Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Евгений Онегин" П.Чайковского в театре им. К.Станиславского и В.Немировича-Данченко, реж.А.Титель

У постановки Тителя есть замечательные достоинства, но и недостатков масса, причем и таких, что способны вызвать шок посильнее того, что испытала Галина Вишневская от спектакля Дмитрия Чернякова:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/685003.html?nc=7

Одним из образов-лейтмотивов через спектакль Тителя проходит "скульптурная группа" в составе двух мужчин и двух женщин - две пары, то есть. До того, как зазвучит увертюра, они стоят на сцене неподвижно и создают полную иллюзию искусственности, но затем "оживают" под музыку, впоследствии появляются на балу в четвертой картине, а в седьмой оказываются свидетелями финального объяснения Онегина и Татьяны. Находка не просто красивая, но и концептуально точная: "оживающие статуи" - важная часть и пушкинской литературной мифологии, и т.н. "петербургского мифа" в целом (действие оперы Чайковского начинается в поместье Лариных, но роман Пушкина и начинается, и завершается в Петербурге. "Петербургский стиль" проявляется и в сценографии, ее основной конструктивный элемент - диагональный ряд подвижных белых колонн (в сцене дуэли и в финале они становятся черными), в сочетании с белым задником и по преимуществу черными костюмами (либо однотонными зелеными и синими платьями) дают великолепный колористический эффект, а при соответствующем освещении (Дамир Исмагилов) персонажи выглядят на белом фоне как силуэты - красиво. И наоборот, когда в 4-й картине на балу у Лариных танцующие гости замирают, как статуи, в момент объяснения Онегина с Ленским и только меняются партнерами в паузах - это тоже удачно найденный ход.

Неплохо придумано начало спектакля: еще до первых звуков увертюры между замершими "живыми статуями" (эффект, кстати, полный - когда они "оживают", выглядит это абсолютным сюрпризом) появляются "крестьянские дети" и разбрасывают по сцене опавшие листья. Действие спектакля Тителя начинается осенью, что противоречит внутренней хронологии пушкинского "Евгения Онегина" - о наступлении осени в романе сообщается только в конце 4 главы, уже после того, как Татьяна написала письмо и выслушала проповедь Онегина ("уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало... лесов таинственная тень с печальным шумом обнажалась"). Но такое решение объяснимо и по-своему интересно: в начале действия на сцене - четыре женщины (в отличие от постановки Чернякова, где спектакль открывается массовой застольной сценой) - старшая Ларина, две ее дочери и нянька Филиппьевна, звучит ансамбль, точнее - параллельно - два женских дуэта: мать и нянька беседуют о своих уже несбывшихся женских надеждах, дочери - о мечтах, еще не сбывшихся. Но осенний антураж, ворох опавших листьев создают контекст, в котором мечты с самого начала кажутся малоосуществимыми, надежды - обреченными, а печальное развитие событий - неизбежным (и это перекликается с финалом партии Татьяны: "а счастье было так возможно..." - в 7-й сцене Татьяна практически вторит рефрену из партии своей матери изх 1-й сцены: "привычка свыше нам дана, замена счастию она").

Если Черняков в своей постановке замыкает пространство в рамках гостиной (сначала поместья, а затем петербургского дома Лариной), и даже сцена дуэли (точнее, пьяной драки) у него разворачивается в четырех стенах, то Титель, наоборот, пространство максимально раздвигает. Причем, опять-таки, достаточно удачно - в саду разворачивается сцена письма (что вполне естественно: влюбленной девушке не спится, она "вся горит" и вышла подышать в сад), в саду же начинается и 4-я картина (гости в накидках - правда, почему-то все в одинаковых и все танцуют в верхей одежде, а потом появляется гардероб и они оставляют ее на вешалках), на петербургской улице происходит и последнее объяснение Онегина с Татьяной - "живые статуи" наблюдают за ней, сидя в карете. Еще большей живости происходящему должен придать мальчик с собакой - посадив в санки живого пса, он бегает кругами (правда, по ходу действия собака из саней вывалилась, а сама бегать не хотела, и мальчик, не растерявшись, таскал ее по кругу за ошейник вместе с санками, но все равно - забавно и понятно, откуда этот мальчик взялся - "вот бегает дворовый мальчик, в салазки жучку посадив, себя в коня преобразив"). Но с открытым пространством не все просто и не все одинаково продумано. Например, 3-я цена - объяснение Онегина и Татьяны. Девки вешают на натянутые веревки белье для просушки - стало быть, это задний двор или территория предназначенная для хозяйственных нужд, вовсе не для прогулок. Но здесь же почему-то стоит садовая статуя - какой-то толстопопой античной богини или нимфы, причем стоит она своей толстой попой к зрителю. И сюда же приходят на свидание Татьяна и Евгений. А Татьяна, чтобы унять сердечный жар, заворачивается, прямо в платье, в мокрую простыню. (Черняков превратил свою Татьяну в психопатку - но даже он не предписывал героине влажных обертываний).

Подобных несообразностей явно больше допустимых пределов. Например, Татьяна даже не пытается изобразить на публике процесс письма - скорее, она перечитывает уже написанное. Перечитав - комкает и разбрасывает листки. Так что же получил в результате Онегин? Те грязные комки бумаги, которые верная няня подобрала с земли? Но ее внук, радостно, в нарочито замедленном темпе пробегающий через сцену на заднем плане с письмом, держит в руках аккуратненький конвертик. Сцена именин Татьяны решена как то ли новогодний, то ли рождественский бал - колонны украшаются еловыми гирляндами, хотя именины приходятся на 3 января (по старому стилю).

Про музыкальное качество постановки говорить еще сложнее. Ирина Аркадьева поет Татьяну небрежно, Ларисе Андреевой партия Ольги просто не по голосу, слишком низкая, и когда певица пытается вытянуть нижние ноты, у Ольги проскальзывают интонации, которые больше подошли бы Кармен (с няней - Эллой Фейгиновой - то же самое). Трике (Вячеслав Осипов) поет ровно, но по-французски - с чудовищным русским ацентом. С Онегиным и Ленским получается во всех отношениях смешно. Онегин у Дмитрия Зуева звучит грубовато, солист форсирует звук, но, по крайней мере, его единственного всегда слышно за оркестровым сопровождением. Однако этот Онегин - молодой, стройный, с хвостиком, тогда как Ленский Сергея Балашова "тучен и задыхается". В дуэтных эпизодах они производят впечатление откровенно комическое - "толстый и тонкий", а дуэль и вовсе превращается в фарс: "промахнуться невозможно" - заметил Paporotnik. Но самое смешное начинается после того, как Ленский падает замертво. Обычно за этим следует антракт, поскольку 5 и 6 картины разделяют несколько лет. У Тителя антракт - после 4-й картины, так что когда оркестр начинает играть полонез, под который должны танцевать гости на петербургском балу, труп Ленского по-прежнему лежит на сцене. Петербургское светское общество тем временем уже подкрадывается к телу и располагаются в районе колонн. То, что происходит дальше - за рамками самого смелого воображения. Появляются слуги с половыми щетками и начинают "заметать" мусор, а вместе с ним и тело Ленского. В этот момент туша юного поэта приходит в движение и, переворачиваясь с боку на бок, укатывается за кулисы в буквальном смысле на глазах у изумленной публики. Полонез, который только что звучал в качестве погребальных фанфар, продолжается как ни в чем не бывало, плавно перетекая в бальный танец. Странные, если не сказать больше, моменты в постановке, в целом достаточно внятной и логичной.

Вот так все большим и большим уважением проникаешься к американской экранизации "Онегина", несмотря даже на "сопки Манчьжурии":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/433332.html?nc=11
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment