Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Кротовые норы" Джона Фаулза

В последние месяцы практически ничего не пишу о прочитанном. А ведь в период ведения дневников на "бумажных носителях" только об этом и писал - десятками страниц. Сейчас я и читаю, конечно, во много раз меньше, чем тогда, но все-таки... "Чапаев и Пустота" Пелевина, "Колыбель для кошки" Воннегута, "Еретик" Делибеса - и ни строки в дневник. Хотя вроде какие-то мысли были, и с каждой книгой было проведено по нескольку недель (я читаю только в метро - единственное место, где ничто не мешает и удается сосредоточиться).

Впрочем, "Кротовые норы" Фаулза, с которым я прожил почти два месяца (большой сборник эссе, более 600 страниц), особо подробных комментариев не предполагают. По большей части это туповатая и однообразная долбежка на ограниченный круг примитивных тем: 1) береги природу, мать твою 2) женщины ничем не хуже мужчин и даже лучше (подтема: "Одиссею" написала женщина) 3) писательство - эротический процесс (причем отчасти онанистического характера)
Все это, во-первых, было понятно и из романов Фаулза (про женщин - из "Женщины французского лейтенанта", про эротизм писательства - из "Мантиссы"), причем там это было выражено не столь примитивно, во-вторых, сами темы не отличаются ни оригинальностью, ни глубиной (даже приписывать авторство "Одиссеи" женщине - общее место, у Луиджи Малерба есть даже роман на эту тему: "Итака навсегда", несколько лет назад я читал его в той же "ИЛ", где ранее впервые познакомился и с творчеством Фаулза). Читательские интересы Фаулза мне тоже непонятны и я их не разделяю (особенно его восторгов по поводу Лоуренса).

Бесспорно, в "Кротовых норах" есть тексты по-своему замечательные. Например, миниатюра "Клуб "Дж.Р.Фаулз" - групповой портрет различных ипостасей автора, яркий, остроумный, ироничный. В других текстах встречаются довольно точные и актуальные наблюдения по тому или иному поводу:

"Я не разделяю всеобщего пессимизма по поводу так называемого "конца романа" и его сегодняшнего "культового" статуса лишь для меньшинства. Кроме краткого периода в 19 веке, когда распространение грамотности и отсутствие иных средств развлечения совпали во времени, роман всегда был "культом" для меньшинства. ("Заметки о неоконченном романе" 1969, с. 48)

"... У каждой эпохи есть свой любимый член семьи. Сто лет назад это был отец, сегодня, вне всякого сомнения - дочь. Мы можем видеть это в типичном для сегодняшнего дня желании многих будущих родителей иметь дочерей, а не сыновей: желание, которое можно было предвидеть, исходя из предсказания профессора Гэлбрайта, что в обществе изобилия дети должны представлять один из символов статуса, стать предметом роскоши" ("Сбирайтесь вместе, о вы, старлетки" 1965 с. 143-144 - эссе, посвященное культу молодости и женственности в современной культуре, прежде всего - в поп-культуре, под которой Фаулз подразумевает глянцевые журналы и кинематограф)

"... Дон Жуан по сути оказывается двумя совершенно разными людьми. Один из этих людей - бессердечный распутник, в духе легенды и самого сюжета, однако другой - любитель философствовать, но более всего - изучать язык, особенно ту его область, что сегодняшние лингвисты называют "регистрами дискурса" или характерными моделями словаря и риторики. В этом он - теневой собрат Гамлета. Если в результате своей хорошо рассчитанной аморальности он оказывается этически ниже всех других персонажей пьесы (даже ниже Сганареля), то острота его слуха, нюх на пустословие, чутье к диссонансам между тем, что говорится и что имеется в виду, ставят его много выше всех остальных. С этой стороны он словно человек, возвратившийся из будущего, этакий потенциальный Витгенштейн (или Ролан Барт), выпущенный на волю или, наоборот, заключенный среди людей, не вполне осознающих, какие последствия несет используемый ими язык.
(...) ... Трагедия Дон Жуана, несомненно, заключается в том, что его интеллект - интеллект лингвиста или стилиста, но (что довольно неправдоподобно) не человека морального.
(...) В одном из прошений, адресованных им королю по поводу "Тартюфа", в то время как он работал над "Дон Жуаном", Мольер выразился так: "Большинство комических ситуаций возникает из-за невозможности взаимного понимания и из-за использования одного и того же слова для выражения вещей противоположных по значению". (...) Добро в том, чтобы научиться не доверять поверхностному, внешнему в языке, как у себя, так и у других"
("Дон Жуан" Мольера" 1981, с. 238-239. В последнем из процитированных фрагментов Фаулз намеренно сближает и "запараллеливает" слова Мольера с идеями Витгенштейна)

Особого внимания заслуживает самый масштабный текст сборника - эссе "Острова". По структуре, стилю и сочетанию широты интересов автора с поверхностью его знаний оно напоминает, да не покажется это нескромным (тем более, что это довольно сомнительный комплимент) мою "Философию поп": Фаулз скачет от краеведения островов в Ла-Манше к мифологии островного топоса, особенно зацикливаясь на "Буре" Шекспира. При этом тонкие наблюдения и здесь встречаются:
"Наибольшую выгоду в данном случае получает создатель этой истории, Просперо-Шекспир, а полученные им знания - это представляющаяся сомнительно эффективной демонстрация тем, кто попадал во власть бури, могущества того, кто ее придумал и на них наслал. Это основная причина того, что бег по лабиринту мало что меняет в природе морских свинок, а также того, почему знаменитые слова Просперо о том, что теперь утопит все книги и повернется к магии спиной, совершенно неправдоподобны и бессмысленны. Трижды Калибан повтооряет Стефано и Тринкуло, что самое главное - уничтожить книги Просперо, ибо только тогда можно будет уничтожить и его самого.
(...)
"Просперо - чудак! Уж где ему
С державой совладать? С него довольно
Его библиотеки!.."
И те книги, которые послужили причиной его падения, были - это мы запомним - тайком перевезены старым Гонзало на борт корабля, увозившего Просперо в изгнание, и он не может лишиться воображения, сколько бы ни говорил под конец пьесы, что книги эти следует утопить "на дне морской пучины, / Куда еще не опускаться лот.
(...) Шекспир практически предвидел совсем недавно появившуюся неофрейдистскую теорию языка и литературы как главной причины отчуждения "я" от реальности, как некоего универсального подавляющего суперэго, куда более мощного, чем суперэго общественное или экономическое"
("Острова" 1978 с. 469-472 - здесь, кстати, имеются очень любопытные ключи к пониманию фильма Гринуэя "Книги Просперо", снятому намного позже)

Но это - отдельные моменты. А в целом - поверхностное многословие, вульгарное и банальное сочетание (характерное для "прогрессивных европейских интеллектуалов второй половины 20 века) марксизма, фрейдизма, французского экзистенциализма и идей "зеленых". Изобилующее и просто сомнительными выводами. Например, в тех же "Островах":
"Нечто кастрирующее постоянно присутствует в греческих и латинских словах, обозначающих понятие "писать" - grafo и scribo - и имеющих общие индоевропейские корни, в исходном значении близкие к глаголу "рубить, резать" (с. 472)
- даже не имея под рукой словаря индоевропейских корневых архетипов, я бы в первую очередь предположил, что значение "рубить, резать" связано не с кастрацией, а с чисто техническим способом нанесения письменных знаков в древности. (Вот за такие же формулировки типа "имеющих общие индоевропейские корни, в исходном значении близкие..." я терпеть не могу всяких шарлатанов, работающих на стыке исторической лингвистики и мифопоэтики - вроде Марка Маковского).

Впрочем, сам по себе сборник - и составление, и комментарии - выполнен на том же уровне. Комментарии - пустые, сплошь общие слова и ничего конкретно по существу. Иногда просто не в кассу. Обосновывая свой атеизм (а атеизм сам по себе уже свидетельствует об уме неглубоком), Фаулз в эссе "Я пишу, следовательно, я существую" (1964) заявляет: "... Даже если есть Бог, человечеству безопаснее вести себя так, будто Его нет (знаменитый афоризм Паскаля)..." (с. 33) - на что комментатор пишет: "Имеется в виду афоризм "Если бы Бога не было, Его следовало бы выдумать" (с. 584). Возможно, у меня все в голове перепуталось, но я почему-то уверен, что афоризм, который приводит комментатор, принадлежит Вольтеру, а Фаулз имеет в виду высказывание Паскаля "Если Бога нет, человечеству безопаснее вести себя так, будто он есть". Или я ошибаюсь?

"Кротовые норы" (в буквальном переводе - "червоточины", причем имеется в виду физический термин, описывающий "гипотетические взаимосвязи между далеко отстоящими друг от друга областями пространства-времени") окончательно убедили меня в том, что я смутно подозревал еще при чтении "Червя" и "Мантиссы": Фаулз - самый плоский и поверхностный из моих любимых писателей. Но при этом остается в числе любимых. И теперь, освоив в полном объеме "Кротовые норы" (как три года назад - ранний его философский трактат "Аристос"), могу сказать, что читал все произведения Фаулза, переведенные на русский.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments