Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

маски

что не так с этими людьми: "Sun&See", компания Neon Realism, Литва, реж. Ругиле Барзджюкайте

Даже в реконструированном посреди театральной сцене варианте - а на песках настоящей венецианской лагуны и куда более того, надо полагать! - эта пляжная идиллия располагает к тому, что наблюдать за ней расслабленно, медитативно: "загорают", временами отходя "искупаться" в море, одиночки, семьи с дитями (и даже собачкой!), парочки разного возраста и комплекта, в общем, люди на отдыхе (локально "действо" привязано к Индии); перформеры, набранные среди местного населения (и я даже узнал некоторых в лицо...) играют в мяч, бадминтон, ну или провожают мопсика за столбик, жизнь-то идет, действо циклическое, закольцованное, зрители сменяются, а "отдыхающие" работают без перерыва! - основные же исполнители с микрофонами поют хором или сольно предписанные им композитором Линой Лапелите на текст либреттистки Вайвы Грайните вокальные партии.

Электронный саундтрек и в целом партитура Лины Лапелите не предполагают внутренних стилистических контрастов и опять же будто "настаивает" на медитативном, расслабляющем, выключающем из быстрого течения повседневной, реальной жизни характере "мероприятия" (редкие диссонирующие инструментальные эпизоды - "медленный скрип истощенной земли", определяет их своей формулировкой куратор проекта Лючия Пьетроюсти - как будто не в счет, хотя они-то концептуально значимы, в отличие от благостно-приторной вокальной монотонности, создающей фон, но не задающей тон). Однако вчитываясь в текст либретто, узнаешь, что у этих людей не все так безмятежно в жизни, пусть одних гнетут сколько-одних гнетут сколько-нибудь стоящие мысли (о детях, о супругах, о возлюбленных), а других какие-то совсем эфемерные, умозрительные страхи, размышления, предчувствия, или вовсе химеры, сны, философские абстракции... и еще что-то там про экологию (но это совсем неинтересно, даже если в модных идеологических стандартах прогрессивного искусства обязательно). Музыкально выделяются, по-моему, две арии-"жалобы" возрастной дамы, которая всем вокруг недовольна, на все жалуются, все ее раздражает ("что не так с этими людьми? они приводят сюда собак. а те гадят на песок. и оставляют нам блох"... - добрые товарищи сразу указали на ее характерное сходство со мной... ну если я произвожу такое впечатление - не буду спорить с добрыми товарищами...); гей-пара, фрустрированный делец-трудоголик, беспокойная мамаша - типажи абсолютно схематичные, обобщенные, для такого случая они и не должны быть иными, сколько-нибудь индивидуализированными, "психологизированными", снабженными яркими музыкально-пластическими или поэтическими текстовыми характеристиками.

Что любопытно - в текст "внутренних монологов" и хоров этой курортной публики регулярно вторгаются то сюрреалистические, гротесковые сны о тяжелых болезнях, а то и реальные воспоминания о самолете, попавшем в облако вулканического пепла (спектакль уже не совсем новый, в 2019-м он премирован на Венецианской биеннале, тогда про "ковид" еще не слыхали, а про вулкан, мешавший авиаперелетам, еще не забыли); похоже, что всосанный двигателем пепел хоть и превратил его в стекло, но самолет не разрушил и к летальной катастрофе не привел; или все-таки?.. Я успел предположить - а пришел я рано, меня любезно пустили, даже пригласили в пространство перформанса сразу, и не выгнали потом, так что в моем распоряжении оказалось два полных часа и, соответственно, два полных перформативно-музыкальных цикла - что вот эти лежащие и прыгающие-то не просто летели этим злополучным самолетом, а на самом деле никуда, ни до какого "райского" пляжа не добрались, и то, что мы наблюдаем сверху, с театрального балкона - их фантазия, так и не ставшая реальностью либо, наоборот, оказавшаяся последним воспоминанием перед смертью; с другой стороны, мы-то наблюдаем за ними сверху - не мы-то ли попали в тот самолет, который не добрался до места, и теперь сверху видим тех, кому повезло (повезло ли? надолго ли?) больше, чем нам... Завидуем... - а стоит ли, и чему? А может все и впрямь хорошо... ну то есть, в смысле, могло быть хуже... Так или иначе "райская идиллия" - стоит иметь в виду… — всего лишь театрализованная иллюзия, а воспроизведенная в "реконструированной" версии, на специально рассыпанном по сцене песке, она иллюзорна, искусственна вдвойне.
маски

колбаса в кальсонах: "Авиатор" Е.Водолазкина в "Школе современной пьесы", реж. Алина Кушим

После выспренной тягомотины "Соловьева и Ларионова" в "Современнике", эклектичного блокбастера "Лавр" в МХАТе им. Горького и лаконичных за отсутствием иных достоинств "Близких друзей" в "Сатириконе" (это не считая "Лавра" гастрольного, питерского, в постановке Бориса Павловича) выходит инсценировка "Авиатора" в "Школе современной пьесы" - именем Евгения Водолазкина пока еще не называют города, улицы, ни даже парки культуры и отдыха, но официальный и очевидно навязываемый статус Евгения Германовича не по дням, а по часам приближается к "великому писателю земли русской", о чем не одно лишь количество театральных премьер по его текстам свидетельствует, но в еще большей степени частота появлений в эфире метровых телеканалов. Тексты между тем — предмет отдельного разговора, хотя по большому счету и говорить не о чем... Спектакли - все же самостоятельные произведения, к тому же они, как видно даже по перечисленным, очень разные. Алина Кушим ранее в ШСП ставила "Солнечную линию" Ивана Вырыпаева, превратив дуэтную разговорную пьесу в спектакль многофигурный, полифоничный, хотя не факт, что пьесе это пошло впрок:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4078775.html

В инсценировке "Авиатора", над которой работали Михаил Арсланьян и Антон Ткаченко (не знаю таких), наоборот, спрямлено и вычищено даже то, где, казалось бы, и так-то зацепиться не за что. Евгений Водолазкин в своем провинциально-интеллигентском морализме, дидактизме и остальном "просвЯтительстве", видимо, серьезен, но хотя бы по части эксплуатации расхожих сюжетных и жанровых клише самоироничен - постмодернист, господипрости - а на спектакль и такой, чисто формалистской иронии, не достало. Тут история про "человека серебряного века" (как герой, кстати, сам себя называет! вот представляю, чтоб Ахматова про себя сказала что-то подобное или там Николай Асеев какой-нибудь на худой конец...) - который за убийство соседа-доносчика - с помощью настольной статуэтки Фемиды! - попал в Соловецкий концлагерь, там от голода и пыток согласился на участие в эксперименте по крионике, замороженный пролежал в жидком азоте несколько десятилетий и очнулся аккурат к 1999-му, будучи 1900-го г.р., ровесником века, мало того, нашел свою былую возлюбленную беспомощной старухой, но познакомился с ее внучкой и женился на ней, а затем начал ускоренными темпами стареть - рассказана бегло, через узловые моменты фабулы, но зато уж на полном серьезе, со слезой и с обязательным нравственным уроком.

В отличие от самоиронии авторские потуги на обобщения историософского плана (убийственные и в "Лавре", но в "Авиаторе" просто смехотворные), которыми прирастает морализм Водолазкина - дескать, в мире, обществе и истории все взаимосвязано, потому индивидуальная ответственность с каждого, может, и не снимается, но в целом происходит все так, как должно - инсценировка бережно сохранила, и на фоне куцего, скомканного в дайджест сюжета они выпирают, лезут в глаза прям-таки с неприличной навязчивостью. Тупость водолазкиного морализаторства молодая девушка-режиссер пытается скрасить деталями на уровне забавных этюдиков - хотя когда актер засовывает под кальсоны палку копченой колбасы и говорит "писька" (это все как бы по сюжету - доносчик-сосед этаким манером выносит с колбасного предприятия, где работает, ворованный товар... но режиссер не мудрствует лукаво и исполнителю не предлагает иного, кроме как продемонстрировать данный процесс наглядно и буквально проговорить вслух), так себе забава на мой субъективный вкус.

Если бояковский "Лавр", по литературным достоинствам инсценировки (несмотря на противоположный к первоисточнику подход - с максимальным сохранением сюжетных линий, персонажей, лирических господипрости отступлений) постановочными масштабами (с задействованным музыкальным ансамблем, многоэтажной декорацией, детьми и собакой в роли волка и т.д. вплоть до подобия ирландской чечетки) способен до некоторой степени развлечь -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4312303.html

- то "Авиатор" внешне нарочито скромен (художник Александра Дашевская). Действие начинается в павильоне-кубе - как бы внутри сознания потерявшего память "отморозка" Иннокентия Платонова, для которого доктор с ассистенткой разыгрывают комедию, будто на дворе по-прежнему первая половина 20го века, а не самый его конец. Затем герой Алексея Гнилицкого вместе со своим сознанием выбирается из этого кокона - чтоб попасть в другой: реконструированный после недавнего пожара интерьер основного зала ШСП, бывшего ресторана "Эрмитаж", затянут белыми тряпками, чем-то средним между больничными бинтами и тонкой кисеей, отсылающей, наверное, к утонченности пресловутого "серебряного века", человеком которого герой себя числит, отсылая к стихотворению Блока (которого якобы видел и слышал "в прошлой жизни"!) "Авиатор" - "Летун отпущен на свободу..." и т.д. По залу бегают дети с «воздушным змеем», изображая в мальчишеском возрасте Иннокентия и его кузена Севу (взрослея, персонаж Кирилла Снегирева юношей подпадет под влияние революционеров, в 1920-е станет немаленькой "шишкой" в ГПУ и сыграет свою зловещую роль в судьбе Иннокентия, в 1930-е будет расстрелян). Видео и титры в наличии - тут режиссер и в целом театр следуют общей моде, хотя и довольно-таки механистически, бездумно: стилизованный под литеры пишущей машинки шрифт, да и содержание титров мало что добавляют происходящему осмысленного; черно-белые картинки также выполняют скорее декоративную функцию; равно "люстра" из тряпок, нависающая над сценой во втором акте, и (еще один элемент обязательной театральной моды!) роликовые коньки, на которых в первом к герою выезжает прелестное видение из все того же "серебряного века", чтоб, не снимая коньков, забраться к нему на больничную койку под одеяло (несколько лет назад здесь же, в ШСП, по поводу одного из эскизов "Класса молодой режиссуры" я заметил, до чего же неудобно, должно быть, натягивать презерватив, не снимая с штанов... и вот теперь в кровать на роликах!).

Впрочем, с одной стороны, над чужим убожеством грех смеяться (своего-то не избыть...), а с другой, все бы ничего, но отшелушив от первоисточника, что только удалось выбросить, инсценировка "Авиатора" в итоге предстала вольно или невольно ответом на адресованную герою просьбу рассказать "о России в общих чертах". Для тех, кто вдруг не в курсах, разыгрывается в оформлении из пластиковых панелей и белых тряпочек этюдным методом на эскизном уровне меняющими на ходу личины артистами (по отношению к материалу, целиком выстроенному на сюжетных параллелях и символических отождествлениях персонажей, отдавать по несколько ролей одному исполнителю - заведомо провальный режиссерский ход...) кой-как беллетризованный микс, составленный из сдобренных нравоучительностью сколь хрестоматийных, общеизвестных, столь и тенденциозно воспринятых сведений (великая культура, сметенная революцией, большевистская диктатура, жестокая и неправедная советская власть, ужасы "расчеловечивания" в русских концлагерях - а да, кстати, судя по соответствующей реплике замороженному в жидком азоте Иннокентию читали на ухо Солженицына! - про войну на всякий случай опускаем и сразу к 90-м, хаос вместо свободы, злоупотребляющий алкоголем руководитель) - вот, собственно, все, что «в общих чертах» вы всегда хотели знать о России, но боялись спросить; хотя можно было ограничиться и одним словом - "писька".



маски

"Тени великих смущают меня" по И.Бродскому в Еврейском музее, реж. Гладстон Махиб и Сергей Щедрин

Не первое и не единственное в своем роде - как ни странно! - обращение к тексту нобелевской лекции Иосифа Бродского в попытке его сценического освоения; но масштаб, размах придуманного ради такого случая действа (продюсерская компания "Второе видение" - Женя Петровская и Даша Вернер на площадке Еврейского музея) все-таки поражает - вместо невольно ожидаемой "читки" в формате "красного уголка сельской библиотеки" и без всякого "просвЯтительского" интеллигентского пафоса - молодежный и по составу исполнителей, и по динамичности, и собственно по стилистике мультимедийный перформанс, погружающий (элемент иммерсивности, впрочем, здесь оказывается фактором второстепенным) не столько в текст, в материал, сколько во вневременное, условное пространство человеческой истории и культуры, с которым, что оказалось для меня, признаюсь, самым неожиданным в этом опусе, не просто у каждого отдельного зрителя, но и у Бродского обнаруживаются не самые однозначные и прямолинейные, как можно решить, читая лекцию глазами или слушая записи высказываний ее автора, взаимоотношения.

Обстановка международного аэро- (а может уже и космо-..? художник Ваня Боуден) порта, взлетно-посадочная полоса, по обе стороны "зал ожидания" - места для зрителей, которые будто наблюдают за происходящем на "поле" через невидимые панорамные окна. Сотрудники аэропорта/члены экипажей - "кордебалет" перформеров в униформе из нынешних студентов-"брусникинцев" Школы-студии МХАТ (хореограф Ирина Га). А пассажиры, "вип-гости" - "звезды", старшее поколение "Мастерской Брусникина": трап самолета для них - что кафедра, откуда они, как если б с амвона, провозглашают сопровождаемые и перемежаемые электронным саундтреком (композитор Дима Аникин) размышления, составившие лекцию Нобелевского лауреата (драматург Андрей Стадников)

И возникает удивительный, парадоксальный эффект: вложенные в уста этих более чем благополучных, одновременно и ярких, и каких-то безликих персонажей - разряженных дамочек, самодовольных господ (костюмы Анны Хрусталевой), интеллектуалов, меценаток, короче, "просвЯщенного" класса (тут вполне уместно говорить, несмотря на отсутствие "сюжета" и "характеров", о вполне самодостаточных актерских работах, и необычайно выразительных - Анастасии Великородной, Петра Скворцова и других) - сентенции, посылки и выводы Бродского как бы утрачивают присущую им изначально догматичность, а с ней и убедительность, по крайней мере однозначность высказывания.

Происходит то, что литературоведы (применительно особенно к романом Достоевского) называли бы "осцилляцией автора", когда писатель собственные мысли и убеждения доверяет персонажам, которые способны их дискредитировать! Здесь это Бродский делает не сам, и я, допустим, сомневаюсь, что режиссеры так поступили с его текстам осознанно (даже подозреваю, что скорее они стремились к чему-то иному, ну просто разнообразить мероприятие, привнести в заведомо "неиграбельный" текст некой формальной "живости", "зрелищности"; в таком предположении укрепляет появление к финалу слайда-фотопортрета Бродского с котиком: ирония и здесь присутствует, но отступает перед явным пиететом...) - фактически же из дидактичного монолога, чье содержание, на мой взгляд, в значительной степени устарело, а в чем-то и сразу сомнительно звучало: характерное интеллигентское, "культуртрегерское" - я этого не переношу, ненавижу! - сочетание "демократизма" с высокомерием, точнее, "демократизм" понятый как "снисходительность" к "недоразвитым", но поданный номинально как утверждение "равенства"; вообще когда Бродский декларирует всеобщее, якобы данное человечеству от природы "интеллектуальное равенство", он, конечно, или сознательно бесстыдно врет, или искренне того не замечая, сам выказывает себя конченым мудаком... при всех его несомненных способностях рифмовать слова и, по видимости, смыслы; причем уверенно чувствует себя "равнее" остальных всяких прочих, на давая себе труд это ощущение самодовольства прикрыть хотя бы ради элементарного приличия.

С другой стороны, разговоры о "диктате языка" и проч. того же рода квази-интеллектуальная словесная эквилибристика, помещенные в условно-игровые обстоятельства и отданные на откуп персонажам неочевидных человеческих (и умственных, и подавно, нравственных) качеств - чего стоит парочка, изображенная Машей Лапшиной и Александром Матросовым! - да еще и проговариваемые на повторах (рефрен - прием обоюдоострый, не угадаешь, когда настойчивость вместо убедительности, суггестивности, даст обратный эффект... и вызовет отторжение!) тоже волей-неволей подвергаются сомнению, провоцируют на критичное их переосмысление, на скептическое к ним отношение в свете еще и событий, происходивших на протяжении десятилетий, последовавших за вручением премии Бродскому и за его смертью, происходящих прямо сейчас и непосредственно с нами.

Зависшие метафорически и отчасти буквально (на трапах) "между небом и землей" разномастные "спикеры" болтаются в воздухе и болтают (иногда пытаясь выйти через запертую дверь - куда?! в "открытый космос"?!), что им лектор прописал. И чем театральнее подаются "догматы", сформулированные в тексте ("эстетика мать этики" и тому подобные образные, поэтичные, "красивые", если не особо вдумываться в смысл и не закапываться в содержание, а скользить по поверхности формы высказывания), тем больше возникает вопросов... Но автору напрямую вопросы уже не задать - остается с ними разбираться самостоятельно, не смущаясь величием "тени", отброшенной Бродским.
маски

"Стюардесса" реж. Владимир Краснопольский, Валерий Усков, 1967

Не столько даже увлекла меня характерная для советского кино 60-х лирическая интонация, сколько - еще и в свете недавних событий - чисто бытовые реалии авиаперевозок. В силу возраста я застал времена, когда салоны самолетов делились на отсеки для курящих и некурящих, причем без каких-либо перегородок, просто часть самолета отводилась под места, где разрешалось курить во время полета - вспоминал об этом уже несколько лет назад, когда довелось лететь полуразвалившимся "ЯКом", у которого трам выпадает из жопки, там в рукоятках сидений сохранились пепельницы. Герои "Стюардессы" летят и вовсе на "АН-10" (ну я бы сам не определил, а потом уж, заинтересовавшись фильмов подробнее, нашел информацию), да еще и куда-то в Сибирь, на Крайний Север!

Стюардесса по имени Ольга (Ивановна) привлекает внимание вежливого пассажира, оказавшегося киносценаристом - остается предположить, что в столь выгодном свете персонажем, сыгранным Георгием Жженовым на пике формы и популярности, сценарист Юрий Нагибин (соавтором числится его тогдашняя супруга Бэла Ахмадуллина) изобразил себя, и кстати, этот герой беспрестанно курит сигарету. Сценарист за время полета кое о чем успевает расспросить Ольгу Ивановну, хотя ее постоянно отвлекают попутчики, один другого хлеще: престарелый самодовольный "ловелас" якобы "со связями", капризная хамоватая тетка, старый, почти не понимающий по-русски ненец с внуком (дед тоже курит, но трубку и видать до того едкую, что героиня обращается к нему с просьбой передохнуть, указывая на соседство ребенка), неунывающий кавказец, отхлебывающий вино из бочонка, и русский, отхлебнувший, надо полагать, еще перед взлетом уже так хорошо, что спит без просыпу, но внезапно пробудившись, старается открыть дверь салона и выйти из самолета прямо на высоте.

Ну о том, что в самолетах не только курили, но и пили, я тоже знаю не понаслышке... В плане потребления алкоголя и сейчас всякое случается, иной раз, ежели пассажир знаменитый, и в новости попадает информация. Однако тут это все представлено даже не в комическом свете (наподобие завязки "Иронии судьбы..." хотя бы), а в реалистическом - то есть как бы так и надо, ну пьяный, ну курит... Всякое случается. Дед-ненец мало того что трубкой дымит, та еще и беспрестанно поет, сводя с ума стюардессу и всех окружающих, "паровоз хорошо, самолет хорошо, а олени лучче" (шлягер Кола Бельды уже в 1967м имел хождение?). При этом разбитного кавказца, который и в болтанку не перестает закусывать, играет Владимир Этуш, а пьяного русского Евгений Евстигнеев... Главная же героиня досталась Алле Демидовой, которая в ее сегодняшнем имидже совсем не ассоциируется со стюардессой - так и стюардесса непростая...

Сколь достоверен антураж, столь же фантастичен и сюжет картины: хранитель библиотеки, не переносящая болтанки в воздухе (но скрывающая это, чтоб не уволили), Ольга Ивановна летает второй год, и не ради 10-рублевой прибавки к зарплате, а ради возлюбленного-геолога, который ищет в Сибири нефть. Ну как он ее ищет - в фильме тоже показано: спит от усталости прямо в машине на аэродроме, а приземлившаяся Ольга Ивановна не желает его будить, несколько минут полюбовалась сквозь лобовое стекло, забрала почту, окинула взглядом заснеженный аэродром (самолеты улетают и прилетают, а оленьи и собачьи упряжки навсегда!), да и полетела дальше. В Москве у нее, говорит она сценаристу, пожилая мать, оставить ее не может. Геолог же занят нефтью - и "это же я к нему летаю...", но... "он меня научится любить". И раз уж женщина образованная, с книжками привыкшая иметь дело, среди прочей литературы (всему бортовому набору которой веселый кавказец предпочитает журнал "Крокодил"!) со сценаристом она обсуждает воспоминания Амудсена - где рассказано о постоянно сопровождавшем его метеорологе, который не переносил качку (совсем как Ольга Ивановна турбулентность), однако ради науки и дружбы, будучи истинным "викингом", постоянно Амудсена во всех экспедициях сопровождал. "Стюардесса", собственно, тем и занятна - соединением дичайшего, запредельного совково-официозного "героического" пафоса, психологического реализма и натуралистическим, моментами доходящим до гротеска изображением обстановки: и ведь не остается ощущения нелепости от увиденного, вроде как все убедительно... - кинематографическая культура во всех смыслах на высоте!

А еще цепляющая деталь: к стюардессе, хотя профессия вынесена в название фильма, даже самые невыдержанные пассажиры (персонажи Аркадия Толбузина, Ивана Рыжова, Валентины Владимировой - это вдобавок к Евстигнееву, Этушу, Жженову... звездный десант!) предпочитают обращаться "бортпроводница", что выговаривать, казалось бы, да еще в условиях турбулентности, когда требуется срочная помощь, намного дольше и труднее, звучит неблагозвучно... Стало быть, "стюардесса", подразумевается по умолчанию - понятие несколько... "унизительное" для работницы аэрофлота, "бортпроводница" корректнее и предпочтительнее?
маски

"Пятый океан" реж. Исидор Анненский, 1940

Имя Исидора Анненского никогда на ставят и вряд ли поставят в одну строку с Эйзенштейном или Довженко, хотя бы с Пудовкиным или Эрмлером - но фильмы его показывают и смотрят больше и чаще, чем всех "великих" вместе взятых, причем, боюсь, это наблюдение в равной степени справедливо по отношению как к "широким народным массам", так и к специалистам-киноведам, которые в теории "знатоки" и "ценители", а на практике "тоже люди". Другое дело, что непреходяще популярные, в том числе и у сегодняшних двадцатилетних (а казалось бы...) картины Анненского - экранизации чеховских водевилей с актерами-"звездами" своего времени, 1930-40-х годов. "Пятый океан" - вещь в чем-то с ними схожая по стилистике, да и в целом характерная для своей эпохи, но все же несколько иного рода, неудивительно, что я, например, про нее прежде и не слыхал.

Главный герой "Пятого океана" - таежный охотник Леонтий Широков, мечтающий стать летчиком. Завязка сюжета не то что из водевиля - будто из либретто романтической оперы позаимствована: Леонтий бродит с ружьем по лесу, не вполне законно на его территории охотясь, и встречает там учительницу с детьми, которая указывает ему дорогу... ну тут в опере был бы волшебный замок или таинственная пещера, а в советской предвоенной героической драме с элементом музкомедии - естественно, аэроклуб. Леонтий мечтает, как и полагается полусказочному богатырю 1930-х, стать летчиком, да не просто "кукурузником", но непременно истребителем, ведь "завтра война", которая должна закончиться молниеносно и на вражеской территории, потому авиации отдается приоритет. Но душа у Широкова чересчур широкая, не вписывается в дисциплинарные нормы летной школы - хороший ученик, способный, прям для неба созданный, Леонтий то отпрашивается с занятый, а то и вовсе на казенном самолете к девушке отправляется. Отличник постоянно балансирует на грани отчисления.

Ситуация для кино СССР той поры типичная. С одной стороны - шедевры Калатозова и Райзмана на авиа-тематику, с другой - пророчества грядущей победоносной войны типа "Если завтра война" и т.п. В обоих случаях персонаж буквально и метафорически "с крыльями" подходит идеально - не на лебеде же плавать советскому рыцарю по предписанию наркома. Как и впоследствии в "Небесном тихоходе", созданном уже во время реальной войны (но с не менее идеальным взглядом и на войну, и на авиацию), и в отличие от "оттепельных" образцов вроде "Чистого неба", тут первым делом - самолеты, ну а девушки - потом. Тем более что истинная арийка правильная советская девушка отдает предпочтение летчику и более опытному, и более дисциплинированному, и это настолько в заданной системе координат очевидно и безальтернативно, что борьба за любовь не может служить основой сюжетного конфликта. Аналогичный расклад не только в кино-, но и в театральной драматургии советских 1930-х, взять хотя бы не экранизированную своевременно, вследствие чего надолго забытую, но сегодня неожиданно, парадоксально вернувшуюся на сцену аж двумя постановками кряду (Михаила Рахлина в МХТ и Константина Богомолова в БДТ) по-своему интереснейшую "Славу" Виктора Гусева (кстати, помимо всего прочего в "Пятом океане", как чуть раньше в "Славе", присутствует и образ "родины-матери" в лице несколько старорежимной, но на деле весьма тонко чувствующей идеологическую конъюнктуру "простой старухи" - "покайся!", говорит Леонтию мать его несостоявшейся, вышедшей замуж за инструктора-аса возлюбленной Широкова):

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3800301.html

А конфликт в "Пятом океане" скорее внутренний: оно конечно, рожденный ползать летать не может, но и летать следует не просто так, не для собственного удовольствия, не по велению души, но строго следуя инструкции, в том настоящий героизм и истинная свобода, сила и слава советского ангела-истребителя. Катастрофой для Широкова во всех смыслах оборачивается неудачный экзаменационный полет - хотя как раз Леонтий выполнил задание на отлично, подвел техник, из-за чего в небе у самолета порвался трос и машина упала. Широков не пострадал, но вместо карьерного взлета его ждет расследование - Леонтий готов был взять вину на себя, покаяться за другого, но техник успел покаяться сам, и получив от командования отпущения былых грехов, Леонтий Широков отправляется на войну, благо не замедлила начаться.

Вот этот момент, конечно, самый любопытный и знаковый в такого рода профессионально сделанных и даже по сегодняшним понятиям смотрибельных (к тому ж и актеры известные заняты, в главной роли - Андрей Абрикосов! одного из его товарищей, поживее и попроще, играет Петр Алейников), но все же посредственных картинах. Война ожидается до такой степени скорая и несомненно за пределами границ СССР, что спустя два года после основных событий фильма в эпилоге оговаривается - Широков успел пройти уже две войны. Дословно: "Два года - две войны!" Цел и невредим, он приезжает героем, с звездой на груди, в родной аэроклуб, где его поджидает повзрослевшая, "дозревшая" девушка-простушка, на которую он прежде бы не позарился - то есть, понятно, это Широков до нее "дозрел", морально и политически. И снова гулянье с духовым оркестром и плясками: короткая война - и вечный праздник.

Когда сегодня "передовая", но несознательная интеллигенция пытается "раскачивать лодку", напоминая, что совсем недавно "народу" говорили сверху о пенсиях, о коммунальных платежах и прочей бездуховной чепухе, намекая - мол, ау, вас обманывают - достаточно обратиться к концу 30-х, в тот период русских уверяли: война - это мгновенная победа без потерь. И что же, спустя те самые пресловутые "два года" (и две войны...), при всех потерях и прямо на пороге собственных домов воюя, т.н. "народ" ополчился на обманувшее его правительство?! Да если бы! - но нет, под чутким руководством все тех же "обманщиков" (понимающих народную сущность куда лучше "передовой" интеллигенции) русские ордой поперли на вчерашнего союзника, внезапно объявленного врагом, завалили его собственными трупами, а лгунов, виновных в катастрофе, без покаяния обожествили - и, между прочим, обожествляют до сих пор. Как до сих пор аллегорическая формула неба как "пятого океана" присутствует в поэтическом обиходе, в графоманских стишках, в эстрадных песенках.
маски

"2:22" реж. Пол Карри

Основной род деятельности Пола Карри - продюсирование, и на этом направлении в его фильмографии можно обнаружить, например, очень значительный недавний фильм Мела Гибсона "По соображениям совести". Режиссурой же Карри пробавляется изредка, с большими перерывами. По каким соображениям он уперся в "2:22", меняя исполнителей главной роли, но не отказываясь от замысла - трудно представить. Авиадиспетчера Дилана в результате сыграл дебиловато-улыбчивый Михил Хаушман, хотя роль предполагает скорее типаж молодого Джейка Гилленхалла, все-таки не зря фильм кто-то пытается сравнивать с "Донни Дарко". Дилан - сын знаменитого военного летчика, сам предпочел остаться на земле из-за кое-каких "странностей", зато уж диспетчер он идеальный, просчитывает, а точнее, буквально "видит" кругом алгоритмы, но чуть не облажался и едва успел развести над взлетно-посадочной полосой два самолета. В одном из них, как узнал Дилан, после отстранения на время расследования отправившийся развеяться и выпить, летела Сара (Тереза Палмер) - с которой Дилан, едва познакомившись, почувствовал все ту же таинственную, волшебную связь, которую ощущает везде и со всем вокруг; но с этой девушкой все-таки особенно. Сара работает в галерее, где выставляет свою видеоинсталляцию ее бывший бойфренд Джонас (Сэм Рид), и в голограмме, воспроизводящей события убийства тридцатилетней давности на нью-йоркской центральной станции, Дилан во время вернисажа узнает собственные повторяющиеся видения.

Вернисаж с последующей дракой Дилана и Джонаса на фоне 3Д-голограммы - самый эффектный, наверное, эпизод картины, несмотря на постоянные "алгоритмы", которые из головы героя щедро и навязчиво извлекает, вынося на всеобщее обозрение, режиссер. Повторяемость людей и событий при некоторой их вариативности придает "2.22" сходство с "Патерсоном" Джармуша, но Джармуш всего лишь наводит тень на плетень, создавая своей целевой аудитории приятный лирический настрой, а Карри пытается теми же средствами соорудить на пустом месте мистический детектив, что намного сложнее, да прямо сказать, безнадежное дело. Ну выяснил герой, что за тридцать лет до него один парень уже влюбился в девушку, которую не хотел отпускать ее бывший, а тот служил в полиции, и когда любовники попытались скрыться, уехать с той самой центральной станции, ровно в 2 22 пополудни выстрелил в неверную невесту и ее спутника, а коллеги-полицейские подтасовали факты так, чтоб виновником вышел сам погибший. И вот спустя тридцать лет, как Дилан ни пытается предотвратить повторение событий, алгоритм неуклонно ведет к аналогичной развязке в урочный час - но не приводит, что характерно, благо Джонас теперь все-таки не полицейский, а художник, так что копы без особой жалости успели его застрелить прежде, чем случилось непоправимое. Ну то есть выстрел Джонаса прозвучал, и пуля прошла через Дилана навылет, ну да ничего, ему только на пользу - исцелившись заодно с последствиями ранения от прежних страхов и комплексов, Дилан вернулся и к девушке, и в строй, да ни авиадиспетчером, а сразу пилотом! То-то папа был бы доволен.
маски

и широкая грудь осетина: "Последствия" реж. Эллиот Лестер в "35 мм"

Роман и Надежда были долго счастливы в супружестве, и вот пожилой строитель ждет семью, прилетающую из России в США к нему на праздники, а они не прилетают, потому что из-за несчастливого стечения обстоятельств, а возможно и по ошибке авиадиспетчера, происходит катастрофа, на высоте сталкиваются самолеты, никто не выживает. Проходит год, диспетчер уже служит в другой фирме и живет под другой фамилией, когда к нему заявляется безутешный вдовец, помимо своей Надежды лишившийся также дочери и ее не успевшего родиться ребенка, тычет бывшему диспетчеру сперва фотографию близких в нос, а потом и нож в горло.

Романа Мельника играет Арнольд Шварценеггер, и как умеет, своими полутора ужимками изображает неизбывное страдание своего героя. Передвигается медленно, смотрит в пустоту. В одном из эпизодов можно увидеть престарелого терминатора под душем голого со спины - зрелище куда более душераздирающее, чем тоскующий на могилке строитель. И все это вообще не стоило бы внимания и разговора, если б не пресловутые "реальные события", положенные в основу картины. Осетин Виталий Калоев был не рядовым рабочим на стройке, но дипломированным архитектором, имел контракт в Испании, куда к нему и летела на разбившемся самолете родня. Вероятно, американской аудитории трудно было бы объяснить специфику осетинскую, кавказскую - они предпочли сделать героя Романом Мельником, то есть, по всей видимости, евреем вместо мусульманина, что привычнее - а это уже большая разница. При этом достаточно распространенное сочетания имени и фамилии - Была такая морда на 3-й кнопке, сидела и пиздела в том духе, что "бездуховная гейропа загнивает на корню и лет через тридцать ох как мы, русские, над ними похохочем" - но с тех пор потерялась в более ярком сиянии других рудольфовичей, гарриевичей и леонардовичей. И собственно говоря, если "Последствия" чем и любопытны, то не сами по себе, а на сопоставлении реальных фактов с тем, как они преломляются в игровом фильме, то есть действительности с тем, какой она "должна быть" на взгляд небескорыстных, но благодушных голливудских маркетологов (сопродюсерами проекта выступает наряду с Арнольдом Шварценеггером и Даррен Аронофски, что тоже кое-что позволяет понять в сути дела), с той фантазией, которой они пытаются вытеснить из медийного пространства настоящую жизнь.

А жизнь такова, что настоящий, реальный осетин-убийца Калоев для того, чтоб зарезать "кровника", приехал в другую страну с заранее обдуманным планом, в то время как вымышленный Мельник вроде как и убивать не собирался, а только хотел услышать извинения. Ну случайно прихватил нож и в помрачении ткнул в шею - на глазах у жены и сына, принимая их за своих покойных близких. Калоев именно так на суде и говорил - мол, ждал извинения, а как убивал - не помню, был в помрачении. Может, бывший диспетчер и сам на осетинский нож напоролся. Правда, 12 раз подряд... Но чего не бывает! И вот герой фильма выходит из американской тюрьмы после десяти лет отсидки по УДО (и адвокат его удивляется, не ожидал, что так сильно скостят срок!); у него ничего нет, кроме все той же могилы с камнем "Melnik". Прототип, приговоренный к 8 годам и проведя в швейцарской тюрьме (а это совсем не то что американская; с российской и подавно не сравнить) считанные месяцы, спокойно вернулся на родной Кавказ, где прославился как народный герой и получил высокооплачиваемую чиновничью должность (замминистра!!!) - по заслугам, стало быть. И на следующий день после освобождения газеты Арама Ашотовича Габрелянова вышли с передовицами "Теперь его судить может только Бог". По достижении пенсионного возраста Калоев получил медаль "Во славу Осетии". Швейцарский суд обдурил, а божьего едва ли боится.

Между тем в фильме, помимо всей прочей байды, к "реальной" истории пририсован совсем уж сказочный эпилог. Освободившегося Мельника на могиле Мельников подкарауливает подросший за десять лет сын зарезанного (Калоева некому было бы и подкарауливать при любых обстоятельствах, он так быстро покинул тюрьму, что дети убитого не успели подрасти; кстати, их было трое, и все стали свидетелями смерти отца). Прикладывает к его затылку пистолет. "Делай, что должен, но знай: я сожалею" - весомо произносит Мельник. Юноша отводит ствол: "Меня воспитали не так". Все рыдают, хотя стоило бы рассмеяться. Шварценеггер в амплуа одинокого мстителя - образ заведомо вызывающий сочувствие, и не брать это в расчет невозможно. Но авторы фильма выстраивают его убогую драматургию на контрапункте, показывая момент катастрофы и ее последствия с точки зрения двух героев, будто бы объективно. Нестоящая гроша медного выдроченная диалектика - но мало того, в конфликте возникает и третья сторона, чуть ли не главная в этом противостоянии - корпоративный капитализм. Это он, проклятый, в лице менеджеров авиакомпании со стальными глазами, виноват во всем: и в катастрофе, и в ошибке диспетчера, и в страданиях родственников погибших. Диспетчеру предлагают выходное пособие и переезд - бездушные мерзавцы. Родственнику компенсацию и медпомощь - циничные подлецы.

А еще в "Последствиях" присутствует представительница "четвертой власти" - честная журналистка, пишущая по горячим следам книжку о катастрофе. И между прочим именно она дает Мельнику адрес потенциальной жертвы. Но она это делает, конечно, даже не предполагая, что тот пойдет и зарежет - видимо, из высоких побуждений правдолюбия. К ней у сценаристов и режиссера не возникает претензий, хотя вот уж кто выступает настоящим "стрелочником" на чужом смертном пути... Но таковы характерные черты мышления, мировоззрения, которое на своем жалком уровне транслируют "Последствия", и в первую очередь присущая им "виктимность" - говоря по-научному, а выражаясь, как православные - "калоедство". Без того, наверное, нет цивилизации, нет цивилизованного человека - но с этим цивилизованное человечество оказывается совершенно беззащитным перед агрессивными дикарями, перед злобным зверьем, вооруженным с некоторых пор отнюдь не только ножами (кстати, нож для мельников - совсем не то же что для калоевых, опять же... Случайно захватил, не помнит он, конечно!). И эту свою беззащитность, что самое удивительное переживает с неким сладострастием, ставит себе в заслугу. С другой стороны, и по фильму выходит, как ни крути: в двойной авиакатастрофе погибло более двух сотен человек, но среди тысяч родственников лишь выходец из России пошел и зарезал диспетчера. С этой точки зрения замена мусульманина на еврея и наоборот мало что дала бы: он русский, это многое объясняет.
маски

"Чудо на Гудзоне" реж. Клинт Иствуд

Лет десять-пятнадцать назад Иствуд сыграл бы главную роль сам, но Том Хэнкс, после долгого периода спорных работ и откровенных халтур сейчас переживающий новый взлет, справился не хуже, воплотив на экране роль реального и ныне здравствующего пилота Салленбергера, в 2009-м посадившего пассажирский авиалайнер на Гудзон посреди Нью-Йорка, при этом ни один из 155 пассажиров не погиб и даже не покалечился. Но Иствуд - не Земекис, и эпизод с аварийной посадкой, хоть к нему действие и возвращается не раз (плюс кошмары и чуть ли не галлюцинации капитана, ведь падающий и врезающийся в здания самолет для американского, тем более нью-йоркского самосознания - наиболее травматичный фантазм), особой зрелищности не предполагает, как и процедура спасения на водах, занявшая в реальности всего 24 минуты. История же, рассказанная Иствудом, посвящена... преследованию капитана и его второго пилота (которого играет Аарон Эрхарт), затеянному, насколько можно понять, по инициативе страховщиков, ну и просто по протокольной необходимости разобрать обстоятельства случившегося. Капитану Салли вменяют, что он хотя и благополучно приводнился, но слишком рисковал, нарушая инструкции, а должен был повернуть к аэропорту. Противником героя, таким образом, выступают не столько роковой случай в виде стаи птиц, врезавшейся в самолет и загубившей оба двигателя, не холодная погода, из-за чего оказавшиеся уже в воде пассажиры чуть не замерзли, но бюрократическая система.

Личность противостоит безликой силе, индивид борется с системой. Борется и побеждает - главный на все времена сюжет в американской культуре. В "Чуде на Гудзоне", правда, отсутствует присущий обычно Иствуду эпический размах, равно и предельного накала драматизм: слушания идут своим чередом, эксперты в итоге вынужденно, но смиренно признают торжество капитана, а для народа он навсегда и повсеместно - человек, совершивший чудо. Так в своей честности и последовательности Иствуд доходит порой до чрезмерной слащавости и явной безвкусицы (впрочем, надо признать, что в этом плане "Чудо на Гудзоне" сделано намного аккуратнее, чем в "Дж.Эдгаре", к примеру), но зато лишний раз подтверждает свой статус номера первого в американского кино - первого если не по оригинальности таланта (тут, конечно, у него слишком много конкурентов), то по этой вот самой "американскости": стилистика Иствуда не отличается изощренностью и утонченностью, зато мыслит он здраво, как никто другой, в том его уникальность, его истинное величие. За 96 минут хронометража режиссер успевает максимально кратко, но внятно обозначить, что Салленбергер, к инциденту на Гудзоне имеющий 42-летний стаж пилота, еще мальчишкой управлял кукурузником, а затем служил в ВВС; он не забывает, что у героя есть жена и дочери, при том что последние вовсе не появляются на экране, а персонаж Лоры Линни сводится к чистой функции: пока мужчина спасает (мир) самолет с людьми, женщина любит, ждет, переживает, как ждет и переживает потом, когда идет расследование, грозящее обернуться против мужа, а между тем у семьи долги и есть риск потерять дом.

Вообще фильмы Иствуда интересны, может, не столько сами по себе (хотя Иствуду веришь, его истории увлекают, его героям сочувствуешь, даже если исполнение ролей он делегирует кому-то другому), сколько в качестве образца патриотического кино, только настоящего, а не русскоязычного еврейско-православного эрзаца. Вот казалось бы Иствуд, патриот из патриотов - но он совсем не в восторге от того, как устроено общество родной и любимой страны, он на апологет капитализма, тем более корпоративного и биржевого, он терпеть не может чистоплюев-бюрократов, да и в целом власть, государство с присущими ему флагами, гербами, орденами, прочими мертвыми цацками - не фетиш для Иствуда. Его герой - живой человек, а также народ, опять-таки состоящий из отдельных людей, и когда этот человек, эти люди вступают в борьбу за свою жизнь, за права, за благополучие с тем же родным любимым государством, Иствуд на стороне человека, на стороне людей. Потому он и патриот - но американский, конечно; у дикарей понятия о патриотизме иные, то есть прямо противоположные - и это, на самом деле (а не только отсутствие аналога Иствуду в русскоязычном кино, как бы страстно Михалков не желал бы таковым стать) позволяет уяснить, почему американские патриотические кинодрамы - которых, правда, очень мало на фоне промышленного производства тем же Голливудом антиамериканского, американофобского пропагандистского говна (эти блестяшки и побрякушки, несомненно, лучше продаются на рынках недоразвитых стран) - смотрятся пусть и не шедеврами, но достойным, приличным художественным продуктом. А не говном, расписанным под хохлому. Потому и смотрятся, что, с одной стороны, их патриотический пафос привязан к человеку и народу, а не к партии и правительству, и с другой, что при таком народе и при сменяемом регулярно правительстве (а надо думать, Иствуд едва ли поклонник Обамы - реального Салли реальный Обама пригласил на свою инаугурацию, Иствуд легко без этого момента обошелся) патриотически настроенный художник еще и может себе позволить такую роскошь, как искренность. В завершившейся счастливо драме с авиакатастрофой, помимо пилотов и остальных членов экипажа, участвовали речники, спасатели, медики... - конкретные, а не вообще "власти". И только на титрах уже впервые персонажи появляются на фоне государственного флага США, но это уже не игровое кино, это документальная хроника - встреча настоящего Салленбергера с пассажирами рейса 15-49.