Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

в химеры верьте: "На всякого мудреца" в Театре наций, реж. Константин Богомолов

Ваши изнеженные задницы - идеальные скрижали для прописных истин.

В свое время Константин Богомолов сделал вторую версию "Чайки", развернув актеров спиной к зрителю и предложив им говорить почти нечленораздельным шепотом - как бы заявляя: не нравится веселуха с песнями - нате, подавитесь вашим "традиционным психологическим театром", и только с годами - а вторая "Чайка", в отличие от первой, которая быстро сошла с репертуара, остается на афише "Театра Олега Табакова" по сей день - постепенно становилось ясно, что кроме этого самого "нате" в спектакле так много всего... С "Идеальным мужем" ситуация аналогичная - к моменту премьеры он смотрелся как вызывающий остро-сатирический памфлет, и лишь спустя годы, наиболее отчетливо только к последним спектаклям, в нем обнаружились темы и сюжеты отнюдь не фельетонного замаха:


"Мудрец" в Театре Наций выходит сразу после того, как из МХТ ушел навсегда "Идеального мужа" - еще и поэтому воспринимается как некий своего рода "новый "Идеальный муж", но думается мне сейчас, что впоследствии и эта иллюзия развеется. А пока Богомолов легко и весело щелкает простенькими тумблерами, включая фонограммы Тани Булановой и Владимира Преснякова, пересыпая оставшиеся от Островского, а заодно Достоевского, Чехова и до кучи Шекспира общеизвестными современными реалиями и именами - могу только вообразить, как забавляется режиссер эффективностью столь нехитрых манипуляций. Однако ж Богомолов по существу - не "манипулятор", а "провокатор", и смотреть его "Мудреца" как подобие, скажем, "Обыкновенной истории" Серебренникова (убедился, что эта параллель возникла у многих), только с противоположными оценочными знаками - значит, сильно обеднять и обманывать себя, потому что в том и отличие Богомолова от Серебренникова и всех остальных, что в его системе координат удобные, убогие интеллигентские маркеры "плюс" и "минус", "хорошо" и "плохо", даже основополагающая для интеллигентов антиномия "свой" и "чужой", не помогают, сама по себе разработанная им система шире, сложнее "двоичных" координат.

От пьесы Островского, как ни странно, вопреки частично успокоительному, частично опять же провокативному подзаголовку - "Все, что осталось от Островского, после встречи с Богомоловым" - осталось не так уж мало; много добавилось (и продолжает добавляться, скажем, веселая реприза про скульптуру-"какашку", символизирующую страх палестинской художницы Обдель Обдель перед израильтянами, возникла к премьере, на прогоне отсутствовала); но герои носят фамилии, данные им Островским, произносят фразы, написанные Островским (хотя и не только им...), да и перемещенная в условно-современное пространство красно-кирпичного лофта (сценограф Лариса Ломакина неизменно) сюжетная канва пьесы завязкой, по крайней мере, узнаваема: бедный молодой человек ищет покровительства у сильных мира сего, не брезгуя "низкими" средствами и жертвуя творческими амбициями... Но, с одной стороны, у Богомолова история транспонирована в актуальные московские реалии на эстрадно-капустническом, а моментами и почти цирковом уровне, вплоть до балаганных поджопников и закатывания в ковер, а с другой, прирастает мотивами из текстов, с которыми Богомолов работал ранее и не раз. То есть "Мудрец" - не новая версия "Идеального мужа", а следующий для Богомолова этап после работы с произведениями Чехова и Достоевского, Зорина и Вуди Аллена, это прямое продолжение "Бесов", а если и возвращение к прежним "капустническим" приколам (подсказки, где Чехов, где Достоевский, по-прежнему выводятся бегущей строкой - читай титры, и Достоевского можешь не читать!), то на новой планке, на новой высоте, и, главное, на иной мировоззренческой позиции; не противоположной в сравнении с прежней - но менее очевидной и совсем не однозначной.

О первом богомоловском варианте "Чайки" я вспоминал на "Мудреце" не просто потому, что в Глумове у Богомолова объединились черты (и реплики) Треплева с Мышкиным, но и потому, что как Треплев из "Чайки"-1 (там это был Павел Ворожцов), нынешний Глумов - плоть от плоти совковой интеллигентской среды, с каковой у Богомолова, старые и, понятно, во многом личные счеты; но давно, а пожалуй что и никогда, свое отношение к ней и к конкретным "людям с хорошими лицами", "светочам, меценатам, культуртрегерам", он не демонстрировал до такой степени открыто, прямолинейно. Все интеллигентские типажи в спектакле начиная с образа матери Глумова - грубо говоря, старые трансухи в необычайно ярком воплощении проверенных богомоловских артистов: Глафира Радиковна Глумова-Хачиева - вдова профессора и любительница гитарных бардовских песен, живущая с сыном в вонючей "однушке", зато на Бронной, и завидующая Веронике Долиной - уморительный Валера Горин; безымянная пенсионерка в 3-м акте у Глумовой на похоронах - Евгений Перевалов; наконец, играющий Турусину - признаюсь, узнал его в гриме, парике и серьгах лишь к третьему акту! - Игорь Миркурбанов. Но помимо жалких, чисто фарсовых персонажей-интеллигентов, будто с экрана телеэкрана из "Содержанок" на театральные подмостки сошли и другие "ба! знакомые все лица" сегодняшней Москвы: вице-премьер Мамаева с пресс-папье из позолоченного черепа умершего трехлетнего сына на рабочем столе, она же глава "благотворительного" фонда "Мама Ева", занимающегося "усыновлением" сирот (проще сказать, поставками живого свежего мяса на любой вкус) - восхитительная Наталья Щукина, я и подзабыть успел, насколько она великолепная артистка, здесь роль для нее "выписана" и "нарисована" чуть ли не сложнее, чем для всех прочих, плюс в одной из сцен она вольно или невольно имитирует манеру Розы Хайруллиной, лишний раз отсылая тем к богомоловской "Чайке", только уже во второй версии; ее муж, как водится, "идеальный", то есть предпочитающий мальчиков владелец агрохолдинга "Роскурица" Нил (названный так в честь деда, строившего плотину в Египте) Мамаев - Александр Семчев; пролезший благодаря связи с Мамаевой в высший чиновничий свет, став главой Пенсионного фонда,  и быстро оттуда низвергнутый на десять лет (пока еще не "без права переписки", а там как пойдет...) Городулин в нелепом искусственном загаре - Вячеслав Чепурченко... Почти на каждую роль, как водится у Богомолова в последние годы - два состава, их, вероятно, будут тасовать, а значит, не переведутся поводы для сравнений. К примеру, Егор Дмитриевич Глумов, каким он предстал на предпремьерном прогоне в исполнении Александра Новина, однозначно придуман под Новина (хотя меланхоличная ужимка идет ему не больше, чем мне пошла бы улыбка Моны Лизы...), которому, ну то есть персонажу, Глумову, будем считать, "покойная" мама Глафира Радиковна вопит из зала, прерывая его исповедальный "чеховский" диалог на сцене - "как был бездарностью, так и остался!" - при том что у Богомолова бездарных артистов в спектаклях не бывают, вернее, любой артист у него хорош постольку, поскольку (будь то королева Ирина Петровна или ее юный возлюбленный Джастин Бибер из незабвенных "Мушкетеров") образ сочиняется изначально в соизмерении с возможностями, фактурой, темпераментом, да и характером исполнителя; но также и при том что Кирилл Власов, несомненно, способен даже бездарность талантливее сыграть.

Тем примечательнее случаи - за исключением "Князя" всегда форс-мажорные (да и "Князь", по большому счету, не исключение, просто форс-мажор там произошел немного ранее) - когда Богомолов сам входит в свой спектакль как актер. Положа руку на сердце, увидев Богомолов дважды подряд, на прогоне и первом премьерном показе, в роли Крутицкого - а на нее в очередь распределены Владимир Храбров и Виктор Вержбицкий - другого Крутицкого себе представить трудно... То, что современный Крутицкий - высокопоставленный ФСБшник, вполне предсказуемо; но то, как развивается в драматургии спектакля его персональная сюжетная линия, наверняка многих поставит в тупик; а то, как воплощает актерски свою задумку сам режиссер - безупречно и неповторимо. Их с Турусиной - которая у Островского вроде намекает, что в молодости была любовницей Крутицкого, у Богомолова она его супруга - дочь-лесбиянку Катю (еще один травести-персонаж - Катю Крутицкую играет Александр Волочиенко) арестовывают за "несанкционированную массовую акцию", хотя торчала она с плакатиком "Я-МЫ-Супченко" в "одиночном пикете" против незаконных арестов за пикеты против незаконных арестов (да, "это очень запутанная история", впроброс отметит Голутвин...)..., но к ней пристал подвыпивший Курчаев (Даниил Чуп), актер и эстрадный певец, прежний, до Глумова, "фаворит" Мамаева (принял активистку за блядь - а "это не блядь, это протест!") - в каталажку забрали обоих; и вместо того, чтоб вызволить "кровинушку" из застенка, папа-чекист ставит ее перед выбором: или в колонию иди - или иди замуж, все за того же Глумова, в котором Крутицкий видит серьезные перспективы... Крутицкий - образ как бы не менее условный и памфлетный, чем остальные (он и трактат "О необходимости изъясняться стихами" диктует, и кроме прочего, он же вещает от лица Н.С.Михалкова в "Бесогоне", проповедует о стыде, имея тайную семью на стороне, как водится), а насмехается, прям-таки глумится Богомолов в "Мудреце" над всеми без разбора, начиная с себя (есть репризы, где напрямую Богомолов напоминается, но и некоторые эпизоды спектакля, нетрудно заметить, решены как "автопародия", в том числе и на "Идеального мужа", и даже на "Волшебную гору"), заканчивая какой-нибудь Зоей Световой, а уж Зою Светову старые московские интеллигенты Богомолову точно не простят: предметом осмеяния может быть Теодор Курентзис (и становится в спектакле, выведенный одним из персонажей, имеющий сольный пародийный монолог "Тео Логия" - дико смешной! а дирижирует он после своего эзотерического пиздежа уж конечно фонограммой Окуджавы!!), а заодно Михалков, Сурков, другие официальные лица, да хоть бы и Владимир Владимирович, над Зоей Космодемьянской, пока не слышат "Офицеры России" (а офицеры слышат только то, что им "генералы" прикажут), можно аккуратненько хихикнуть, но не над Зоей же Световой! Богомолов смеется и над Зоей Световой - вот для этого требуется настоящая творческая и человеческая отвага (из двух ее упоминаний одно к премьере все-таки убрали...). Вместе с тем, смех смехом, а подобно тому, как в Глумове отражаются Треплев с Мышкиным (тут Богомолов невольно, бессознательно, но для меня очень убедительно "полемизирует" с "Костиком" Крымова), так в Крутицком - особенно когда это сам Богомолов - соединяются достоевские Верховенский-младший и Смердяков-Зосима, превращая комично-архаичного полумаразматика из пьесы Островского в зловещую, двусмысленную, непостижимую, "ницшеанскую" фигуру, в общем, чисто богомоловского персонажа. Отлично сформулировала исполнительскую специфику Богомолова одна прекрасная актриса, никогда с ним как с театральным режиссером не сотрудничавшая (в театре, где она состоит, и  фамилию-то Богомолова вслух не поминают от греха), но имеющая непосредственный опыт партнерства с ним на съемочной площадке: "Он даже не актёр, а скорее - идея актера и это, конечно магически работает".

Вовсе не Глумов, но Крутицкий здесь - настоящий "мудрец", и никакой "простоты" на него не "довольно", а совсем наоборот, все вокруг происходит согласно "сформулированному" им "протоколу" и дальше будет происходить, с Глумовым же все понятно сразу и по большому счету "На всякого мудреца..." - не про него история. Так к эпилогу памфлет естественно и незаметно перетекает в антиутопию, действие переносится в 2025 (считай  очередной "год, когда мы не родились..."), где вместо старыми московскими интеллигентами вымечтанной "прекрасной России будущего" обнаруживается заснеженный магаданский концлагерь ("там по периметру горят фонари и одинокая гитара поет", как и было сказано!), в нем осУжденный Курчаев, к которому приехал ("на свиданке хата для двоих", ага...) Мамаев, забывший обиды на своего бывшего "фаворита"... и попутно сообщивший ему не дошедшую до Магадана весть, что "нет больше Украины",  и "Киев похорошел при Путине". Но, конечно, Богомолов и тут не сбивается на сентиментальность или дидактику, напротив, доводит капустническо-фарсовое варево до кипения: на перекличке-"поверке" в колонии звучат фамилии всех актеров, занятых в спектакле, Курчаева не досчитываются и собираются объявить беглецом - тогда Курчаев с Мамаевым, чтоб напомнить о себе, показать, что они не сбежали, да и куда бы им бежать, по опыту героев любимого старыми интеллигентами фильма издалека запевают "Ты называешь меня Плюшей..." - надо видеть и слышать, с каким энтузиазмом подхватывает этот шлягер гламурный зал Театра Наций!  С еще бОльшим - разве что "Изгиб гитары желтой", которым ряженый Олег Митяев (Вячеслав Чепурченко) на Троекуровском кладбище "отпевает" усопшую Глафиру, и хором публики Богомолов дирижирует почище Курентзиса: "Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались"!

А пожалеет нас тот, кто всех пожалел... Недолго, специально задавшись такой целью, между делом счесть, где и сколько раз у Богомолова уже использовался материал, который опять и снова он включает в композицию "Мудреца": о чеховских пассажах я уже не говорю, но взять хотя бы тему "Монтекки и Капулетти" из "Ромео и Джульетты" Прокофьева - для Богомолова она стала чем-то вроде "голоса Рока", "темы Судьбы", звучит и в "Славе", и в "Дяде Леве" (буквально на днях ожидается следующая богомоловская премьера, как раз балет "Ромео и Джульетта", без нее там уж нверняка не обойдется!), а в "Мудреце" она использована как телефонный рингтон, и это аппарат, разумеется, "лубянского мудреца" Крутицкого. Но среди прочих "бродячих" образов, сюжетов и цитат в драматургии спектакля особое место занимает монолог, замиксованный из мармеладовских излияний "Преступления и наказания" - стоит вспомнить, с каким изощренным юродством произносит его Мармеладов-Дель в "Преступлении и на...", и какой запредельной демагогией тот же самый текст преисполняется, вложенный в уста шоумена Верховенского из "Бесов" (особенно в ситуации, когда Богомолов сам берет на себя эту роль); тем удивительнее, что когда все то же самое - "не веселья, а единой скорби ищу" и т.п. - говорит в последнем действии лежащий под капельницей в детокс-клинике "Березовый сок" Голутвин-Александр Шумский, навязший в зубах пассаж, переходящий в готовом скомпонованном виде из одного богомоловского спектакля в другой, а здесь ради пущего смеху пересыпанный "знаковыми" фамилиями известных, медийных деятелей (от Красовского до Синдеевой), парадоксально не ощущается как в полной мере стеб, в нем, чуть ли не единственном на трехактный спектакль моменте, пробивается, ну или кажется, что вот-вот пробьется, некая "искренность" - что, надо полагать, также иллюзия.

Все, кто не попробовал выжить, отправляются в ад, ибо гордость - великий грех.




фото Ларисы Ломакиной
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments