотверженности ради экспериментальной науки, профессора Синцова, играет один и тот же актер, волей-неволей отождествляя своих персонажей - у Андрея Болсунова спектакль выпал на день рождения, чуть ли не юбилей, мои поздравление, но все же и скидка на праздник не оправдывает тот натужный, слащавый пафос, с которым возрастной актер в молодежном ансамбле тянет одеяло на своего "многоликого" героя.

В фильме были и сохранились в пьесе подробности, по нынешним общемировым стандартам немыслимые - Татьяна Абрамовна (у Ромма это московский профессор, солидный мужчина, но тут он ради экономии актерского состава отождествился с женщиной-врачом при НИИ) ставит опыты на собаках - "сама облучала" - что просто дико и где-нибудь могло вызвать протесты, ну нам-то трын-трава, облучай кого хошь (и собак во плоти не показывают, фотографии только сами герои разглядывают). Зато умиляет присутствие в "Девяти" гомосексуальных мотивов, которым ну совсем взяться неоткуда, но без того какая "современность" - и вот, оказывается, где-то на западе "две однополые крысы родили ребенка... крысенка" - да и бог бы с ним, с крысиной гей-парой, но приколы пошиба "симпатичный мужчина с большим... телефоном" или "фотон один, а щели две, тут любой растеряется... потом про черные дыры начал рассказывать" несколько, ммм... снижают уровень разговора об ответственности ученого за судьбу открытия и неумолимом торжестве технологического, а вслед за ним и гуманитарного прогресса.

Так из обрывков оригинального сценария и дописанных самопально кусков возникает геномодифицированный уродец - "ребенок" не то чтоб совсем нежизнеспособный, но нескладный, отчасти смехотворный (и каким бы еще, а этим боком "Девять" в одну "линейку" с "Идиотами" по Триеру или "Братьями" по Висконти определенно вписались...), с пафосом "сейчас мы откроем вам глаза!", но смахивающий на самодеятельность при университетах 60-х (сам не застал, но говорят "физики" и по литературно-театральной части "лирикам" фору давали! тогда б они подобные противоречия враз разрешили... сегодняшним лирикам они не по зубам, как белке атом). Вместе с тем можно дофантазировать, что версия "Гоголь-центра" не безнадежна, если представить, какими должны быть, к примеру, пьеса и спектакль на той же основе "Девяти дней одного года" в адаптации Прилепина-Пускепалиса для МХАТ им. Горького: как, помолясь и разговевшись, ученые постники и молчальники в скиту с благословения батюшки разрабатывают свой неповторимый, лучший в мире русский атом, облученный раб божий Гусев венчается с рабой божией Лелей и без пересадки костного мозга, но токмо приложившись к святым мощам с Афона, встает и идет в Кремль получать Сталинскую премию... - наверное, "Девять дней" все это должно называться.

"Опыт закончился неудачей - ну что ж, это закономерно. Зато из ста возможных путей к истине один испытан и отпал. Осталось только девяносто девять".
маски

"Ведьмы: Эфир" в Электротеатре Станиславский, реж. Клим Козинский

С поправкой на формат места и мероприятия по представительности собравшегося общества показ в Электротеатре Станиславского дал бы фору церемонии вручения премий того же имени: большие и маленькие любители искусства, Вилисов и Должанский, Пизденыш и сумасшедший профессор - Винни-пух и все-все-все, да еще и я мимо проходил, увидел свет в окошке, решил заглянуть на огонек. Правда, повышенный интерес к событию до известной степени (но точно немаленькой) объясняется тем, что начинался спектакль, второй за вечер, официально в 21.30, фактически, соответственно, еще позже - при такой логистике и набежали... немудрено... Но и в принципе не скажу что чего-то сверхъестественного, каких-нибудь откровений, а любопытного, занятного от "Ведьм" стоило ожидать.

Более пристально я на Клима Козинского обратил внимание благодаря фестивалю "Дух огня" (его программного директора Бориса Нелепо я тоже встретил в числе зрителей "Ведьм", конечно), на котором в основном конкурсе был показан его полнометражный кинодебют "Жанр", представлявший собой прихотливый монтаж видеохроники репетиций "Сада" Бориса Юхананова, датированной августом 1991 года, и надо думать, подобное доверие мэтры оказывают только любимым, приближенным ученикам, на их взгляд, наиболее последовательно воспринявших учение гуру:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3759327.html

Но еще раньше, в позапрошлом сезоне Козинский выпустил на малой сцене театра "Идиотологию", где Достоевскому сделал противостолбнячную прививку Лейбницем:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3485556.html

В основе "Ведьм" - воображаемый диалог двух ученых: Альберт Эйнштейн и Никола Тесла спорят об основах бытия, иногда в научных, физико-математических категориях, а иногда просто на уровне "да-нет-да-нет" - но тоже, стало быть, спектакль серьезный, философский. Актрисы-перформерши Ивана Йозич и Мария Дафнерос- из труппы "Трубляйн" (Troubleyn) Яна Фабра, первая недавно играла в Москве его "Ангела смерти", но я не видел. Вообще для меня имя Фабра - знак "стоп", я знаю про него достаточно (ну то есть мне - хватит), и то, что успел узнать, ничего мне не дало, даже особого омерзения (потому что такой мерзости, как Фабр - пруд пруди, был бы он один такой - еще бы ладно...), но поскольку Фабр здесь на самом-то деле и не при чем... (текст собственный Козинского, даром что англоязычный!) И действительно - говорят, на первом, семичасовом показе титры с переводом не соответствовали произносимым актрисами вслух на английском репликам - думаю, так было намного интереснее! Потому что читать всю эту отчасти компилятивную, отчасти высосанную из пальца чушь на экранах неинтересно, а главное, едва ли ее стоит напрямую соотносить с происходящим на сцене.

На сцене же тем временем две девушки в обтягивающих черных купальниках с подложенными животиками сперва сидят с петлями на шее между кучками угольков, затем петли снимают, вытаскивают из-под "животов" какие-то мочалки, типа осминожьи "щупальца", и такие же лезут из-под сценической машинерии. Заодно девушки "рожают" то ли мозг, то ли еще какую муляжную пластиковую "требуху", которую используют в качестве сосудов для воображаемых "коктейлей". А обмазанные спецсредством надувные шары медленно, медитативно воспаряют к колосникам. Взамен улетевших шаров, в обратном направлении, под пафосную, навроде какого-нибудь "реквиема", музычку просыпаются на белое покрытие площадки груды угля: в этот момент сзади кто-то захихикал, я обернулся налево - там Должанский сидит, но не хихикает, а сосредоточен на светящемся мобильнике (ну ему можно, для Должанского, как мне объяснили, вообще нет ничего запретного, иначе последствия для мировой культуры окажутся катастрофичными); обернулся налево - может, Вилисов? но вроде и не он, и уж точно не Коля Берман (он тоже был, конечно, в зале), его давно отучили хихикать, да и такое хи-хи ни с чьим не спутаешь. Но момент с рассыпанным под музыку углем и впрямь вышел забавным!

А далее девушки стали раздеваться - кто-то уходил, но большинство, подозреваю, радовались, и сумасшедший профессор откуда-то из глубины зала (я же в первом ряду сидел...) одобрительно кашлял. В накидках, ничего существенного не прикрывающих, они присаживались над металлическими тазами, журчали туда, а оттуда потом вытаскивали золотые самородки - фокус с тазом (вероятно, Клим Козинский не знает, я и сам лишь понаслышке) придумал лет тридцать назад Кама Гинкас для "Записок из подполья", ну да там героиня-проститутка подмывалась, а здесь наоборот, потому обвинения во вторичности отметаются заведомо. К тому же, разложив вдоль импровизированной "рампы" золотые слиточки, актрисы и свои голые "ведьминские" тела обмазывают жидким золотом. После "Грязи", которую я смотрел в записи трансляции, золото радует глаз, на красивых телах особенно! Что там за терки вышли у Теслы с Эйнштейном насчет "эфира", я и сразу-то с трудом улавливал, а благодаря спектаклю Клима Козинского напрочь забыл!
маски

"Хардкор" реж. Илья Найшуллер, 2017

Первая попытка усвоить очередной продукт бекмамбетовской фабрики клонов совсем не задалась - был выпимши и в потоке отрывающихся голов не углядел ни капли смысла; однако смотреть это внимательно и на трезвую голову - еще хуже; мыслей обнаруживается не больше, а чисто в плане зрелища "Хардкор" при всей видимости его бешеной динамики ненамного увлекательнее, чем на фотообои с васильками, внешне же васильки (ну на мой личный вкус) пожалуй что и предпочтительнее Данилы Козловского с белыми бровями.

Генри пробуждается киборгом, любящая жена надевает ему на палец кольцо, собственноручно привинчивает ногу, но сразу пора бежать, зловещий Акан придумал что-то недоброе. Далее ему в пути от высотки на Котельнической до Академии наук на Ленинском постоянно, то в троллейбусе, то на улице попадается в разных обличьях некий Джимми, только-только начинает что-то объяснять, как его на глазах Генри уничтожают тем или иным способом, чтоб на следующем повороте он возник снова.

Лучше сразу догадаться - иначе совсем ничего не поймешь - что Генри и Джеймс не враги, а союзники. Потом Джимми разъяснит, что в Америке эксперименты по оживлению мертвецов запретили - пришлось перебазировать лабораторию в Москву. Джимми - ученый-маньяк, покалеченный инвестором Аканом (я, правда, так и не въехал, это имя или название корпорации...) за то, что не вполне справился с заданием и не сумел выращенных киборгов эмоционально мотивировать на бой; парализованный, в кресле-каталке и в шлеме виртуальной реальности, из своей московской лаборатории он отправляет одного за другим клонов навстречу Генри, приводит его к себе, а за ним - ну не додумал малость, так ведь все к лучшему - и Акана, без помощи науки, на практике выявившего, чем можно воскресшие мужские тела "мотивировать".

На протяжении фильма киборга Генри не видно, за исключением механических верхних, ну или, если угодно, передних конечностей - в зеркалах он отчего-то, подобно вампиру, не отражается... Остается любоваться на перевоплощения Джими-Шарлто Копли и зловещего белобрового длинноволосого Данилы Козловского, в роли Акана магическими, магнетическими пассами бросающего людские тела, словно песчинки.

А не хватило Джеймсу, что и требовалось доказать, осознания, что лучший мотиватор - "женская киска", до чего сам дошел Акан, и жена, надевающая пробудившемуся к жизни киборгу кольцо на палец, приваривающая прочие члены и произносящая дежурно ласковые слова - действует эффективнее любой компьютерной программы, причем одна на всех: работая на Акана, она нужным образом влияет на Генри, чтоб потом полученный им опыт вживить в память и остальной акановой "армии", но Генри с помощью Джеймса, хоть тот и не дожил самую малость до победы над врагом, раскрыл женскую подлость, оторвав верхнюю часть башки белоголового Козловского, перетянув ее по разрезу рта его же извлеченной из туловища требухой.

Тут уж и спасательный вертолет подоспел, но требуется с неверной бабой разобраться: Генри рисует кровью на стене EZ, слышит напоследок от нее "Как ты мог так со мной, ублюдок? Что случилось, ты же должен любить меня?!" (мало того, что шлюха - еще и дура...) - и за борт ее бросает.
маски

"Отступник" реж. Валерий Рубинчик, 1987

"Я позвоню вам с того света..."

Пересмотрел по телевизору "Нанкинский пейзаж" и вдохновился настолько, что, не откладывая, нашел в интернете "Отступника", которого не видел с тех пор, как его показывали в рамках телевизионной ретроспективы Рубинчика начала 1990-х. Качество видео, правда, ужасное, несколько вариантов один хуже другого, да и в оригинале снятая для ТВ на "Беларусьфильме" картина вряд ли позволяет определить без сомнений моменты, где операторские изыски переходят в технический брак, при том что и в плане изобразительной эстетики, не говоря уже про ритм, интонацию и т.п., даже такой своеобразный мастер, как Рубинчик, вряд ли мог в 1980-е полностью избежать влияния Тарковского или Кубрика.

Тематика, жанр и материал соответствующие - получившая в СССР в 1960-80-е, к середине 1980-х особенно, это я очень хорошо помню, большое и негласно одобряемое сверху распространение т.н. "фантастика-предупреждение", то есть сюжеты, где попытки предугадать развитие технического прогресса непременно служили поводом для сомнений в целях и результатах этого самого прогресса, благо реальность окружающая эсесеровская вместо движения вперед демонстрировала удручающую деградацию на всех уровнях включая самый примитивный, бытовой. Разумеется, лже-прогресс техногенной цивилизации капиталистического образца по умолчанию противопоставлялся "бедному, но честному" гуманизму науки при социализме, однако об этом думать сегодня совсем неинтересно. Хотя интересно, под иным углом зрения, возвращаться сегодня к таким вещам, как стародавнее "Бегство мистера МакКинли" или в те же годы, что "Отступник", сделанной Татьяной Лиозновой 4-серийное пропагандистское "полотно" по пьесе Артура Копита "Конец света с последующим симпозиумом" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3498717.html

- а также убогим телеспектаклям под рубрикой "Этот фантастический мир", экранизациям сочинений любимца совпровтехевринтиллегенции Рэя Брэдбери, подделок под него местного розлива типа братьев Стругацких или Кира Булычова (первые для старшеклассников и младших научных сотрудников, второй для детсадовцев), всевозможным "Письмам мертвого человека" в ассортименте.

Автор повести "Пять президентов" некто П.Багряк, в действительности фигура фантомная - коллективный псевдоним пяти литераторов и журналистов (в том числе прославившегося "Саркофагом" Владимира Губарева, обозревателя "КП" Ярослава Голованова - не последние, то есть, люди в советско-интеллигентском истеблишменте, и прогрессивно мыслящие, как водится, даром что тот же Губарев в КПСС состоял и в "Правде" работал). Подобные опусы публиковались до какого-то времени по сборникам "советской научной фантастики" и за недоступностью фантастики несоветской и ненаучной (исключая опять же "прогрессивных" Рэя Брэдбери и К) имели немалый круг читателей, принося сочинителям, "багряк" не исключение, стабильный заработок. Что типично для подобных случаев, действие "Пяти президентов" происходит в неназванной западной стране - потому что лишь на западе и при капитализме возможны извращения технического прогресса, к примеру, "клонирование" человека.

Нет, термин "клонирование" в "Отступнике" не употребляется - его поди к середине 1980-х и в научном обиходе еще не существовало, а про массовую культуру и говорить нечего - вместо него используется понятие "дублирование", к тому же речь идет о процедуре не биологического, а физического характера: расщепление организма на молекулы, их воспроизведение и "сборка" заново уже конвейерным способом. Но по сути происходит именно "клонирование", в результате которого главный герой, изобретатель технологии "дублирования" профессор Миллер, сталкивается с собственным двойником, и не только физическим - новый Миллер является также носителем памяти, характерных свойств, чувств и привязанностей "настоящего", вплоть до романтического влечения к ассистентке Марии. Да и кто из них настоящий - вопрос философский, морально-этический в большей степени, чем научно-технический, с точки зрения последней свежеизготовленный Миллер не хуже старого (обоих играет Григорий Гладий - примечательно, что именно он спустя десятилетия, после долгой паузы в кинокарьере, понадобился Константину Лопушанскому для "Гадких лебедей"!), тогда как по человеческим качествам "клон" получился совершенно бессовестным и потому весьма практичным.

Собеседником, конфидентом Миллера, простоватым, зато честным, невольно оказывается вызванный на место убийства фотограф следственной бригады по прозвищу Харон - кличку он получил как раз за то, что снимает трупы, но в контексте и она звучит символично. Убитый - собственно, Миллер, и убийца - тоже, хотя не сразу ясно, которая из его "версий" стреляла в двойника, но это и не главный вопрос: "Отступник" (вернее бы сказать - "ренегат", предатель идеалов, как разъясняет значение этого слова Миллер непосредственно в фильме) - не детектив, а притча, моралите, ну и отчасти, как водится в советской "научной фантастике", политическая сатира, не без фиги в кармане, но номинально направленная против западной лже-демократии.

При попытке вылететь за пределы страны профессора Миллера арестовывают в аэропорту по обвинению... в убийстве профессора Миллера, присвоении его личности и сокрытии собственной - ведь "двойник", или "оригинал", неважно, согласно официальным документам мертв и кремирован. Конечно, "недоразумение" быстро разрешается, ведь власть заинтересована в изобретении Миллера, и от генерала Дарона, правой руки Президента, поступает предложение, от которого Миллеру трудно отказаться - но Миллер, так или иначе расставшись с идеалами, ведет свою игру. Страна получает сразу пять "дублей" президента, каждый из которых реализует собственную политику, делает заявления и принимает решения, противоположные остальным. Генерал запрашивает чрезвычайные полномочия и принимается уничтожать одного за другим президентских "дублей" на вокзале, в театре, среди парка официальной президентской резиденции - как бы во избежание хаоса. Тем временем Миллер пытается пробиться к "дублирующей" установке, расположенной на острове, расстреливаемый генеральскими силами с вертолетов и из пушек.

Финал антиутопии подобающий: генерал или его "дубль" становится президентом, заменяя собственной персоной в единственном (пока что) экземпляре пятерых своих предшественников. А очередной Миллер женится на Марии, и новый президент присутствует на пышном бракосочетании в статусе почетного гостя. В толпе гостей мелькает и Харон со своей подружкой. За кадром "Каста Дива" Беллини и "Грустный вальс" Сибелиуса сменяется "Генделем и "Стабат Матер" Перголези.

Пустынная набережная с высокими бетонными лестницами и парапетами (интересно, где нашли такую фактуру?) служит эффектным фоном для рассуждений о природе человека; двойники, дискутируя по ходу прогулки, забредают в пустой театр и продолжают этико-философский спор среди фанерных декораций; но сам предмет разговора и уровень его, конечно, адаптирован к запросам целевой аудитории сборников НФ, телеспектаклей ЭФМ и "Вина из одуванчиков"; а цинично-фаталистический вывод - "Плевать - все равно жизни не хватит, за что ни возьмись, ни на что" - как ни хочется с ним согласиться, едва ли предполагался авторами в качестве вытекающей из произведения императивной формулы. Так что смотреть "Отступника" сегодня есть смысл только как не лучший (но и не худший - вспомнить "Комедию о Лисистрате"...) образчик творчества неровного, но самого, может быть, недооцененного из русскоязычных кинорежиссеров конца 20-начала 21-го века.
маски

на пустоши за квантовым вакуумом: "Человек-муравей и Оса" реж. Пейтон Рид

Первый "Человек-муравей", хоть кинокомиксы я в принципе плохо воспринимаю, мне показался как минимум непротивным, однако вне зависимости от того я не смог в свое время досмотреть фильм до конца:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3153809.html

Сиквел честно высидел от звонка до звонка два часа, но с трудом - а вроде то же самое, только меньше насекомых, а больше техники. Главный герой - неизменный Пол Радд, который, правда, не молодеет с годами. Что там с человеком-муравьем случилось прошлый раз в Германии, я ни тогда не увидел, ни сейчас не уяснил, но отбывает он домашний арест с браслетом на лодыжке под приглядом туповатого, по-азиатки занудливого инспектора Ву. Однако ж не судьба ему вести муравейную жизнь, развлекать живущую с бывшей женой и отчимом дочку карточными фокусами по выходным, валяться часами в ванной да лупить по ударной установке - в его голове объявляется "нечто".

Новый "Человек-муравей..." возвращает к предыстории первого, где расстались родители главной героини, персонажи Майкла Дугласа и Мишель Пфайфер: отправились на пару обезвреживать бомбу, жена уменьшилась и ушла безвозвратно в "квантовый мир", а муж остался один воспитывать дочку. Тридцать лет спустя женщина настолько адаптировалась и эволюционировала в микро-мире, что решила подать оттуда сигнал родным - "вселившись" в сознание их подельника, благо тот вынужден сидеть на месте, а те бегают от спецслужб, унося с собой в чемодане способную уменьшаться и увеличиваться лабораторию размером с небоскреб. Попутно беглый профессор Хэнк Пим с повзрослевшей дочкой Хоуп, рассчитывая на помощь бывшего сообщника (а он все-таки припрятал муравьиный спец-костюм, соврал, будто уничтожил его) ведут дела с прощелыгой-бизнесменом, намеренным их облапошить, и его двумя шестерками, но их на повороте подрезает загадочный "призрак" - воспитанная прежним соратником Пима по "Щиту" (его играет Лоренс Фишборн) дочь еще одного коллеги, страдающая "нестабильностью молекулярной структуры", проще сказать, разваливается девчонка на ходу, но вместе с тем и сквозь стены умеет проходить. Муравью-рецидивисту помогает недалекий, но ушлый латинос (Майкл Пенья), с которым они познакомились в КПЗ, и при нем двое подручных тоже.

Короче, персонажей - как в муравейнике или осином гнезде, кто кому дядя не разберешь, а они же еще и вечно друг за дружкой гоняются, увеличиваясь и уменьшаясь вместе с обмундированием, автомобилями и даже зданиями. При этом юмора в фильме явная нехватка, хохмы по большей части натужные и несмешные (основная ставка сделана на неожиданные увеличения-уменьшения, но за два часа они успевают прискучить сильно); зато перебор по части псевдонаучной лексики, "умными" словами герои так и сыплют, отчего все происходящее, без того несуразное, отдает какой-то непристойной глупостью.

Зрелищны в лучшем случае эпизоды догонялок на улицах Сан-Франциско, потому что пресловутый "квантовый мир", куда Пим отправляется за женой, пока "муравей" с "осой" охраняют портал для его возвращения от распадающейся на частицы супер-девушки, жадного предпринимателя с подручными и до кучи от инспектора Ву с агентами ФБР, выглядит как нарисованная дилетантом на персональном компьютере "огненная" аморфная абстракция, местами населенная медлительными ротожопыми "амебами" - это кадры с профессором Пимом, отправившимся искать жену по наводке, которую она озвучила через голову главного героя: на деле это выглядит, будто Майкл Дуглас и Пол Радд - супруги, они держатся за ручки, и Радд, то есть жена, назначает мужу место встречи в микромире - "на пустоши за квантовым вакуумом", типа как вакуум квантовый пройдешь, повороти направо, а там уж рукой подать!

Само собой, семья Пимов воссоединится, и проторчавшая тридцать лет среди частиц ученая женщина очень вовремя обрела дар исцелять молекулярную нестабильность наложением рук, так что бедной девушке-призраку тоже не придется больше страдать понапрасну. Ну а бизнесменам и федералам, наоборот, ничего другого не остается, как остаться в дураках. Герой "Кто боится Вирджинии Вулф?" Эдварда Олби опасался, что в будущем, если победят технократы-биотехнологи и возьмутся улучшать человеческую расу, все станут совершенными, но одинаковыми, исчезнет творчество, искусство, наука и миром овладеют муравьи - по "Марвеллу" выходит, что усовершенствования людей бояться не стоит, муравьи овладеют миром в любом случае.
маски

"Добряки" реж. Карен Шахназаров, 1979

Даже в последних своих фильмах Шахназаров, если брать творчество отдельно от остальных проявлений его публичной жизнедеятельности, показывает себя значительным и оригинальным мастером. Его профессиональному дебюту, а "Добряки" стали первой самостоятельной работой Шахназарова после выпуска из ВГИКа, мастерства, пожалуй, не хватает, но ценность их не в формальном совершенстве определенно: поразительно, но человек, сегодня способный в своих суждениях показаться либо безумным, либо (в лучшем случае) бессовестным, сорок лет назад, будучи сыном высокопоставленного партаппаратчика, прекрасно все видел, понимал и весьма смело, рискованно, откровенно о том высказывался.

Главный герой, точнее, анти-герой "Добряков" - аферист, шарлатан и ничтожество Гордей Кабачков: в актерской карьере Георгия Буркова немало было персонажей мелких, жалких, порченых, но, наверное, другого такого беспримесно омерзительного не найти. Одномерность, схематичность Кабачкова тоже несколько принижают достоинства фильма в целом - ну не Хлестаков, тем более не Бендер. Зато именно схематизм помогает четче проследить, как ну совершенно никчемное, ни на что не годное существо легко и быстро поднимается в статусе и социальном, и, что особенно любопытно, научном.

Гордей Кабачков - не хозяйственник, не общественник, он... искусствовед! Сотрудник, на минуточку, Института античной культуры! "Античный" антураж, с одной стороны, позволяет номинально абстрагироваться авторам от по-настоящему острых тем, с другой, придает возвышению Кабачкова какой-то совсем уж гротесково-фантасмагорический характер: где древние греки - и где Кабачков, а вот поди ты! В начале Кабачков, за которого весь ученый совет сообща переписал его беспомощную диссертацию, давит на жалость, поминает (врет) сиротское детство, упрашивает каждого из членов совета в отдельности проголосовать за него, мол, один голос "за" из девятнадцати ничего не изменит, но будет не так обидно - а в результате получает "за" единогласно! Затем, разменяв секретаршу (Валентина Теличкина) на директорскую дочку Ираиду Ярославну (молодая Татьяна Васильева), подбирается, тоже при попустительстве специалистов, к должности директора института, и когда тесть вынужден подать в отставку, занимает его место, сразу начиная диктовать профессорам, какие темы следует изучать и в каких аспектах.

В ролях ученых-"добряков" - Николай Волков, Владимир Зельдин и прочие "мэтры", и интересен здесь, собственно, не столько Кабачков, сколько сами "добряки". Их характеры тоже слабо индивидуализированы, но важно, что осмыслено само явление: подонка выносят наверх якобы приличные, достойные, добрые люди, своим благодушием, своей терпимостью к злу, слепотой, неспособностью, да и нежеланием противостоять гадам, мелким уродцам, невеждам. А Кабачкову без разницы, телеграф или Телемах - для специалистов-античников это лишь повод иронизировать... Про новоиспеченного кандидата наук они балагурят: "Теперь он не говорит "моя Геркулесова пята" - хоть в академики!" Не страшен, не опасен Кабачков как таковой - в действительности опасны вот эти "ученые", эти "мудрецы".

Леонида Зорина, автора сценария и лежащей в его основе пьесы - еще недавно можно было видеть на поклонах после театральных премьер, а Зорин наряду с Арбузовым остается (и дай бог здоровья Леониду Генриховичу) одним из немногих репертуарных русскоязычных драматургов советского периода, спектакли выходят все новые, но круг названий узок (в основном, конечно, берут "Варшавскую мелодию", недавно вспомнили про "Покровские ворота...), "Добряков" на сценах не увидишь, и про фильм-то дебютный шахназаровский сорокалетней давности мало кто знает, я вот только сейчас впервые посмотрел, случайно по телевизору застал. Между тем проблематика "Добряков" куда как актуальна, и даже если не уходить в аллегорические обобщения, а брать узко, конкретно - бьет не в бровь, а в глаз: взять хотя бы свежую историю с "историей", как Павел Уваров "защитил диссертацию" Владимира Мединского, когда вся "передовая общественность" зациклилась на Мединском и его бредовой писанине, а репутация "настоящих ученых", "приличных людей", "русских интеллигентов", чьими усилиями (уж одним ли благодушием ограничилось или "занесли" сколько-нибудь - неизвестно) жулик остался и при докторской степени, и, в конечном итоге, снова при должности, ничуть не пострадала!

Примечательно, что "хэппи-энд" с разоблачением шарлатана у Зорина и Шахназарова оборачивается не столько торжеством научной правды и человеческой справедливости, сколько очередным моральным конфузом вот этих самых "приличных людей", которые вынуждены, чтоб избавиться от Кабачкова, призвать на помощь его бывшего подельника, то есть опять-таки поклониться уголовнику. Но "Добряки" любопытны не только актуальностью сатиры, ролями выдающихся актеров и фактом дебюта Шахназарова в кино. Уже здесь соавтором-композитором для Карена Шахназарова становится Марк Минков, и главной музыкальной темой фильма служит мелодия, впоследствии известная как песня Аллы Пугачевой "Ты на свете есть!" К моменту съемок картины песни еще нет, а мотив будущего шлягера в "Добряках" варьируется бесконечно в самых разных формах и стилях - от джазового скерцо до вальса и даже танго!
маски

"Орбита 9" реж. Хатем Храиче, 2017

Фильм успели эксклюзивно прокатать в "35 мм" незадолго до пожара, но я его и там не посмотрел, не особо огорчаясь - а тут и телепоказ не заставил себя ждать, хотя запросто можно было обойтись и без "Орбиты 9". Героиня фильма Элена живет в капсуле, направляющейся к планете Селеста - одна, родители давно "сошли", чтоб зря не расходовать кислород и дочери хватило воздуха дотянуть до причала. Однажды в капсуле появляется инженер Алекс - его корабль пристыковался, чтоб исправить неполадки, и поскольку Элене еще много лет предстоит одиночное путешествие, она практически вынуждает Алекса провести с ней ночь. После чего Алекс возвращается и забирает Элену с собой, ведь на самом деле она никуда не летит, но сидит в модуле-имитаторе и ученые над ней ставят эксперимент, собирая данные для только еще предстоящих экспедиций.

С самого начала вызывает подозрение, что обстановка "космического корабля" уж больно смахивает на театральную декорацию или недорогой сериальный павильон - впрочем, "реальная жизнь" вне стен "капсулы" выглядит у создателей испано-колумбийской копродукции ненамного богаче. Алекс и Элена, конечно, друг друга полюбили с первого секса, но Элену волнуют обитатели оставшихся девяти модулей, такие же "подопытные крысы", как она - правда, не так сильно волнуют, чтоб ради них все бросить и побежать открывать другие "скиты". Кроме того, героиня выясняет, что она... клон. И опыты нужны, потому что запуски настоящих межпланетных кораблей постоянно терпят катастрофу, а жизнь на Земле становится из-за плохой экологии и перенаселенности все менее выносимой, население перевалило за 8 миллиардов и океаны переполнились кислотами: "А ты когда-нибудь плавал?-Да, когда мне было лет шесть или семь.. Но мне не понравилось".

В общем, космос, клоны, до кучи экология - и проблема моральной ответственности ученого-экспериментатора, а заодно и лав-стори, и по всем пунктам - незадача. Персонажи вроде симпатичные - но какие-то бесстрастные, она-то ладно, что взять с клонихи, но и парень ненамного энергичнее. Коль на то пошло, ученый-экспериментатор Уго, руководитель проекта, более одержим своей идеей, чем герои друг другом. Вместе с Кристин, своей шефиней, Уго, понятно, преследует Элену и Алекса, а те обретают приют у Алексова психотерапевта Сильвии, ну и ее подручные Уго пускают в расход, однако Сильвию почему-то не жаль, зря она что ли во время сеансов скрывалась за голограммой волчьей головы.

Еще хуже с биологическими "родителям" Элены - оказывается, все остальные девять подопытных клонов создавались на основе материала умерших, и только для одной девушки материал предоставили живые военные ученые. Поэтому когда "папа" собирается прибывшую в гости для знакомства с родителями девушку стреножить и сдать обратно в поликлинику для опытов, "мама" бьет "папу" по башке, освобождает "дочку" от пут и велит бежать поскорее.

Ну и неудивительно, что от такой "реальности" героине хочется поскорее затвориться обратно в капсуле, а не только потому, что ее эпидермис не выдерживает соприкосновение с атмосферой и солнечным светом, привыкший к искусственной атмосфере имитатора. Уго тоже доволен - Алекс и Элена уходят "в затвор", Элена ждет ребенка, и вопреки официальному запрету ученые смогут наблюдать, как в состоянии "полета" развивается плод, рождается и растет ребенок - при условии, поставленном Эленой, что ее чадо в скором будущем выйдет к людям и не повторит судьбу матери.

Поразительно, насколько честно при таком научном фанатизме повел себя Уго - в эпилоге из капсулы "орбиты 9" выходит на свет Божий подросшая девочка, дочка Алекса и Элены. Уго встречает ее уже старенький, седенький - стало быть, за прошедшие годы, а вернее, десятилетия, в настоящий космос, ни к какой спасительной Селесте, никто так и не улетел, восьмимиллиардное человечество по-прежнему сидит в своем говне и плещется в кислотах. Но и не помирает, зараза - значит, не все так плохо на грешной Земле-старушке. Спрашивается - на кой тогда все жертвы, за что погибли мухи, ради чего трудились ученые и коптились подопытные? Ради чистоты эксперимента?
маски

"Теория чудес", Systeme Castafiore, Франция, Грасс, реж. Карл Бискюи ("Гаврош")

Номинально спектакль сделан по мотивам старинных манускриптов - но то в теории. На практике же под "чудесами" здесь понимаются естественнонаучные, математические, астрономические, философские феномены, исследуемые сегодняшней наукой, перед которыми ограниченный человеческий разум в конечном счете пасует, предпочитая давать им иррациональные объяснения. В особенности разум детский - а пометка "10+" лишний раз стимулирует целевую аудиторию тащить в театр грудничков. Под пение стилизованных или адаптированных "средневековых" хоралов разыгрывается двенадцать сценок, живых "картинок", иллюстрирующих то или иное положение, озвученное виртуальной лекторшей на экране.

Система экранов и видеопроекций не просто добавляют объема театральному действу - по сути эти тени, слайды на заднике с воспроизведением, например, магриттовских пейзажей (парящий камень и т.п.) либо анимированных геометрических абстракций и составляют в основном визуальный "контент" представления, артисты же, перформеры-танцовщики, скорее дополняют его. Хотя нельзя не признать, и все в комплекте, и отдельные элементы постановки, от видео до пластики, ничуть не уступают аналогичного формата представлениям, которые привозят в Москву на солидные, "взрослые" театральные фестивали, отличаются изысканностью замысла и точностью исполнения, так что в плане внешней формы с "Теорией чудес" на определенном уровне все в порядке. Хуже с содержанием, коль скоро тайну мироздания, чудо существования авторы сводят отчасти к абсурдно-ироническим комментариям, отчасти к наукообразным истолкованиям посредством теории эволюции, теории больших чисел, теории множества миров и разных других "теорий", популярных в те или иные периоды истории, но ничего на самом деле человеку о назначении его жизни не объяснивших, поэтому и приходится иронически современным просвещенным европейцам по старинке толковать про "чудеса".

Возможно, маски, головные уборы, в некоторых сценках костюмы персонажей и правда навеяны древними изображениями с раритетных манускриптов - касается ли это рогатых оленей, молчаливых звезд, обитавших в воде, или обезьян, которые тоже до поры оставались молчаливыми, а потом вдруг взяли да и заговорили: одно из дюжины представленных в спектакле "чудес" посвящено возникновению языка, лектор предлагает удивиться, как "почти приматы" смогли освоить столь изощренный способ коммуникации. Хотел бы я, однако, взглянуть на средневековую рукопись, где рассказывается с иллюстрациями о том, что жизнь произошла из клетки, а человек от обезьяны, и заодно выяснить, что сделали с автором такой "теории" современники.
маски

"Три дня до весны" реж. Александр Касаткин ("Окно в Европу")

В лубочных агитках "военно-исторической" тематики, которые артельно клепают бездарные халтурщики на бюджетные деньги, попутно их разворовывая, тоже мало хорошего, но над ними можно хотя бы поржать, а потом сразу отмахнуться. "Три дня до весны" - куда более тяжелый случай, чем какие-нибудь "72 часа" Киры Ангелиной или "Единичка" Кирилла Белевича, это уже следующая степень бесстыдства умелых и небесталанных профессионалов (вплоть до Светланы Кармалиты, которая значится главным редактором в титрах). Как жанровая, приключенческая картина продукт весьма неплох: динамичный (до некоторой поспешности), красиво снятый, надо признать, увлекающий сюжетом и привлекающий персонажами фильм с неизменными для жанра условностями и нелепостями, не превышающими санитарных норм - ну чисто "голливуд"!

Нацисты, связанные международными обязательствами по использованию химического и бактериологического оружия, планируют уничтожить население блокадного Ленинграда, распространив вирус чумы, выпущенный из лаборатории городского института микробиологии посредством местных уголовников и спекулянтов, использованных диверсантами "втемную": Ленинград вымрет, а немцы ни при чем - хитро придумано, но слава Богу, на тот случай есть НКВД. Делом занимаются младший лейтенант госбезопасности Горелик (надо же кого-то из "хороших" убить по ходу, чтоб зрителю не сильно жалко было - еврей как раз сгодится) и прибывший из "центра" старший лейтенант Андреев (его играет привычный к шинелям с всевозможными нашивками Кирилл Плетнев) под руководством шефа гестапо НКВД майора Зимина (тоже привычный к подобным ролям Евгений Сидихин). Сперва доблестные сотрудники нападают на ложный след - принимают за инфекцию последствия переедания конфискованными продуктами у пары милиционеров. За консультацией Андреев обращается к одному из немногих оставшихся в Ленинграде инфекционистов - доктору Ольге Сергеевне Марицкой (Елена Лотова). Та сперва дает адекватное заключение, но пытаясь спасти милиционеров от трибунала, заявляет, что те действительно инфицированы. НКВДшный контрразведчик Холин, имея в виду, что до войны Марицкая работала в институте микробиологии, где его усилиями была выявлена и разгромлена прогерманская шпионская группа, арестовывает и Марицкую, пользуясь ее ложными показаниями против Андреева. Но Марицкая нужна для операции против чумной диверсии, и лейтенант Андреев, у которого очень кстати при бомбардировке Бадаевских складов погибла вся семья, берет симпатичную докторшу, дочку царского офицера, под свою опеку.

Самым сложным в деле оказывается проследить связь уголовников с диверсантами - понятно ведь, что про возможность пыток в НКВД слыхом не слыхали, а добровольно подонки признательных показаний давать не желают. Но не может быть сомнений - Андрееву и Марицкой, офицеру НКВД и потомственной дворянке, при содействии классово близких спекулянтов с черного рынка, вместе легко и быстро (у них три дня, с наступлением весны и потеплением чума начнет распространяться - снова в распоряжении гэбистов сакраментальные 72 часа!) удастся распутать дело, поймают диверсантов и предателей, определив их по наличию на плече следов от введения противочумной вакцины - резидентом Рейха окажется, чего следовало ожидать, директор института, назначенный после разгрома шпионской группировки и уже успевший дать на Марицкую показания. Однако сценаристы Аркадий Высоцкий и Александр Бородянский постарались под вывеской авантюрно-патриотической мелодрамы ненавязчиво напомнить про репрессии против интеллигенции, про ложные обвинения в измене, про "десять лет без права переписки" и т.п. Одновременно показывая, как вопреки "плохим" НКВД-шникам "хорошие" НКВД-шники спасают от нацистской чумы Святую Русь-матушку, а русские интеллигенты, дворяне и ученые, которые сами ходят под расстрелом, с ними сотрудничают, и помощью уголовников не брезгуют, тоже ведь русские люди - все для родины, все для народа!

Под конец задача соединить жанровые штампы с идеологической начинкой приобретает совершенные формы, когда Зимин дает Андрееву возможность вывезти Марицкую с собой из Ленинграда, вписав ее фамилию в спецпропуск, а заглянув к Марицкой домой за вещами, герои обнаруживают там поджидающего их Холина. Тот дает им пять минут, запуская метроном, но падает бомба, и часть дома, где находился в ожидании "плохой" НКВД-шник, сносит напрочь - через разрушенную стену открывается прекрасный вид на купол Исаакия с крестом, и слава Богу за то, что НКВД спасает мир. Вопросы, как стало возможным беспрепятственное уничтожение Бадаевских складов с запасами продовольствия, почему удалось замкнуть кольцо блокады вокруг Ленинграда, с чего и по чьей вине вообще началась война - остаются, как водятся, в стороне. А вопрос, зачем надо было с таким упорством защищать (фашистский, называя вещи своими именами) порядок, чума его возьми, при котором кого угодно в любом момент могут ни за что обвинить и уничтожить, подавно не встает.