Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Горе от ума - Горе уму" А.Грибоедова в Театре на Таганке, реж. Юрий Любимов

Любимов непривычно осторожен, он как будто боится - не как гражданин (если и боялся когда-то - давно отбоялся), но как художник. Боится выглядеть "репетиловым" от театра, каковым, сказать по правде, представал в других своих спектаклях последних лет. Хотя "Горе от ума - Горе уму" при этом - постановка узнаваемо любимовская.

Традиционная для Таганки сценография - абстрактное, но функциональное оформление сцены, подвижные "экраны" из белых вертикальных полос ткани, выгораживающих для игры актеров разной конфигурации треугольники (при соблюдении единства времени, места и действия - спектакль идет чуть больше полутора часов без антракта - обстановка постоянно меняется), по краям - зонтики с подсветкой, обычно используемые фотографами для постановочной съемки, а здесь дополнительно привлекающие внимание к отдельным репликам, когда герои направляют свет либо на себя, либо в зал. Еще один зонтик в центре - "суфлерская" будка, откуда суфлер (в сцене бала оказывающийся Горичем) то подсказывает действующим лицам реплики голосом Любимова, то, наоборот, "эхом" отзываясь на окончания фраз: "Какою ворожбой умел к ней в сердце влезть!" - "Лесть..."; "Высокий идеал московских всей мужей!" - "Ужей..." и т.п. Против обыкновения Любимов не выпускает героев в зал, не заставляет их говорить языком газет и телепередач или, наоборот, цитировать Пушкина с Гончаровым. Среди немногих исключений - песня Газманова "Москва - звонят колокола", она благодаря Скалозубу, который под нее марширует, становится лейтмотивом второго акта.

Формально уходя от "идеологического" театра, Любимов активно использует приемы из репертуара театра развлекательного: острохарактерными, если не фарсовыми, оказываются всех второстепенные персонажи, появляющиеся в сцене бала, эпизоды с князем Тугоуховским превращаются попросту в буффонаду - на голову князя натянуто что-то вроде марли, на которой губной помадой обозначен рот, а на предложение графини "Достаньте свой рожок!" тянется рукой отнюдь не к уху... Когда Фамусов заводит речь с Чацким о его предполагаемой женитьбе, героини пьесы выпрыгивают на сцену в задранных юбках и танцуют, закутанные в их задранные подолы, как младенцы в пеленках. Репетилов (Дмитрий Высоцкий) заявляется к Фамусовым безобразно пьяным и околесицу свою несет на последнем дыхании, уже не держась на ногах. Любимов, выбрасывая из пьесы куски и целые сцены, взамен насыщает действие музыкальными и танцевальными номерами. Сольный танец гостям Фамусова исполняет Наталья Горич (Илзе Лиепа), Скалозуб (Иван Рыжиков) поет с "высоцким" надрывом гусарские куплеты под гитару (на стихи Дениса Давыдова), на ритм рэпа пытается читать некоторые свои реплики Фамусов, сама Софья распевает один из своих монологов какклассический романс, и даже Чацкий вальсирует с хлестовской арапкой-девкой, чем лишний раз дает повод гостям сказать: "с ума сошел!" Пластическое решение спектакля в целом выстроено на балетных движениях, все героини пьесы поставлены в буквальном смысле на пуанты. Стилизованная музыка Владимира Мартынова сочетается с знаменитым сентиментальным вальсом сочинения самого Грибоедова. Получается практически комедия-балет в мольеровском духе. При этом "французские" книги, которые читает грибоедовская Софья, превращаются волей режиссера в "английские" - так современнее, и в то же время вольность вполне невинная.

За изобразительной декоративностью и музыкальными дивертисментами не так уж явно звучит разоблачительный "вольнодумный" пафос Чацкого. Любимов не только не педалирует злободневность откровений Чацкого, наоборот, вполне осознанно ретуширует их, не снимая, разумеется, вполне. Любовная история его интересует и того меньше. От романтическойинтриги пьесы остается разве что треугольник Софья-Молчалин-Лиза, но буфетчику Петруше место в этой конструкции уже не находится, а Чацкий... Как ни странно, Чацкий здесь, как и положено, главный герой. Но какой герой! Как и другие чацкие нашего времени, Чацкий Тимура Бадалбейли не любит Софью. Но такую немудреную Софью мудрено было бы любить. Чацкий появляется в доме Фамусова в длинном дорожном кожаном плаще болотного - защитного? - цвета (костюмы Рустама Хамдамова). Лысый, в круглых очках, он даже внешне мгновенно вызывает ассоциации с портретом Чаадаева (от фамилии которого по многим версиям, собственно, и стала производным фамилия героя "Горя от ума"), а про поведение и говорить нечего. Этот Чацкий - бесстрастный, надменный, ни на минуту не заблуждающийся насчет собственных личных и общественных перспектив философ, уже к моменту своего появления на сцене во всем разочарованный и ничего не ожидающий, взирающий на происходящее вокруг иронично-отстраненно. Какой уж тут "мильон терзаний"... Серьезно купируя текст пьесы, Любимов в соответствии с такой концепцией образа Чацкого особенно радикальным сокращениям подвергает его финальный монолог, вымарывая из него свидетельства того, что в Чацком еще не угас юношеский пыл, что в нем до происшествия в доме Фамусова живы были какие-то иллюзии. "Слепец! я в ком искал награду всех трудов! Был расточитель нежных слов!" - спокойным тоном, просто констатируя факт, говорит этот Чацкий, пропуская "Спешил! летел! дрожал! вот счастье, думал, близко. Пред кем я давеча так страстно и так низко..."; "Бегу, не оглянусь..." - завершает герой свой монолог, опуская строки "пойду искать по светуЮ, где оскорбленному есть чувству уголок" - оскорбленным себя он не чувствует, да и уголка для своего чувства, знает, он не найдет, искал уже. А то, что у Грибоедова звучит как эффектная, броская точка пафосного монолога, Любимовым превращается в диалог, диалог героя с лакеем, диалог, построенный на ответе вопросом на вопрос. "Карету?" - уточняет фамусовский человек. "Мне? - переспрашивает Чацкий. - Карету..." - добавляет задумчиво, не двигаясь при этом с места. И меньше всего пафоса в финале: домашних Фамусова скрывают, подобно простыням, все те же белые полосы материи, дом засыпает, среди огоньков брошенных фонарей остается в одиночестве на пластиковом стуле в своем дорожном плаще защитного цвета Чацкий.

Такой финал вызывает ассоциации - вряд ли осознаваемые самим Любимовым, но для сегодняшнего театрального контекста знаковые - с финалом "Похождения" по "Мертвым душам" Карбаускиса, где поэтическая "птица-тройка" стоит себе преспокойно в стойле и жует овес посреди сонного - мертвого - российского царства. Ассоциативный ряд, который провоцирует любимовская постановка, очень разнообразен. Фамусов на грани нервного срыва, если не припадка, в заключительной сцене, заставляет вспомнить "Горе от ума" Олега Ефремова с Вячеславом Невинным-Фамусовым (сказать по правде, таганский Фамусов Феликса Антипова вышел не слишком выразительным, но, может, именно такой "уютный" Фамусов в халате и нужен был Любимову?). Игра сценографа с подвижными "экранами" из полос ткани напоминает художественное оформление давнего любимовского "Тартюфа", только там в том же качестве использовались подвижные ширмы, расписанные под персонажей карточной колоды, а здесь благодаря подсветке от установленных по краям игрового пространства "зонтиков" на белые "экраны" проецируются тени, силуэты действующих лиц пьесы. А эпизод, в котором Лиза буквально растаскивает Софью и Молчалина, явно напоминает соответствующий момент из из другого, мхатовского "Тартюфа" в постановке Анатолия Эфроса, где Дорина так же оттаскивала друг от друга Валера и Марианну. Случайно ли это совпадение любимовской мизансцены в "Горе от ума" с эфросовской в "Тартюфе" или нет, сказать трудно, возможно, что случайно, однако остается фактом, что последним спектаклем Эфроса была постановка мольеровского "Мизантропа" здесь, на этой самой таганковской сцене, того самого "Мизантропа", мотивы которого использовал и развивал в "Горе от ума" Грибоедов.

Бодрый, активный, в хорошей форме, но все-таки поживший и повидавший многое Любимов вместо Чацкого в горении любовных и общественных страстей, вместо Чацкого-проповедника, возмутителя спокойствия, предъявляет публике героя-наблюдателя, одинаково разочарованного в фамусовых и в репетиловых, и также и в своих единомышленниках чацких, готового и к равнодушию Софьи, и к тому, что его объявят сумасшедшим, и к тому, что придется ехать вон из Москвы - но не спешащего покинуть сцену из одного лишь философского интереса к этому странному миру и его ущербным обитателям.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments