Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Людмила Улицкая "Даниэль Штайн, переводчик"

Последние несколько месяцев к моей традиционной газетной рубрике "звезда у экрана" добавилась новая, где я беседую с известными в разных областях людьми о том, какие они читают книги, какие фильмы смотрят и что за музыку слушают. От бесед в опубликованном варианте остается по полтора предложения на каждую упомянутую книжку или кино, но для себя я по полученным ответам могу составить кое-какой, не претендующий на репрезентативность, но все же любопытный "чарт". Так вот: чуть ли не каждый второй из опрошенных в числе трех прочитанных за "отчетный период" книг называл "Даниэля Штайна" Улицкой (на втором месте с большим отрывом - "Ампир V" Пелевина). Особо стоит процитировать мой диалог с Лионом Моисеевичем Измайловым, который, сказав, что прочитал "Даниэля Штайна" и теперь перечитывает заново, и услышав в ответ, что я его тоже сейчас читаю, вдруг (а мы с Лионом Моисеевичем знакомы уже некоторое количество лет) сказал: "Не знаю, поймешь ли ты его..." и пояснил свое замечание вопросом: "А ты крещеный?"

Мне нравится, как Авдотья Смирнова запросто так говорит: "Я не люблю писательницу Улицкую" - оговариваясь, впрочем: "хотя понимаю, что это - литература". Мне тоже хочется просто сказать: я не люблю писательницу Улицкую. По-человечески я Людмилу Евгеньевну практически не знаю, хотя однажды все-таки сталкивался с ней как журналист - в 2001-м писал (еще в "КП") о присуждении ей Букеровской премии, и мне ужасно не понравилось, как вокруг нее все плясали, включая дюжих охранников, будто она поп-звезда масштабов как минимум Валерии (я даже написал об этом в своей заметке, хотя обычно считаю подобные моменты несущественными). Но гораздо больше мне не нравится, что вокруг нее в последние годы исполняются ритуальные танцы совсем иного рода - Улицкая как-то неожиданна вышла в живые классики и почти официально провозглашена главной "серьезной" русскоязычной писательницей наших дней. Это при том, что ее принадлежность к т.н. "серьезной" литературе сомнительна сама по себе, а уж ее первое место среди "живых классиков" - и подавно.

Я не люблю писательницу Улицкую давно. С момента первого знакомства с ее прозой, которое состоялось аж в 1991 году. Точнее, в начале 1992, благодаря вышедшему в 91-м сборнику современной прозы "Пятый угол", в котором я, помимо Улицкой, также впервые прочитал Сергея Довлатова, Татьяну Толстую, Эдуарда Лимонова, Сергея Каледина и некоторых других.Улицкой в этом сборнике принадлежал рассказ "Народ избранный". Как ни странно - не про евреев, а про нищих (хотя, возможно, героиня-нищенка была еще и еврейкой - я этого уже не помню, но по-моему, все-таки, нет). Пафос рассказика, если мне, опять же, память не изменяет (все-таки мне 13 лет было тогда), сводился к тому, что нищие, стоящие у церкви на паперти, страдают за весь остальной народ, и это страдание делает их избранными, а всех прочих, не так сильно страдающих - обязанными нищим за то, что они своей нищетой искупают в том числе и чужие грехи. Все события рассказика так или иначе крутились вокруг церкви. И еще запомнилось, как во вступлении к публикации Улицкая заявляла, что пишет всю жизнь одну и ту же книгу, просто публикует ее кусками. Сталкиваясь впоследствии со всеми ее очередными Кукоцкими, Сонечками и прочими, считая и Кота Игнасия с Одинокой Мышью, я вспоминал это заявление и оно мне объясняло, почему у Улицкой все так всегда похоже, если не одинаково.

Но "Даниэль Штайн", как высказался совсем уж бездарный, в отличие от Улицкой, писатель Кабаков (я писал у себя в дневнике о невольно подслушанном на премии "Триумф" его разговоре с редакторшей одного толстого журнала), - это якобы "совсем-совсем новая Улицкая". Я честно пытался уловить в романе эту новизну. Нет, конечно, "нелинейное" (хотя и не в павичевском, а в более традиционном понимании этого термина) повествование для Улицкой не вполне характерно, но, вообще-то, по общим литературным меркам роман, составленный из писем, протоколов, записей телефонных разговоров, доносов, справок и т.п., ничего революционного в плане формы из себя не представляет, прием давным-давно отрабтанный и исчерпавший себя. Но Улицкая и не гонится за формальной новизной, идея, мысль, ради которой она пишет, для нее явно важнее чисто художественных экспериментов. Она и не пишет даже - она проповедует, как это свойственно людям ее склада и образа мыслей. Просто теперь для своей проповеди она выбрала форму романа-коллажа. Суть дела от этого не меняется.


Из наваленной Улицкой большой кучи персонажей и событий можно выкопать несколько в разной степени связанных групп героев и сюжетных линий, в том числе:
* американка-эмигрантка Эва Манукян, ее неверный муж Гриша, ее сын-гомосексуалист Алекс и его мексиканско-полуиндейский бойфренд Энрике, ее полусумасшедшая мать Рита Ковач, коммунистка-партизанка, не расставшаяся с марксизмом даже после сталинских лагерей, но под старость в Израиле принявшая англиканство, возлюбленный материной юности, польский эмигрант и профессор Сорбонны Павед Кочинский, подруга Эвы Эстер Гантман и ее покойный муж Исаак, от которого остались записки философского характера,
* литовка Тереза, за сатанинские видения изгнанная из католического монастыря, вместе с мужем, православным евреем Ефимом, эмигрировавшая в Израиль и родившая там сына-дауна Сосика, которого они с Ефимом считают новым Мессией, подруга Терезы по переписке, московская переводчица Валентина Фердинандовна, экуменистка, общаться с которой Ефим своей новоправославной жене запретил, дабы та не растлевала ее своими недоправославными воззрениями,
* немка Хильда, из чувства вины перед убитыми во время Холокоста евреями приехавшая в Израиль, ее любовник Муса, араб-христианин, женатый человек, убитый вместе со всей родней арабами-мусульманами,
* советский сионист Гершон Шимес, отсидевший за свои взгляды пять лет в лагерях и сумевший уехать в Израиль, его мать Зинаида Шимес, оставшаяся в России, его жена-американка и сын Биньомин, в 16 лет, после того, как его отец принял косвенное участие в расстреле группы мусульман (те готовили в Хевроне еврейский погром и благодаря превентивному нападению на них был раскрыт их план и обнаружен склад оружия), попытался покончить с собой и попал в психушку
* Беата Семенович, жена-полька белорусского полицая Ивана Семеновича, бежавшая вместе с мужем после отступления фашистов и осевшая в Лондоне, ее сестра Марыся, монахиня, живущая на Святой земле,
* мать Иоанна, православная монахиня, живущая в Израиле и пробавляющаяся рисованием иконок, ее воспитанник и друг по переписке, отец Михаил из Тишкино, инок Федор Кривцов, обретший себя в истинной церкви, которой после смерти своего духовного-наставника в пещере он остался единственным приверженцем, сошедший с ума, пришедший к выводу, будто евреи подсунули миру пустышку в виде христианства, а Бога спрятали для себя, и в итоге ставший убийцей

и все остальные, так или иначе сгруппированные вокруг центрального, заглавного образа. Даниэль Штайн - польский еврей, благодаря отцу-германофилу записанный в паспорте как Дитер, воспитанный в польской традиции, хорошо говорящий по-немецки и благодаря этому, оказавшийся во время оккупации в Белоруссии, устроившийся в гестапо переводчиком и спасавший людей, в частности, выведший 300 человек из Эмского гетто накануне уничтожения (среди них была мать Эвы Манукян Рита, беременная Эвой и Эстер Гантман с мужем Исааком, а муж Беаты Семенович руководил в тех местах полицией, сестра же Беаты была первой, несостоявшейся любовью Даниэля). Спасаясь от фашистов после разоблачения у католических монахинь, Даниэль крестился, а затем стал католическим священником, в 1959-м приехал в Израиль и основал там христианскую общину, где служил мессы на иврите, считая, что христианство не противостоит иудаизму, но расширяет его до вселенских масштабов, выдвигая на первый план Любовь вместо Закона.

Формальные задачи тем не менее никто не отменял, и говоря на языках разных героев разных национальностей, возрастов и культур, Улицкая как писатель не может игнорировать языковой аспект. Она честно пытается разнообразить "речевые регистры". Увы, это ее слабое место. Она либо скатывается в анекдот (как в письме 80-летнего Нафтали Лейзеровича к Эстер Гантман после встречи узников Эмского гетто: "Один сын пошел в меня, работает, скажу по секрету, по электронике в Америке, второй в банке, но в Израиле. Дочь, между прочим, тоже врач. Жена умерла девять лет назад, и я первое время сомневался, не жениться ли мне. Потом перестал сомневаться - одному мне оказалось очень хорошо. (...) Вы мне так понравились, что я решил сразу жениться. Мне скоро восемьдесят лет, это правда. Но сколько осталось, мы бы прожили вместе. Вы подумайте хорошенько, но не очень долго" и т.д. - между прочим, ни до, ни после этот Нафтали на страницах романа больше не появится); либо под любой личиной остается сама собой, советской интеллигенткой. Вот 18-летний Алекс пишет письмо Эве, своей матери, признаваясь ей в том, что он гомосексуалист:

"Ты пойми меня правильно - я не даю никаких оценок, это просто социальная ситуация, которая отражает какую-то сторону человеческого существа. Если хочешь, это свидетельство, что гомосексуальные отношения не всегда осуждались обществом.
(...)
Я знаю, что, предъявляя тебе эту правду, я ставлю тебя перед чисто христианским конфликтом: в глазах твоей церкви я грешник, и тебе это больно. В утешение тебе могу сказать одно: надеюсь, что Бог будет милостив к грешнику, чей грех есть "неправильная" любовь, более, чем к тем, чей грех - открытая ненависть".

При всем желании невозможно себя представить, что это пишет американский тинейджер. Пусть он даже и гомосексуалист. Но побоку язык и стиль, у меня к этому роману есть претензии другого порядка.

Улицкая ставит чрезвычайно важный, фундаментальный религиозный вопрос: как случилось, что народ, избранный Богом, отверг сына Божия? В версии Даниэля Штайна ответ на него звучит следующим образом: не евреи отвергли Христа, но христианство, отказавшись, отдалившись от своих иудейских корней, противопоставило евреев себе, и теперь должно вернуться к истокам. Именно этим занят Штайн, возрождающий Иерусалимскую церковь, как бы ведущую начало от апостола Иакова. Но удивительным образом, предлагая такой ответ на больной вопрос, автор практически не вдается в сущностный аспекет его предыстории. То есть исторических фактов в романе приводится немало, но "кто виноват?" для Улицкой не так актуально, как "что делать?". Неудивительно поэтому, что ответ Улицкой столь несложен: Бог любит всех. В этой бесхитростности - ох как много лукавства. Причем лукавства в самом прямом, изначальном смысле этого слова - от Лукавого.

Даниэль Штайн - католический священник, который считает евреев братьями, сотрудничает с арабами, взаимодействует с православными, и особенно, будучи возлюбленным персонажем автора, уважает (и автор - в его лице) друзов - древнейшую секту, хранящую в тайне собственную веру, но сотрудничающую с любыми другими вероисповеданиями и властями на основе взаимного доверия. Друзы (не знаю, реальный ли это народ или Улицкая сама его придумала - я, во всяком случае, в имеющихся у меня религиозных и мифологических словарях информации ни о каких друзах не нашел) в какой-то степени представляют для Улицкой религиозно-нравственный идеал. Другая разновидность того же идеала - бахаизм, о котором Улицкая приводит информацию из туристического проспекта Хайфе (опять же не знаю - подлинного или вымышленного): "Бахаисты считают, что их религия впитала в себя все лучшее из иудаизма, ислама и христианства. Суть учения выражается словами: "Земля есть одна страна, и все люди - граждане этой страны". Представляют интерес некоторые из основных заповедей бахаизма: единый Бог, единая религия, единство человечества, неуклонное правдоискательство, гармония между наукой и религией, отказ от предубеждений, догм и суеверий". Доходчиво и жутко притягательно. Но тут и кроется слабое место книги в целом.

Главный герой, Даниэль Штайн - не просто хороший человек, не просто верующий человек, не просто абстрактный христианин и абстрактный еврей. Он - католический священник. Его любовь ко всем людям - любовь христианская. То, что она распространяется не только на христиан ("Бог любит не только христиан" - говорит Штайн) - может показаться привлекательным. Но есть детали. Вот что, к примеру, посоветовал Штайн, когда Эва поделилась с ним своим беспокойством за сына-гомосексуалиста:

"Даниэль сказал, что испытывает, как и я, тихий ужас перед этим пороком, и что не однажды сталкивался с гомосексуалистами, и сказал, что лучше, если Алекс будет жить отдельно, не вовлекая меня в свои взаимоотношения. Потому что я должна сохранять себя от разрушения".

Очень даже странно, что священник-экуменист, призывающий любить всех поровну, фактически разбивает семью, разделяет сына и мать, которая, внимая советам своей старшей подруги Эстер, уже почти смирилась, что у нее не один, а два сына (вместе с бой-френдом Алекса, Энрике). И одновременно с этим опекает сына православных евреев Терезы и Ефима, дауненка Сосика. Выходит, Штайн считает, что иметь сына-дауна предпочтительнее, чем сына-гомосексуалиста? Нет, в этом не было бы ничего необычного, если бы Штайн был католиком-консерватором, ревнителем "традиционных ценностей". Но ведь в том-то и дело, что близко нет ничего подобного. Даниэль Штайн отрицает Бога-троицу (он говорит, что первохристиане, которых он, договариваясь до ни с чем не сравнимой дикости, называет "иудеями-протестантами", поклонялись единому Богу, а Троицу гораздо больше придумали греки, и что поклоняться Святой Троице - значит служить не Богу, а Треугольнику!), он не читает "Сredo" во время мессы, он не подчиняется Римскому единоначалию (будучи с юности лично знаком с Каролем Войтылой, он тем не менее утверждает, что Рим - не мать, а всего лишь "сестра" его "Иерусалимской церкви", в связи с чем имеет проблемы с церковным начальством, и даже православный Ефим называет мессы Штайна "разбоем" и пишет на него доносы в католические инстанции!) и так далее и так далее - хорош священник, нечего сказать! Он ведь и в Ад не верит!

Но как раз только такой священник и может устроить людей, подобных Улицкой, в качестве религиозно-нравственного эталона. Поскольку Улицкая не видит и не хочет видеть мистического аспекта Церкви. И не только католической - православной тоже. Она вообще не признает принципиальной разницы между католицизмом и, с одной стороны, лишенным всякой мистики протестантизмом, а с другой, православием, вся мистическая традиция которого, в отличие от католической метафизики, сводится в основном к благословенному песочку из-под "преподобных" старцев. Но и немудрено, учитывая, что герой-протагонист отвергает Троицу как таковую. Только какой же он после этого, к чертовой бабушке, христианин?!

В том и суть, что для Улицкой в христианстве - в том христианстве, какое она сама себе нафантазировала, в удобном для ее интеллигентского умишка христианстве - мистику и метафизику полностью заместила этика. Практическая этика (хотя и достаточно ограниченного действия, как показывает совет Штайна, данный Эве в связи с ее сыном). И потому ей так удобен Штайн. Только такой священник может привлекать чуждую подлинной мистической традиции (хотя бы даже в ее еретическом, извращенно-опошленном православном варианте) советскую еврейку: по происхождению - еврей ("еврейство навязчиво и авторитарно, проклятый горб и прекрасный дар, оно диктует логику и образ мыслей, сковывает и пеленает. Оно неотменимо, как пол" - размышляет в своих записках герой романа Исаак Гантман, уточняя: "еврей - тот, кого неевреи считают евреем"), по вероисповеданию - номинально христианин-католик, а на самом деле - ни рыба ни мясо. Но зато добрый. "Добренький", как говорили в таких случаях литературоведы-марксисты. А еще проще говоря - "интеллигентный". Во что он там себе верит - неважно, главное, чтоб людям на пользу (окромя, конечно, порочных гомосексуалистов, которых любвеобильный боженька Штайна и Улицкой терпеть не может). Отсюда - лежащий на поверхности символический смысл подзаголовка "переводчик": Штайн - не просто переводчик с одного языка на другой, но человек, призванный переводить на единый язык все, что говорят и думают дети разных народов ("Вообще в нашем мире с пониманием большие проблемы: по большому счету, никто никого не понимает" - пишет Даниэль своему племяннику Алону). Таким же переводчиком может считать себя и сама Улицкая, говоря по-русски за всех своих многочисленных героев. (В этом высоко-символическом контексте как-то забывается одно маленькое конкретное обстоятельство: будучи переводчиком по профессии, работал Штайн при гестапо. Что, по-своему, тоже весьма символично).

Нормальный интеллигентский (если то и другое совместимо) гуманизм. Мне лично малосимпатичный, но для кого-то вероятно, как раз то, что надо. Только при чем тут Бог, при чем тут Церковь?! Ничего необыкновенного нет в том, что различия между конфессиями, в том числе и между христианством, иудаизмом и исламом, кажутся Улицкой несущественными. В одном из писем к Елене Костюкович (в качестве эпилога к каждой из пяти частей романа Улицкая приводит собственные письма к приятельнице-переводчице, живущей в Италии, прежде специализировавшейся на Умберто Эко, а ныне переквалифицировавшейся по части кулинарии; из писем также можно почерпнуть массу сведений о домашних делах самой писательницы - вероятно, расширение системы персонажей за счет своей родни по мнению Улицкой должно придавать ее псевдо-житию дополнительное "человеческое измерение") автор "Даниэля Штайна" доходит до формулы "церковный мусор". Причем "мусором", опять же, ей кажется любая церковность, в равной степени и католическая, и православная.

Улицкая сама, вероятно, и не предполагает, насколько недалеко ушла она от Горького и Луначарского с их обожествлением человека. Только интеллигенты столетней давности ставили человека на пьедестал вместо "свергнутого" Бога (а их предшественники, еще в 19 веке, точно так же обожествляли "народ"), тогда как Улицкая Бога опускает с небес на землю и "очеловечивает". Бог у нее - с человеческим лицом. А до этого был у интеллигентов другой идеал - "социализм с человеческим лицом", от которого "христианство с человеческим лицом" в понятиях Улицкой и не отличишь: и там и тут - все ради человека, все для счастья человека. Вместо того, чтобы поглубже разобраться в сущности христианства, Улицкая приспосабливает отдельные его элементы к собственным воззрениям (точнее, воззрениям, которые всегда были свойственны русскоговорящим интеллигентствующим евреям). И данные палеоботаники, согласно которым в Израиле произрастает куст, выделяющий горючие масла, способные полыхать, оставляя растение невредимым (вот тебе и "неопалимая купина" без всяких чудес!) интересует ее героя и саму писательницу куда больше, чем, уж конечно, куда менее увлекательное учение Блаженного Августина о Троице, не говоря уже о томистских доказательствах бытия Божия. Фома Аквинский на 520 страницах романа, полностью посвященного вопросам веры и религии, не упомянут ни разу.

То, что героем, объединяющим, объемлющим все религии мира в своей любви, оказывается именно еврей, для Улицкой важно по многим причинам, но среди прочего, еще по одной, о которой она говорит через записи Исаака Гантмана: "...Ядро еврейского сознания - полировка мозгов как содержание жизни, постоянная работа по развитию мышления". Улицкая педалирует (в том числе и устами своего главного героя) тот факт, что для еврея традиционно всегда было важно соблюдение мельчайших деталей Закона в образе жизни и поведении про почти полном отсутствии ограничений на работу мысли. То есть при внешнем соблюдении предписаний думать еврей может что угодно. Уж конечно, для интеллигента, тем более еврея, это куда как привлекательнее, чем христианская зацикленность на сущностном содержании веры, на самом ее предмете, а не на внешних, поведенческих проявлениях религиозности. Для интеллигента намного более приемлема религиозная поведенческая модель иудаизма, когда, по Улицкой, можно думать все, что хочешь, делая при этом то, что должно, нежели христианская, определяющая в первую очередь мышление, а уже во вторую - поступки. Понятно, что этике и христианство уделяет огромное значение, но все-таки исходит из того, что человек по своей физической природе - слаб, подвержен искушениям, и нельзя излишне жестко упрекать его за это до тех пор, пока не затронута суть его веры, пока есть вера, человек не потерян для Бога - в христиантсве. Конечно для интеллигентов с их "свободомыслием" иудейская модель взаимоотношений человека с богом привлекательнее христианской. К чему можно было бы отнестись с пониманием, если бы при этом не делалась попытка внедрить эту иудейскую модель в христианскую мировоззренческую систему в качестве единственно подлинной и правильной. (Тут еще надо понимать, что сами категории "иудейская" и "христианская" УлицкаяЮ, как это свойственно интеллигентам, трактует достаточно произвольно, в соответствии с собственными представлениями о них, а вовсе не пытаясь проникнуть в подлинное историческое содержание того и другого).

В "Даниэле Штайне" Улицкая затрагивает темы настолько важные и ставит вопросы такой чрезвычайной сложности, что при чтении романа на какой-то момент может возникнуть ощущение его невероятной духовной глубины. Но это оптический обман. На него-то и работает композиция книги. Улицкая выстраивает нарочито хаотичную систему зеркал из высказываний разных персонажей, которые под самыми причудливыми углами бесконечно отражают друг друга и друг в друге отражаются. Однако любое из этих зеркал само по себе - плоское, их поверхность пуста, не содержит никакой собственной информации, обладая лишь способностью отражать все ту же бездонную пустоту.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 56 comments