Category: еда

маски

"Пеллеас и Мелизанда" К.Дебюсси, Мариинский театр в "Зарядье", реж.Анна Матисон, дир.Валерий Гергиев

Первый и последний раз целиком и живьем я видел и слышал "Пеллеаса и Мелизанду" в постановке Оливье Пи под управлением Марка Минковски на сцене МАМТа:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/905282.html

Партитуре, которая у Минковски безупречно звучала изысканной, стилизованной под старину музейной драгоценностью, Гергиев, чего следовало ожидать, придает мощи ну если не Вагнера (накануне у Юровского в "Золоте Рейна" кому-то мощи не хватало...), то Мусоргского, воспринимая символистские аллегории Метерлинка всерьез, как клубок трагических страстей и неразрешимых философских противоречий. Музыка такой подход, наверное, выдержала бы - даже при том, что певцы не без труда соответствуют оркестру хотя бы по силе вокала, начиная с исполнительницы заглавной партии - Айгуль Хисматуллина обладает не самым сильным, но небесперспективным, неплохим для камерного формата голосом, однако за гергиевским оркестром расслышать и ее удавалось через ноту. Ярко спела Женевьеву Елена Соммер, жаль партия - всего-ничего, в одном эпизоде только проявляется. С мужскими голосами еще хуже, чем с сопрано Хисматуллиной - едва пробиваются через оркестр, при том что на свой лад приличные, и баритон Гамид Абдуллов (Пеллеас), и бас Андрей Серов (Голо); другой бас Олег Сычев (Аркель) показался мне хиленьким, но, правда, и персонаж его на ладан дышит.

А уж постановка Анны Матисон - умри все живое. Спектакль Оливье Пи по статичности и декоративности запомнился как зрелище, приближенное к "инсталляции". Анна Матисон, наоборот, "рассказывает историю", у нее герои ходят, а некоторые (старый Аркель) даже ездят - на кресле-каталке; опускается из-под колосников на сцену с эстетской претензией "серебристый", живописно "изглоданный" остов корабля со сломанными мачтами и спутанными снастями, из носовой корабельной статуи льется (в колодец, очерченный сломанным штурвалом?!) вода "чудотворного" источника; а правую часть площадки занимает скупая функциональная меблировка - "псевдоготический" столовый гарнитур, соответствующим порядком сервированный, так что даже красное вино из современной типовой "магазинной" бутылки Голо разливает в "серебряный", "старинный" кубок (художником числится Марсель Калмагамбетов - неизменно в соавторстве с Анной Матисон, специалисткой широкого профиля)!

Ну и конечно, тряпки - наше все: хочешь паруса, а хочешь простыни, и за волосы сойдут, и за волны, и за саван, и за нечто условно-метафорическое (Матисон же и художником по костюмам названа в выходных данных). Зрелище настолько унылое, что певцы в главных партиях, не растратив энергию на протяжении трех с половиной часов спектакля, во время поклонов изобразили шутя "драку" - жаль, что ближе к полуночи мало кто оценил их актерскую импровизацию. Оживляет мероприятие, во-первых, мальчик Иньольд - тут Анна Матисон, как и у Оливье Пи, не позволяет юному артисту (в программке не указанному, но объявленному по радио в антракте Сашей Павловым - надеюсь, я верно расслышал) лениться и отдыхать, поет он всего в двух эпизодах (партия при этом немаленькая! ребенка не обижу, но откровенно говоря, вокально ее все равно что не было в спектакле...), а присутствует на сцене постоянно, порой спускаясь и в партер, оттуда тоже поет; там еще один подсадной артист ради единственной реплики сидит... - налицо режиссура, чо...

Бросается в глаза кордебалет девушек с утюгами, разглаживающими очередную тряпку (хореограф Сергей Землянский), словно длинными волосами героини занимаясь - а утюжки "паровозиком" на сцену все тот же Иньольд вывозит, играючи... В остальном действо убийственно занудное - зацепиться не за что... - и при этом не отличающееся изяществом минимализма. Того, что сегодня принято называть оперной режиссурой, в "Пеллеасе и Мелизанде" Мариинского театра нет как факта - вообще Анна Матисон с ее способностями устраиваться по жизни могла бы свернуть горы на поприще продюсерском или даже чиновническом, но не готова отказаться от творческих, сценарно-режиссерских амбиций, а результат вот таков.
маски

и маленьким литератором приятно быть: "Чайка" А.Чехова в "Мастерской Фоменко", реж. Кирилл Пирогов

Плавать на моей памяти Нины "Чайки" Заречные много плавали, и в бассейнах, и в аквариумах, и разве только не в настоящему пруду; а вот летать не припомню чтоб летали - Заречная-Мария Большова в спектакле Кирилла Пирогова буквально взмывает над сценой и над трибунами, где разместилась компания Аркадиной, и "работники" ее на тросах раскачивают от кулисы к кулисе, пока она произносит свой монолог (здесь и далее, случайно или нет, воспроизводя порой фирменные кутеповские интонации с придыханием). Насколько талантлива пьеса Треплева, хороша ли Заречная как актриса - вопрос, на который постановка Пирогова дает еще менее однозначные, чем обычно получаешь, ответы, потому что трудно, для начала, понять, что в образах идет от режиссерского решения, а что от актерской натуры, самостоятельной работы, умений и опыта.

Треплева играет Рифат Аляутдинов, студент Евгения Каменьковича, 4-курсник, то есть выпускник, но уровень его даже "дипломным" можно пока охарактеризовать в лучшем случае авансом... Однако, может режиссер Пирогов таким Треплева и видит - "капризным самолюбивым мальчиком", ведь и у Чехова так написано, правда, это слова Аркадиной, сказанные о сыне в запальчивости, и стоит ли их принимать как руководство к действию, мягко говоря, тоже проблема. В роли Аркадиной - одна из "основоположниц" театра, Галина Тюнина, и для такого статуса ее Аркадина еще не слишком "примадонной" вышла, хотя и гневается, и жалуется будто "декламирует", нараспев, по-"актерски". Впрочем, актерствуют тут все женщины - и Полина Андреевна-Наталия Курдюбова, и особенно Маша-Серафима Огарева, резкими эксцентричными движениями, да еще в модерновой шляпке, напоминающая героиню немого кино, этакую "рабу любви".

А мужчины все "литераторствуют", к чему опять автор создает предпосылки. И не только у Сорина, который мечтал сделаться литератором, хотя бы маленьким (тоже, говорит, приятно), и не сделался - Петр Николаевич у Андрея Казакова выходит каким-то уж совсем благонамеренным, вальяжным, в пышной накладной бороде почти сусальным дядюшкой. Не только Медведенко - Анатолий Анциферов, допустим, не подчеркивает "интеллектуальные" претензии сельского учителя, они проявляются по тексту сами собой. Но и Шамраев, возомнивший себя театральным критиком (олег Нирян, кстати, не превращает управляющего в карикатурного злодея, тотального, разливающегося по спектаклю благодушия, хватает на него также). И, несомненно, Дорн, которому в исполнении Никиты Тюнина напыщенности хватило бы на писателя и на лицедея одновременно. Про Треплева с Тригориным особый разговор, про последнего тем паче, что это редкая за последние годы театральная премьера Евгения Цыганова.

Коротко стриженый Цыганов при первом выходе не сразу узнается, да и впоследствии не педалирует свои характерными, многим (ну женщинам прежде всего, естественно) полюбившиеся черты, наоборот, кажется мало что сдержанным - скованным. И если Карандышев из "Бесприданницы", поставленной еще самим основателем "Мастерской Фоменко", Цыгановым - конечно, и режиссером тоже - "усложнялся" по отношению к сложившимся в связи с этим персонажем стереотипам, становился мыслящим, рефлексирующим, страдающими -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/1062178.html

- то Тригорин, наоборот, "упрощается", оказывается "вялым, рыхлым", каким себя и характеризует прямым текстом (но опять же - в разговоре с Аркадиной, где стремится добиться от нее определенных уступок, к чему надо отнестись критично), где-то безобидно-комичным, где-то трогательно-нелепым, но в самом деле, "неужели это может нравиться женщине?", вслед за ним приходится недоумевать.

Трудно без недоумения смотреть и на декорацию Николая Симонова, который обнес площадку щелястым забором и из таких же кривоватых досок построил садовый театр для Треплева, который затем, прирастая архитектурными деталями, служит персонажам усадебным домом. Герои раскачиваются на качелях и катают шары, переставляя крокетные воротца во 2-м чеховском акте (пока Нина и Тригорин ведут откровенный, интимный разговор, слуги между ними снуют, прибирают остатки "пикника"...), а в 4-м подготовлен сценографический спец-сюрприз от художника - домик оборачивается "раскладушкой", декорация выдвигается к авансцене, и с чердака развевается над зрительскими головами несомое вентилятором полотнище - потом все обратно складывается, задвигается, и до финала можно гадать, что это было, но явно нечто глубоко символическое.

Вообще постановке легко попенять на очевидные признаки режиссерской малоопытности, невнятность концепции и элементарные ошибки в построении мизансцен, освоении пространства (тут доходит до совсем смешного, когда Аркадина окольным "коридором" идет проведать заснувшего брата, а оттуда через две - ! - невидимые стены спокойным голосом сообщает гостям: "Спит!"), использовании музыкального оформления (а помимо фонограммы в спектакле не обходится, это уж подайте, без музицирования: из патефона раздаются песенки немецкого кабаре, пьеса Треплева оформлена аккордеонным солом и Треплев собственноручно добавляет перкуссионных красок, а Маша редко расстается с заводной музыкальной игрушкой-шкатулкой... - все это избыточно и далеко не всегда уместно).

Стоит отметить и любопытные детали - например, как работник Яков допивает за господами шампанское, опережая тезку-буфетчика из "Вишневого сада"; а пресловутый "рубль на троих" Аркадина, взяв его у Тригорина, отдает слугам, коих перед ней в ряд стоит четверо! Или попросту забавные, курьезные моменты - на них богат финальный акт, когда, помимо всего прочего, Нина заявляется к Треплеву в эротичном черном полупрозрачном наряде словно не с постоялого двора, а из отеля "Фламинго", и их с Треплевым (за два прошедших по сюжету года ничуть не утратившего прежней инфантильности в поведении, а лишь чуток пригладившего вихры) диалог смахивает на "совращение ученика репетиторшей" (Нина-то как раз опыта за пару лет скитаний набралась видно... в третьем классе с мужиками) - и как во всех остальных случаях, осмысленность, осознанность таких ассоциаций под вопросом. Хотя для Кирилла Пирогова, оглядываясь на "Испанцев в Дании" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3638361.html

- "Чайка", как ни крути, прогресс. Другое дело, что замах наверняка предполагал нечто "программное", "установочное", все-таки - "Чайка", все-таки - Чехов (еще и в контексте того, что из репертуара "Мастерской Фоменко" ушли "Три сестры"...), и в качестве режиссера Кирилл Пирогов, похоже, не собирается довольствоваться экспериментами с учащейся молодежью, а привлекает главных "звезд". С материалом оперирует, при всем пиетете, не без вольностей, заимствуя принципы из режиссерского обихода отца-основателя Мастерской: "взять всех к себе невозможно..."-"ну почему же", невзначай, впроброс отвечает Полине Андреевне, проговаривается Дорн; "вот вижу облако, похожее на..."-"рояль?", подсказывает замешкавшемуся Тригорину Нина; "богомольные они такие были"-"старушки", мимоходом добавляет к реплике сына Аркадина, подразумевая, что она-то уж никак не "старушка"; и Тригорин в 4-м акте входит со стихами из пушкинской "Русалки" - "я узнаю окрестные предметы, вот мельница!..", прямо перекликающиеся с текстом "Чайки" (ну то есть у Чехова заложена реминисценция к Пушкину и даже дан непосредственный отсыл к "первоисточнику" репликой Треплева "в "Русалке" Мельник говорит, что он ворон, так и она в письмах повторяла, что она чайка..."), а Пирогов цепляясь за литературную деталь, развивая, разворачивая ее - насколько это необходимо, оправданно... тоже отдельный разговор - по крайней мере демонстрирует (не сказать выпячивает) режиссерские претензии. Но итоге и "звезды", и молодые, и вот, как Рифат Аляутдинов, студенты на выпуске с трудом сосуществуют в ансамбле, не находя, похоже, общей цели - я ее, признаюсь, тоже не разглядел.
маски

с неба падали старушки: "Птифуры", театр "Кукольный формат", СПб, реж. Анна Викторова

Тот случай, когда спектакль всем "нравится", и мне трудно этой общей инерции сопротивляться. Хотя я плохо переношу интерактив - но здесь и он уместен, не раздражает. Зато отбор литературного материала моим скромным запросам соответствует вполне: Лир, Хармс, Маршак, Григорьев - я люблю абсурдные детские стишки, в частности, лимерики, а уж "Старушка пошла продавать молоко" - вообще из числа моих наиболее употребимых источников цитирования ("погода была в это время свежа, старушка проснулась, от стужи дрожа"; "пойду я домой, если я это я, меня не укусит собака моя" и т.д.).

Линейного сюжета в спектакле нет, и нет сквозного персонажа - действие строится по принципу дивертисмента, но героини всех "новелл", более или менее развернутых - старушки; почти всех, точнее, потому что в некоторых случаях старички. При этом несмотря на некоторую, казалось бы, эклектичность композиции, разные ее элементы связаны не только напрямую тематически, но и хронологически, и эстетически: Эдвард Лир был одним из любимых поэтов, источников вдохновения Даниила Хармса, которого опекал Самуил Маршак, а Олег Григорьев и Генрих Сапгир в детской линии своего творчества явно оглядывались и на Маршака, и особенно на Хармса; со своей стороны Маша Рупасова, автор стихотворения "Старушкопад" ("с неба падали старушки), охватывающего как бы "рамкой" все остальные тексты, продолжает ту же традицию "лирики абсурда", а конкретно к Хармсу с его вываливающимися старухами, скажем, дает недвусмысленные аллюзии. Наконец, еще одной "рамкой", музыкальной, спектаклю служит тот самый вальсок - я с первых тактов сделал "боевую стойку" - который использует Кама Гинкас для оформлении спектакля "По дороге в...", и именно под него у Гинкаса кружатся "актеры погорелого театра", изображающие убитых Раскольниковым старушек с топорами в головах! Все это, помимо прочего, создает не просто целостный, но еще и эндемично "петербургский" ассоциативный план.

Наиболее подробный и на удивление сложносочиненный сюжет - про маршаковскую старушку, которая пошла продавать молоко: идти ей приходится - как и положено в рифму - далеко, стол, по которому шествует куколка бабульки, крутится и, кажется, никогда не остановится. Затем старушка, раздобыв ящик вместо прилавка, садиться на Владимирской площади торговать молоком вместе с двум товарками, такими же "нелегалками". Тут и начинается интерактивный аттракцион, переходящий в аукцион - незадорого идут свекла, варенье, семена укропа... Все это время события комментируют, попутно управляя планшетными куклами вручную, пара артистов, заодно и между собой переговариваясь - но эти аниматорские приколы на мой вкус простоваты. А вот когда на дороге уставшая старушка ложится отдохнуть и "снится чудный сон старушке", повторяющий события из сна пушкинской Татьяны с сугробом-медведем (действие со столика на это время переносится за ширму и планшетные куклы уступают место театру теней) - это и неожиданно, и остроумно, и просто сделано "красиво". Пресловутая собачка Тобик, между тем, вовсе не собирается рвать неузнанную хозяйку на куски согласно первоисточнику, а ведет себя в итоге дружелюбно и заканчивается история с молоком (которое, впрочем, продать пришлось по дешевке, оба ведра...) хорошо.

Другие микросюжеты лаконичнее и проще по "составу", есть совсем куцые или едва намеченные - так, одна из упавших с неба старушек (весь спектакль провисела на веревочке), бабка в вязаной шапке, только и талдычит "не отдадим мавзолей". Другая преподает основы классического танца... лягушонку. Третья - тоже старая большевичка, кстати, оказалась! - забыв дома ключик и не сумев добудиться внучека, - вламывается в собственную квартиру кавалерийской атакой, в буденовке и с шашкой наголо под "Полюшко-поле" (еще один в теневой технике построенный эпизод). Четвертая ночами вырезает (вырезывает правильно говорить, учили нас когда-то) из бумаги персонажей сказки про Маугли, пересматривая по ночам к ужасу соседки на полной громкости любимый мультфильм и вслед за его героем выкрикивая "Я человек!" Кроме того, прямо из зала на сцену выходит не кукольная, а обычная, настоящая старушка в шляпке с вуалеткой, чтоб рассказать свою историю - тоже, впрочем, стихотворную: актрису заранее можно выделить из публики по несколько более среднего экстравагантному наряду (хотя иногда "старушки" и не только старушки в таком виде ходят по театрам, что куда там актрисам!), но ведет она себя, придирчиво выбирает место на приставных стульях, требует, чтоб ее посадили поудобнее, повиднее - прям как настоящая театральная бабка.

Беззаконная торговка с Владимирской площади Мария Евсеевна (мне же не послышалось?!) жалуется, что далеко ехать до точки из Гатчинского района. А крошечный до полной невидимости Виталий Егорович будет случайно проглочен (на вдохе) опять-таки Тобиком, но к поклонам выйдет на свободу обратно. Какие-то моменты удаются артистам настолько, что даже я засмеялся, что редко случается. Какие-то чересчур сентиментальны, к тому же не без морализаторства (про свое отношение к бабкам "старушкам" я уже стараюсь не вспоминать... тем более что сам такой). Но стихотворный репертуар все-таки радует, куклы изумительные, артисты самоироничны и держат ритм, вообще "Кукольный формат" из мне известных театров данного профиля - номер один.
маски

"Деликатес" М.Соловьева, молодежный театр "Les Partisans", реж. Павел Зорин

А "уебище ты лапидарное!" - это устойчивое афористическое выражение, которое просто раньше мимо меня проходило, или все-таки окказиональный, может региональный, фразеологизм? В любом случае беру на вооружение и люблю узнавать что-то новое, ну вот хотя бы на таком уровне. В остальном партизанский "Деликатес" из "Ижевска", хотя и повеселил отчасти, нового лично мне предложил мало - о том, что среди людоедов, зоофилов и дегенератов с рождения живу и сам недалеко ушел, я знаю без новостей с юга Удмуртии, где никогда не бывал, но почему-то все послужившие материалом для пьесы Миши Соловьева реальные истории кажутся знакомыми, хорошо и давно известными.

Собственно, в "Деликатесе" (подзаголовок: "Удмуртская история преступлений") самое любопытное - именно пьеса, и даже не сама по себе, а как образчик т.н. "удмуртской школы драматургии", которая значительно менее известна и не столь много лет гремит, как т.н. "уральская", от корня Коляды произрастающая. До сих пор, сдается мне, я лишь однажды с драматургией "удмуртской школы" сталкивался, благодаря спектаклю Ксении Зориной по пьесе мэтра означенного направления Валерия Шергина "Колбаса":

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2804156.html

Насколько я могу судить по этим двум, может быть, не самым характерным, недостаточно репрезентативным примерам, в "удмуртской" по сравнению с "уральской" гораздо меньше "соплей" и еще больше "жести" - первое однозначно приятнее, второе не столь принципиально, в целом получается повеселее и здраво-, трезвомыслия чуть больше, но по сути примерно так на так выходит.

Название "Деликатес" номинально объясняется тем, что в одной из историй - самой лапидарной, а есть и развернутые - некий внесценический персонаж заставил соседку, заподозрив, будто она съела принадлежащую ему крабовую палочку, встать на колени и просить прощения, а затем ночью, посчитав, что мало ее наказал, вышиб дверь к ней в комнату, набросился с ножом и изнасиловал - но это не самый жесткий и тем более не самый увлекательный из составивших пьесу сюжетов. Которые к тому же разными линиями, но сквозными персонажами зачастую переплетаются, благо связаны общим местом действия - и это не Фарго, это Зуевы ключи, республика Удмуртия, РФ (а далее, если угодно, везде).

Предполагается, вероятно, что зритель в тупик встанет перед дилеммой, какова должна быть "правильная", "адекватная" реакция на услышанное (показывать-то ничего не показывают наглядно, разве что стилизованные фоторожи "личных дел"): хихикать и забавляться следует - или же ужасаться и негодовать, ну примерно как на богомоловской "Славе", когда просвещенная публика неуверенно смеется либо осторожно возмущается в ответ на официозно-сталинский пафос пьесы (тоже между прочим ведь стихотворной!) 1935 года. Но то, что у Богомолова попадает в цель, тут пролетает мимо - и не в силу даже каких-то сугубо театральных недостатков "Деликатеса", хотя в пьесе масса безусловно смешных, несмотря на жуткие - впрочем, довольно "деликатно" поданные" - криминально-физиологического плана подробности, моментов.

При этом пьеса совсем не "документальная", не "вербатим", скорее наоборот - поэтический эпос, иногда буквально стихотворный, иногда и зарифмованный даже. Персонажи общаются с виртуальным роботом-следователем, но переходят то на рэп-баттл, то на формат телевикторины, во многих случаях происходящее напоминает камеди клаб или КВН, только со слегка расширенным по отношению к дозволенным медиа рамками словарным запасом участников. Молодые симпатичные артисты изображают выродков-нелюдей, с одной стороны, отстраненно, иногда отгородившись полупрозрачным экраном (заодно служит и для видеопроекций, и для титров, и для компьютерной анимации), иногда выходя к импровизированной "авансцене", считай "на эстраду", но неизменно нарядившись в типовые зимние-белые маскировочные комбинезоны, закрывшись капюшонами; с другой, ярко, театрально "проигрывая" те или иные ситуации мимикой, пластикой, а в первую очередь интонацией.

То есть "Деликатес", в общем, прям-таки "драматический театр", не какой-нибудь унылый "постдрам" с его дежурной "ноль-позицией", хотя минимализм оформления, мизансценирования, в сочетании с все-таки реальными событиями и справочными сведениями о прототипах задает вполне определенный угол зрения на изложенные события, на представленные типажи - это не "фантастические твари и где они обитают", но "физическая реальность, данная нам в ощущениях". Правда, "ощущений" как раз нет и, сдается, они в меню "Деликатеса" (других постановок театра я не видел, хотя каждый приезд в Москву меня приглашали посмотреть, лишь теперь впервые собрался) не входят - ни переживания, ни тем более "сочувствия", пресловутой "любви людей", никакой такой провинциально-интеллигентской псевдогуманистической высокомерной фальши по отношению к "народу" как к "забитой темной массе", но "невиновной в своем скотском состоянии", остающейся (веками в представлении народолюбивых интеллигентов) жертвой "социальных условий", а пуще того "кровавого (царского, советского, ельцинского, путинского) режима".

Скорее тут присутствует попытка рационально постичь иррациональное, вернее, демонстрация фатальной несостоятельности подобных попыток, указание, напоминание, что загадки, тайны в духе "умомроссиюнепонять" тут нет, что перед нами обыкновенные звери и только-то.

Кстати, далеко не поголовно персонажи пьесы потомственные преступники или придорожные проститутки с подросткового возраста - и образованные, в вузах обучавшиеся попадаются. В связи с чем особенно подкупает "Деликатес" появлением в финале молодого - тридцати еще не стукнуло - местного следователя, с высшим юридическим образованием, с университетским красным дипломом, не имеющего ни единого взыскания - компьютерный робот развиртуализировался (драматург Миша Соловьев и сам оперативник-розыскник, образ, значит, в чем-то автобиографический) - и его монологом, а вернее, репликой (такой же ненавязчивой, как и рассказы "обвиняемых" или "свидетелей" о ебле лошадей, отъеденном у сожительницы ухе, убитом на улице за сигарету парне, собачатине в качестве средства для потенции): мол, хотел на концерт пойти - а подвернулось дело с трупом, мечтал раскрывать заказные убийства и финансовые хищения, а возиться с суицидами (или, из предыдущих "показаний" выходит, просто с заявлениями, с вызовами, сделанными по пьяни и от скуки).

Кусок бабьего уха должно быть и правда деликатес похлеще крабовой палочки - мировой закусон! - однако поэтическая кода с перечислением, чем убил один собутыльник другого в Хабаровске, Калининграде, Чите и т.д. (чем только не убил! ну разве что крабовые палочки не годятся, а так в ходит идет все, от бутылки и табурета до куска стены и материи инопланетного происхождения) все равно не выводит ни пьесу, ни спектакль в плоскость фантасмагории или, наоборот, осязаемой, заставляющей содрогнуться "правды жизни", потому что фантастического, невероятного, запредельного, ну или хотя бы просто свежего, неожиданного в изложенных фактах ничего нет, а на нет и суда нет, "правда жизни" она и без театра постоянно перед глазами, на виду.
маски

"Проклятый хомус" реж. Петр "Хики" Стручков ("Дух огня")

Якутский фильм ужасов - совершенно особое явление даже по отношению к бессмысленному и беспощадному новорусскому ужастику, фанатом коего я на протяжении многих лет являюсь, стараясь пропагандировать творчество Олега Асадуллина, Святослава Подгаевского и других мастеров жанра, доступное по крайней мере на дециметровых телеканалах или посредством интернета, тогда как с ужасами Якутии только на фестивалях сталкиваюсь, зато второй год подряд. Прошлогодний "Черный демон" при этом был настолько диким, что местами казался даже забавным:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3758492.html

"Проклятый хумус" обещает по аннотации примерно то же, но полный метр, до которого 24-летний режиссер раздул свою же короткометражку, да еще в незавершенной версии - зрелище довольно-таки унылое... По большей части напоминает якутские фильмы противоположного рода - медитативно-лирические с легким налетом социальной проблематики и любованием красотами сибирской природы, а все-таки сюжет "Проклятого хумуса" строится на мотивах мистических.

Главная героиня Сардаана приезжает работать на село учительницей, знакомится с местным парнем и в краеведческом музее, которым заведует его отец, среди витрин памяти ветеранов ВОВ и предметов быта 17-18 вв. случайно обнаруживает и подносит к губам народный музыкальный инструмент хомус, после чего мучается кошмарами. Вскоре после посещения музея раздается звонок - сестра Сардааны, с которой та давно не виделась, погибла в аварии, осиротела 12-летняя племянница, которую учительница должна взять к себе хотя б на время. Девочка странная, то заторможенная, то агрессивная, в пирогах червяков отковыривает, а помимо нее у Сардааны мелькают тени за окном и где-то поблизости бродит монстр из соломы.

Ох, не зря отец парня запрещал ему доставать хомус из сундука - инструмент ведь, выясняется, непростой: иностранная экспедиция извлекла его из захоронения священного человека-птицы, чей культ распространен на острове Пасхи, ну и типа в Якутии тоже заодно. Запоздало музейщик, не боясь нанести урон госфондам, отрубает зубилом язычок у ценного уникального артефакта - впрочем, все, с учительницей случившееся, ей приснилось лишь. Режиссер, как это довольно распространено у производителей якутских ужасов, снимал кино в родной деревне, в родительском доме, используя дедову мебель как бутафорию, оттого антураж бедняцкого поселения выглядит более-менее достоверно, чего нельзя сказать о зловещих призраках: компьютерные спецэффекты к фестивальному показу доделать не успели, а ходячим соломенным чучелом в клювастой маске и пирогом с червяками нынче мало кого удивишь.
маски

"Капернаум" реж. Надин Лабаки

В своем роде, в плане художественного воплощения поставленных идеологических задач "Капернаум" превосходит русскоязычную "Айку" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3965179.html

- здесь, у Надин Лабаки, не в пример фильму Сергея Дворцевого, даже юмору нашлось место. При том что жизнь главного героя, казалось бы, столь же, как у киргизской мигрантки в Москве, беспросветна. 12-летний Зейн подал в суд на родителей - за то, что родили. Из зала суда - почти что Страшного - история пересказывается в ретроспекции с максимальной "достоверностью" вплоть до того, что Зейн по утрам нюхает менструальную кровь спящей с ним бок о бок младшей сестры Сахар: ну правдивее некуда уже! Зейн очень Сахар любит, но у отца с матерью выводок такой, что кроме воды с сахаром Зейна с Сахар и остальных кормить нечем. По фальшивому рецепту получает Зейн и бодяжит таблетки, подворовывает - но в зале суда упоминается, что за решетку в свои 12 лет герой попал отнюдь не за воровство, а за поножовщину.

11-летюю Сахар от бедности родители продали соседу-домовладельцу в жены, отчаянный Зейн сбежал из дома, прибился к нелегалке из Эфиопии - Рахиль тоже успела родить младенца Йонаса и прячет его, живет под чужим именем с документами погибшей женщины и каждый день для сходство с фото на купленном удостоверении личности подрисовывает на лице родинку, пока ее не загребут; и Зейн, заботившийся некоторое время о Йонасе, соглашается отдать его торговцу детьми взамен на обещание вывезти его в Швецию под видом сирийского беженца (а вот подобранный кастинг-директором на улице исполнитель главной роли вроде и правда из Сирии!). Для чего нужны документы, и вернувшись за ними домой - хотя никаких метрик у Зейна, его братьев и сестер не было отродясь - узнает, что забеременевшая Сахар умерла на пороге клиники, куда ее без бумаг отказались принимать.

"Вы не вправе меня судить, я сама себе судья!" - заявляет на процессе сквозь слезы, но пафосно и твердо, мать Зейна, в очередной раз, что характерно, беременная. И несомненно, что, во-первых, иск Зейна к родителям - провокационный формальный (и сильно надуманный) прием, позволяющий обвинить систему, где малыши голодают, девочек продают мужчинам, детей отправляют то ли на усыновление, то ли в рабство, а глядишь и на органы, и все живут в антисанитарных трущобах, скитаются, мучаются; причем систему не ливанскую - а действие происходит в Бейруте - но, подразумевается подспудно, и все же недвусмысленно - глобальную (равнодушные чиновники гуманитарных миссий, смехотворные активисты-протестанты с гитарными молитвами, проповедующие по спецприемникам перед мигрантами - представителей запада в фильме считай нет, но их появления мельком лишний раз подчеркивает, откуда исходит все зло мира). Во-вторых, по такой логике выходит, что иск Зейн должен адресовать не папе с мамой, но Аллаху - однако создатели подобных киношедевров обладают развитой чуйкой и мечтают о западных кинопремиях, а не о ноже в живот от земляков.

Гордый, подачек не берет - разве что сам попросит... - Зейн запросто очаровывает сытых благополучных потребителей прогрессивного кина. Но и кроме главного героя все, что надо для международного успеха, есть в "Капернауме" - голодающий младенец, бесприютная женщина, черствые и бестолковые представители "гуманитарных миссий", даже милый старик-армянин, заманивающий на аттракционы в костюме человека-таракана - его Рахиль подрядила, чтоб изобразил для миграционной службы ее нового поручителя (от прежней "мадамы" она сбежала, забеременев), но маразматик с элементарной задачей не справился. Забавно, но неудивительно: для благодарных потребителей подобного зрелищного товара (весьма качественного в своем роде, стоит признать - страдания жителей "третьего мира" разбодяжены с отменным знанием рецептуры) название для пропагандистского телешоу "Толстой. Воскресенье" - пробитое дно вкуса и приличий; а библейский "Капернаум" для истории про злоключения 12-летнего араба - в самый раз!

Два часа нагромождая на экране помойку, живописуя нищету и страдания, к финальным титрам авторы включают дежурный "свет в конце тоннеля": торговцев детьми разоблачают, так и не депортированная Рахиль воссоединяется с вызволенным из лап аферистов Йонасом, а Зейн фотографируется на паспорт - улыбочка! Наверное, в Швецию поедет теперь - где, согласно представлениям юного энтузиаста, "хоть с балкона писай - никто тебе слова не скажет". Ну если шведов устраивает, что арабы на них будут с балкона писать - так и хрен с ними, с шведами. Однако проблема единственным в своем роде Зейном ведь не ограничивается - благо, как мудро и терпеливо замечает его мать, Аллах если что отнимает, так сразу и взамен другое дает: Сахар умерла - а новый братик и сестричка на подходе: отворяй ворота, Европа! "Пусть перестанут рожать детей!" - до этого на протяжении всего фильма требует Зейн, но почему-то никто из персонажей, а зрителей (особенно целевой, фестивально-киноманской аудитории) и подавно, не готов воспринять этот призыв буквально. Между тем, говоря прямо, честно, без лицемерия и всхлипов - лучше бы малолетнему неумойке-отморозку с ножиком и в самом деле на свет не родиться... Впрочем - про кого с уверенностью можно сказать обратное?
маски

молоко плюс

Хорошая презентация - после которой даже некурящие выходят покурить! Реалити-шоу "Супершеф" представлял телеканал "Че". Примечательно, что заведение в Подольске, серию о котором нам показали в рамках презентации, называется KOROVA BAR, в связи с чем я не мог не спросить, подают ли там фирменный коктейль "молоко плюс" с секретным ингредиентом - шеф вопроса не понял, зато коктейлей (правда, не молочных и без "добавок) нам позднее досталось вволю! Благодаря чему я еще по некоторым пунктам чуть было впервые за много лет не оскоромился.




маски

"Ревю Чаплина": "Собачья жизнь", 1918; "На плечо!", 1918; "Пилигрим", 1923, реж. Чарльз Чаплин

Уже в 1950-е годы собранный самим Чаплиным альманах из ранних (но не таких уж, не самых ранних на самом деле) короткометражек - три фильма, с разных сторон показывающие один и тот же, характерный для Чаплина 1910-30-х годов, образ пресловутого "маленького бродяги".

В "Собачьей жизни" это буквально "бродяга", ночующий под забором до тех пор, пока пригретый им щенок не раскопает спрятанный там бумажник. Естественно, герой, разжившись деньгами, пытается жить на широкую ногу, приглашает девушку, тоже, само собой, бедную (и как любил Чаплин по жизни, юную...) в ресторан - но безуспешно, потому как покоя герою не дают два комично-зловещих бугая, на бумажник претендующих. Незамысловатая драматургия расцвечена такого же рода характерными для комедий немого кино примочками с участием опять-таки песика - персонаж Чаплина то в качестве подушки его использует, то старается спрятать в штаны: ну может сто лет назад это и казалось смешным, сегодня его за жестокое обращение с животными засудили бы еще скорее, чем за растление малолетних.

"На плечо!" вещь уже более "идейная": с одной стороны - антимилитаристский памфлет, живописующий похождения все того же нелепого чаплинского персонажа по фронтам и окопам мировой (первой, конечно) войны; с другой - при всем пацифистском пафосе здесь направленность у Чаплина (не в пример более поздним, зрелым вещам "прогрессивного", "левого" кинематографиста) еще вполне патриотическая - противники с германо-австрийской стороны показаны гротесково-комичными чудищами, какие-то фрики в остроконечных шлемах. Впрочем, солдатский быт и в родной армии весьма непригляден - развернутый эпизод, где герою Чаплина с сослуживцами приходится спать буквально в воде по горло, и надо признать, он даже сейчас смотрится остроумно; как и простенькая, но смешная фишка - попытка героя в тылу врага замаскироваться под отдельно стоящий ствол дерева. Ну и без девушек никуда - в разрушенном доме за линией фронта персонаж встречает прелестную юную.... Впрочем, все события картины оказываются лишь сном, который герой видит в армейской полевой палатке.

"Пилигрим" гораздо более интересен в драматургическом плане, хотя использует комические приемы еще из литературы минувших веков. Беглый зэк, скрываясь от преследования, пользуется задержкой прибытия в техасский городок нового священника и выдает себя за него. Однако в городке его опознает бывший сокамерник. У героя есть выбор - обокрасть гостеприимных хозяев или порвать с прошлым... Конечно, и "Пилигрим" наполнен сомнительными с точки зрения современного зрителя, а для своей эпохи расхожими пластическими гэгами, вплоть до того, что приняв положенную хулиганистым ребенком на блюдо шляпу за пирог, герой обливает ее сладкой глазурью, а далее пытается резать и есть... Но чаплинская сентиментальность (лицемерная, формальная и меня лично всегда отталкивающая...) здесь уже выходит на первый план к финалу: герой - не закоренелый преступник, и горожане это со своей стороны смогли оценить - местный шериф провожает его до мексиканской границы. Типичный для Чаплина финал с уходом "бродяги" по дороге вдаль решен в "Пилигриме" необычно и гротесково, а не сентиментально: шерифу буквально вышвыривать из страны приходится раскаявшегося воришку, а тот всякий раз возвращается, но оказавшись наконец по другую сторону рубежа и попав в перестрелку тамошних головорезов, а вернуться в Техас, где его все-таки разыскивают, опасающийся, герой, привычно, по-чаплински растопырив ноги, чешет вдоль границы прочь - одной ногой в Техасе, другой в Мексике.
маски

черемша - лук

Пока не поздно, стоит, пользуясь формулировкой "Человека из рыбы", завести рубрику "осторожно, гештальты закрываются"... Итак, попробовал "хаш". Бульон специфический, но занятный, особенно если насыпать туда тертый чеснок. В целом, откровенно говоря, представлял себе "хаш" несколько иначе... И в результате не сообразил, что с ним следует делать, как правильно есть. Заодно отведал также и "чихиртму"... Но опять же не смекнул, та ли самая это "чехартма", по поводу которой сцепились в "Трех сестрах" Чебутыкин с Соленым, или нечто другое: чеховский герой толкует про жаркое из баранины, а тут был куриный суп с зеленью - или Чебутыкин разбирается в кавказской кухне не лучше Соленого, а только делает вид, что разбирается?! - в любом случае, впрочем, намного приятнее "хаша".
маски

бездна тьмы: "Смерть и чипсы" Ю.Поспеловой по Л.Андрееву в "Практике", реж. Данил Чащин

Каждый раз, сталкиваясь в театре с попытками обратиться к творчеству Леонида Андреева, вспоминаю, как в 11-м классе средней школы вопреки программе и здравому смыслу мы с нашей русичкой Ниной Николаевной "просидели" на Андрееве недели, наверное, две, дольше только на Бунине и Горьком; одно только "Житие Василия Фивейского" мусолили часа три-четыре, а с докладом по рассказу "Ангелочек" выступала моя первая любовь... Так что когда в продажу попало шеститомное собрание андреевских сочинений, я сразу купил, причем мне подсунули шестой том бракованный, с пропущенными тридцатью страницами в "Дневнике Сатаны", и я приходил в магазин скандалить, поменяли (тогда издавали кто ни попадя и как попало, аналогичный случай произошел со сборником французских символистов и там страницы в "Песнях Мальдорора" Лотреамона оказались перепутаны, но с обменом не так повезло, в моем распоряжении остался испорченный экземпляр).

Новые встречи с Леонидом Андреевым, впрочем, не так уж часты, и сегодня трудно представить, что сто лет назад он был популярнейшим прозаиком, вызывавшим бурные дискуссии ("Он пугает, а мне не страшно" - это Лев Толстой о Леониде Андрееве сказал), а драматургом едва ли не более репертуарным, чем Горький или даже Чехов. В 1980-90-е после десятилетий забвения (в отсутствие, однако, официального строгого запрета) наблюдался всплеск интереса к нему (и моя старшая школа как раз хронологически вписалась в ту волну...), но тоже быстро пошел на спад. Идея поставить нынешний спектакль на основе рассказов Андреева принадлежала изначально актерам-"брусникинцам" (предыдущего потока, уже давно выпустившимся и с тех пор вышедшим в "звезды") Василию Буткевичу и Марии Крыловой, вызревала лет шесть, они же и играют ныне в премьерном спектакле по пьесе Юлии Поспеловой.

Пьеса сколь незамысловата по сути, столь же формально "заморочена": сборно-разборная конструкция из нескольких историй (рассказы "Молчание", "Бездна", "Тьма", "Весной", "В тумане") прошита, как стержнем, "Рассказом о Сергее Петровиче", превратившемся в рассказ самого Сергея Петровича, поданный Василием Буткевичем от первого лица. Сергей Петрович - провинциальный декадент-ницшеанец, много о себе воображающий и помышляющий, больше из тщеславия, о самоубийстве, но все же в спектакле он приходит, точнее, приводит, должен привести зрителя спектакля к "правильному" выводу, что жить так или иначе стоит (правда, герой Андреева в рассказе все же умирает от воздействия выпитого яда...) Пока Буткевич-Петрович рассуждает, не застрелиться ли ему, разыгрываются отбитые анимированными фотоколлажами на экране микро-сюжеты остальных новелл, на которых тоже постепенно выстраивается, вырисовывается определенная логика движения мысли.

Самый, наверное, известный, хрестоматийный рассказ Андреева - "Бездна" - претерпевает важную смысловую переакцентировку: насильник из леса в спектакле, здесь единый в трех лицах, представляется скорее фантомом из детского кошмара (здесь и далее за третьего персонажа выступает Евгений Харитонов - Лев Толстой из фильма Смирновой теперь пугает вместе с Андреевым, вот такое, случайное или не вполне, совпадение), а в реальности насилие совершает прекраснодушный, романтичный, ну опять-таки "декадентски" настроенный герой Василия Буткевича (и уже этим он автоматически частично отождествляется с Сергеем Петровичем). Далее в "Тьме" революционер-бомбист Алексей под вымышленным именем Петр (род занятий героя тут, правда, от греха приглажен) "снимает" проститутку, и оставаясь к своим 26-ти годам "чистым", девственником, на поверку оказывается чуть ли не "гаже", "ниже" шлюхи - впрочем, в оригинале у Андреева это подано с присущим его драматизмом, надрывом, от которого забился бы в припадке и Достоевский, а у Поспеловой и Чащина проговорено наспех и достаточно невнятно (зато Буткевич у Чащина под майкой носит портрет "террориста" с мигающими красными глазами-лампочками, что смотрится диковато, но надо признать, запоминается).

Разобравшись с женщинами (и не забывая про Сергея Петровича) сквозной герой Буткевича обращается к отцу, сначала к мертвому ("Весной"), приходя в итоге к выводу "Я буду жить!", затем к живому, но жестокому и, как сыну кажется, тираническому ("В тумане"). Последний рассказ - "В тумане" - "удостоился" отдельного резко-критического письма С.А.Толстой (в тексте присутствует скрытая полемика с толстовцами, хотя и опосредованная, от лица не автора, но персонажа), а сюжетно он в чем-то перекликается с "Митиной любовью" Бунина, но куда более натуралистичный и, сейчас сказали бы "чернушный". Драматургическую композицию "Смерти и чипсов" венчает он неслучайно, потому что итожит - не считая сомнительного "жизнеутверждающего" резюме все того же Петровича - основные мотивы предыдущих рассказов: тут наблюдается (хотел бы сказать, "исследуется", но формат куцего, поспешного и перегруженного материалом спектакля того не предполагает), с одной стороны, конфликт отца и сына; с другой, "идеальный" женский образ, девушки-возлюбленной Кати, противопоставляется грубой реальности в лице уличной девки Манечки (принципиальные для сюжета детали - венерическая болезнь героя, убийство проститутки и затем самоубийство с помощью того же ножа - в спектакле переведены в условно-символическую плоскость, то есть смазаны и я не поручился бы, что незнакомый с первоисточником потенциальный зритель их сходу уловит).

Смерть, понятно, всегда рядом - но при чем тут, казалось бы, чипсы?! Однако не зря Ленин в 1923-м году сказал Луначарскому: "Пока народ безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк" - до чего Леонид Андреев самую малость не дожил, но художественное решение сценографа Дмитрия Разумова в сочетании с видео Марии Алигожиной предлагает именно такой взгляд на его творчество. В центре зала - "волшебный ящик" для исчезновения, а может и расчленения людей и предметов, он же, если угодно, прозекторский стол, он же лафет катафалка. Головы персонажей то и дело попадают в "куб", словно существуют и повествуют, отделенные от туловищ. К антуражу кинотеатра, в свою очередь, отсылает не только видеоэкран, но и бутылки кока-колы с одноразовыми бумажными стаканами, светящиеся указатели "выход", а также поп-корн и те самые, будь они неладны, чипсы. Обстановка, то есть, как в кино на подростковом "ужастике" - хардкор под поп-корн (они пугают - а нам не страшно).

Вообще очень удобная вещь эти чипсы: хочешь жуй, хочешь бросайся, хрусти ими как снегом, а можно в них лицом тыкаться, с подзвучкой в микрофон эффект получается душераздирающий - и слуховой, и визуальный. Весь этот набор фокусов, сколь претенциозно задуманных, столь неловко исполненных (на всех уровнях, от драматургии до хореографии) носит жанровое определение "некро-романтический трэш-триллер" - ну с "трэшем" все более-менее ясно, а вот что значит "некро-романтический" и каким образом "некро-романтизм" в понимании Поспеловой-Чащина-Буткевича соотносится с "некро-реализмом" как известным и уже вписанным в хрестоматии явлением, отразившимся не в малой степени на кинематографе 1980-90х, когда вновь вошел в моду писатель Андреев (видным представителем "некро-реализма" в свое время считался ныне благопристойный и вальяжный Борис Юхананов) - непонятно. Но звучит так или иначе броско, привлекательно. И как выражаются в таких случаях люди гуманные, к коим я себя причислить не смею, "если после спектакля молодежь вместо ножа или стакана потянется за книжкой, значит, театр свою миссию выполнил".

Лично мне, напротив, если когда-нибудь и приходит в голову мысль покончить с жизнью, то вот на подобных спектаклях. Где даже для музыкальной коды ничего не подобрали оригинальнее рок-обработки "Крылатых качелей", аутентичную фонограмму которых я буквально накануне снова услышал в богомоловском "Триумфе Времени и Бесчувствия".