Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Та-ра-ра-бумбия ("Евгений Онегин" П.Чайковского в Большом театре, реж. Дмитрий Черняков)

"Татьяна, передав няне длинную предсмертную записку в стихах, кончает самоубийством от неразделенной любви к Онегину, который, в свою очередь, питает безответную страсть к Ленскому; юный поэт Ленский, раздраженный приставаниями старого пидараса Онегина, вызывает его на дуэль, которая трактуется в постановке как метафора неудачного изнасилования - никто не гибнет. Годы спустя в Москве, сверкающей неоновыми огнями, на элитной гей-вечеринке Онегин встречает слегка возмужавшего, но в то же время расцветшего Владимира Ленского вместе с его "спонсором", старым Греминым, который ввел его в свой круг и даже познакомил с испанским послом. Чувства вновь вспыхивают в Онегине и он опять подбивает клинья к Ленскому. Пройдя через многие испытания, устав продаваться за деньги и карьеру, Ленский растроган искренним и бескорыстным чувством Онегина, но понимая, что без "спонсорства" Гремина ему не удержаться в столичной тусовке, вновь, на этот раз с сожалением, вынужден отклонить ухаживания Евгения." -

- это я когда-то под впечатлением от прошлогодней "Аиды" Чернякова, собравшей впоследствии все возможные "Золотые маски", пытался позлобствовать на тему, как бы триумфатор поставил другие классические оперы, в том числе "Онегина" - в том анекдотическом духе, что мол, "до Чернякова Онегина так еще никто не ставил":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/292125.html?nc=16

Видимо, таких попусту злобствовавших было много. Во всяком случае, в журнале "Афиша" (боевом листке всего нового и прогрессивного - Чернякова в прошлом году они давали даже на обложку) накануне премьеры писали: "Главные прогнозы, который удалось собрать Чернякову, такие: Онегин с Ленским будут пидарасы, действие будет происходить на помойке или, на крайний случай, у ларька с пивом, Татьяна будет писать письмо эсэмэской, ну и, конечно, все будут голые".

После гастролей новосибирской "Аиды" прошло чуть меньше полутора лет. За это время в Москву успела приехать еще и черняковская постановка "Тристана" Вагнера из Мариинского театра, на которую "маскопад" уже не обрушился, хотя в паре номинаций ее все же отметили. И вот новый "Евгений Онегин" в Большом театре готов - кушать подано.



Занавес поднимается - и в тишине, еще до первых оркестровых рулад, раздается позвякивание столовых приборов о тарелки: в доме Лариных уже в первой сцене - банкет. Не особо праздничный - тихий такой общий обед персон на тридцать. Кажется, что сейчас вместо увертюры эту тишину нарушит Ольга, которая даже не запоет, а запросто так, как бы про себя, заговорит: "Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, в твои именины, Татьяна. Помню, когда отца несли, то играла музыка, на кладбище стреляли. Он был бригадир..." Но музыка играет та, что положено, Чайковского из "Евгения Онегина" - без мхатовских пауз. Тогда как на сцене - сплошные чеховские мотивы. Черняков, как будто назло незадачливым шутникам, не перенес действие ни на помойку, ни в ночной клуб. Но все-таки перенес. По некоторым внешним признакам можно предположить - в начало 20 века.

Огромный овальный стол - основной элемент сценографии и ее лейтмотив (режиссер - он же и художник). В петербургских картинах он разве что сервирован поизысканнее и с посудой возятся не горничные в серых платьицах, а официанты во фраках. Звон посуды (а вовсе не оркестровый аккомпанемент, как, может быть, кто-то ожидал) и становится главным фоном сценического действия, поскольку все самые интимные моменты жизни персонажей оперы в спектакле Чернякова непристойно публичны: в первой из петербургских картин Онегин провозглашает "И здесь мне скучно" за банкетным столом, обращаясь к гостям - как бы тост такой; Гремин, в свою очередь, повествует о своей безумной любви к Татьяне, также по ходу обеда и не одному Онегину, а всем собравшимся; Татьяна о своем вновь вспыхнувшем чувстве первым делом рассказывает мужу, и, судя по всему, позволяет ему подсматривать за их с Евгением объяснением; Онегин в финале пытается застрелиться (безуспешно - осечка за осечкой), не дожидаясь, пока подоспевший Гремин уведет куда-нибудь Татьяну Дмитриевну. Престранная метаморфоза произошла с Трике. Точнее, его попросту не стало. А дурацкие куплеты французика отошли к Ленскому: оскорбленный Онегиным и Ольгой поэт-романтик надевает клоунский колпачок и развлекает почтеннейшую публику кривляниями (исполнитель-австралиец, учившийся в России, но все-таки поющий с легким английским акцентом, кривляется вдвойне занятно, поскольку к своему натуральному английскому акценту добавляет шутовской французский). Но главной загадкой для меня осталась сцена дуэли. Разворачивается она на фоне неизменного обеденного стола, с которого прислуга Лариных, пока господа выясняют отношения, убирает грязную посуду и объедки. Пока идет словесная пикировка, один из "секундантов" подпирает дверь в столовую изнутри, но как только дело доходит до рукопашной, вдруг зачем-то распахивает дверь с криком: "Теперь входите!" (вместо привычного по "классической" версии "Теперь сходитесь!"), в столовую вваливаются гости и наблюдают за безобразной пьяной дракой, которая заканчивается тем, что Онегин случайно убивает выстрелом из охотничьего ружья в живот своего друга Ленского, труп которого остается распростертым на обеденном столе.

Чеховское настроение, возникшее с первых секунд, доминирует весь первый акт, а он в версии Большого продолжается вплоть до смерти Ленского. Здесь с самого начала, еще до объяснений и ссор, понятно: хорошего не жди, счастья для этих героев быть не может, через сто-двести лет - кто знает, но не сейчас. Ленский - так просто Тузенбах какой-то: и невеста его не любит, и гибнет он вроде как нелепо, а в то же время совершенно неизбежно. Черняков велосипеда не изобретает: опорные мизансцены у него даже по академическим меркам чрезвычайно статичны, временами настолько, что создается эффект концертного исполнения в костюмах. Но это если не обращать внимания, что герои, к примеру, довольно часто поют, отвернувшись от публики. В самой первой картине дуэт "Слыхали ль вы?" исполняется к зрителю задом, к стене передом (по либретто, правда, он вообще звучит за сценой) - так же как, если вспомнить "Тристана", Изольда пела свои сольные куски в первом акте, уставясь в иллюминатор подводной лодки. В тоже время эта статика в совершенно неожиданных местах взрывается психопатическими эскападами: в сцене письма Татьяна сначала поет, прячась от кого-то за буфетом, потом, наоборот, начинает двигать гигантский стол (все тот же самый), сшибая стулья, затем запрыгивает на него, катается по крышке и доводит свою страсть к Онегину до такого накала, что у нее над головой лопается лампочка в люстре. (Вот, между прочим - спецэффект. Стоит добавить, что и зеленые листочки на деревьях за окном взаправду шевелятся благодаря использованию видеопроекции.) Зато отповедь Онегина она в следующей картине прослушает с каменным лицом, не шелохнувшись и не вставая из-за стола (все того же).

Общая статичность с всплесками припадочного динамизма делает зрелище довольно-таки скучным, особенно с учетом того, что и музыка "Евгения Онегина", при всем ее мелодическом великолепии, довольно монотонна (в сравнении хотя бы с не менее хитовой "Пиковой дамой"), поскольку скована ритмикой онегинских строф. И все-таки, черт его знает, могло бы быть по-своему интересно, если б в этой "игре в классики" присутствовала хоть какая-то содержательная логика. Но после убийства Ленского и антракта следуют две петербургские сцены, которые в концепции, на которой строился первый акт, совершенно лишние. Ну это все равно что если бы сестры Прозоровы отправились-таки в Москву на ярмарку невест, нашли там себе мужей-военных, поселились бы с ними в Петербурге и стали давать три бала ежегодно. На самом деле, если уж на повестке дня современная русская режиссура, если нужны новые формы - так почему бы ради стройности концепции последние две картины не отбросить вместе с музыкой? Жалко, конечно, и "Любви все возрасты покорны", и "Я буду век ему верна" и все-такое - но раз уж пошла такая пьянка, раз мы не боимся пресловутого "надругательства над русской культурой" - то почему бы не завершить спектакль нелепой смертью поэта из-за глупой бабы? Тем более, что все к тому идет, и Ленский перед дракой поет "Куда, куда вы удалились?", читая текст по бумажке как будто по предсмертной записке. Если уж гостям Лариных можно за обеденым столом вместо крестьянского хора за сценой голосить "Болят мои скоры ноженьки" - кто ограничивает режиссера в его окончательном и безусловном самовыражении?

Никто. Но Черняков ограничивает себя сам. Надругательство - надругательством, а антракт - по расписанию.

Из той же "Афиши": "Надругательство над русской культурой" - это такой емкий термин для внутреннего пользования, заведшийся еще во времена "Китежа" - первой русской оперы в творчестве Чернякова. В случае с Онегиным он, грубо говоря, означает отсутствие догорающей свечи, гусиного пера и пряди непослушных волос, нависающей над листком бумаги".

Вот именно - "грубо говоря". А мягко выражаясь, обожает черняков массовые сцены банкетов с последующими разборками, и еще он понимает любовь как взаимное влечение к смерти - то и другое было известно по его предыдущим постановкам (в том числе "Аиде" и "Тристану"), в "Евгении Онегине" он остался верен себе. И все прочее, помимо трагически обреченной любви главных героев на фоне массового застолья, его волнует мало - он очень весел и ножки свесил. Но это же никакое не "надругательство", это просто мелкое паскудство (как сказал бы чеховский герой - "потяни меня за палец").

Просто обидно, ей-богу, ведь, казалось бы, для успешного надругательства все готово: "статью" отменили, жертва уже ко всему привыкла и на все согласна, свидетели одобрительно хлопают, а у маньяка - не стоит! Столько было шума, что с вуайеристской дрожью ждешь - только дай ему, а уж он эту несчастную Татьяну у нас на глазах во все щели... Но специально приглашенный и громко разрекламированный изувер только на то и годен, чтобы вместо долгого и жесткого изнасилования милого идеала при всем народе забиться в темный угол и по-тихому подрочить на старинный портрет. Но тогда уж лучше бы Онегин с Ленским были пидарасами, а Татьяна писала письмо эсэмэской. Тоже глупость, конечно - но все-таки повеселее (да и к духу оригинала, пожалуй, ближе).

P.S. Чтобы не повторять дискуссию, которая полтора года назад завязалась по поводу черняковской "Аиды", я снова воспользуюсь цитатой оттуда и повторю (для тех, кому недосуг лезть туда по указанной ссылке) наиболее принципиальную для меня реплику, чтобы было понятно мое отношение и к Чернякову, и к тенденциям в современной оперной режиссуре вообще:

"в истории вокруг "Аиды" Чернякова, так же как и вокруг "Детей Розенталя" в Большом, для меня самое отвратительное - не собственно спектакли. В конце концов, не самые плохие спектакли, бывают много хуже. Самое отвратительное, что вот эту хрень псевдоинтеллектуальной и псевдобогемной публике псевдознатоки впаривают под видом нового слова в искусстве, в то время как и "Аида", и "Дети Розенталя" - это очень СРЕДНИЕ по результату и очень ОБЫЧНЫЕ по замыслу, и в этом смысле, в своем роде, - КЛАССИЧЕСКИЕ образцы современного театра. И моя критика этих проектов - не "справа", а "слева", не в защиту "классики", а против фарисейства и лжеавангарда."
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments