Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

по небу Одессы летят журавли: "Кармен" Ж.Бизе, Пермская опера, реж. К.Богомолов, дир. Ф.Чижевский

Послушай, все равно не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно твой каждый мускул как в рупор
трубит: умерла, умерла, умерла

Собирая и провожая меня в Пермь, где я прежде не бывал и вряд ли буду снова, моя старая добрая знакомая, большая любительница искусства Коломбина Соломоновна, благодаря своим предельно положительным рецензиям в фейсбуке более известная сейчас как театровед Зазеркальская -

- допытывалась: какую из виденных и слышанных мной ранее версий оперы я готов назвать "Кармен своей мечты"?.. Недолго в памяти копаясь, я рассказал Коломбине Соломоновне про необыкновенное концертное исполнение оперы под управлением Михаила Плетнева, но это, ясно, по части "слышанных"; из "виденных" вспомнил, разумеется, самую первую в своей жизни "Кармен", случившуюся практически 30 лет назад, тем более что это попросту первый был "живой" оперный спектакль в моей с тех пор заметно обогатившейся зрительской биографии, постановка Саратовской оперы, кондово-провинциально-советская и ничем не примечательная кроме разве что Леонида Сметанникова в партии Эскамильо (не потому,что хорошо пел Эскамильо, а потому, что "и Ленин такой молодой!"); но только "живьем" и только в Большом при мне вышло две разные постановки "Кармен" (Паунтни с Темиркановым и Бородина с Сохиевым), практически во всех московских музыкальных театрах шли и идут свои версии (Тителя в МАМТе, Бертмана в "Геликоне", только что в "Новой опере" появился спектакль Александрова, которого я, между прочим, пока не видел и собирался идти как раз в день, когда неожиданно для себя оказался в Перми у Богомолова на прогонах), и не сказал бы, что лично для меня они какие-то особенно значимые; видел я в свое время на гастролях "Золотой маски" и предшествующую нынешней богомоловской пермскую "Кармен" Георгия Исаакяна, с засранными солдатскими писсуарами и групповой еблей похмельных цыган спросонья; о десятках (!!) вариантов, просмотренных оптом за период прошлогодней "самоизоляции" - в режиссуре Чернякова, Биейто и проч., - я уже не говорю, зато, отметив с печалью, что, судя по всему, "Кармен" моей мечты еще не поставлена (а всего-то оставалось несколько дней подождать, оказывается!), я порадовал Коломбину Соломоновну рассказом про самую нелепую "Кармен" из мне известных, сравнительно недавнюю, осуществленную Павлом Каплевичем и К на площадке "Зарядья" с привлечением звезд оперы, балета, драмы, современного искусства, из чего, как и следовало ожидать, вышла несуразица, хорошо местами смехотворная, а по большей части вовсе нудная, даром что короткая и быстрая; самой удачной в том проекте оказалась, тоже предсказуемо, музыкальная составляющая - микс из партитуры Бизе, переработанной, сокращенной и дополненной Алексеем Сюмаком, замечательно исполнил, в том числе с привлеченным ансамблем специалистов по традиционной андалусийской музыки, Филипп Чижевский, и я тогда еще пристальное внимание обратил на присутствие в обработке Сюмака мотивов, показавшихся мне (я-то не специалист и только предполагать могу) заимствованными из наследия средневековой культуры евреев средиземноморья:


Филипп Чижевский, работавший с Константином Богомоловым на "Триумфе Времени и Бесчувствия", первым опыте Богомолова в музыкальном театре, логично стал дирижером-постановщиком его пермской "Кармен", но едва ли Богомолов хотя бы знал, а тем более думал про "Кармен", которую Чижевский делал в "Зарядье" с Каплевичем и остальной братией. Его источники вдохновения лежат в другой плоскости. А я вот, уже в антракте первого утреннего прогона за два дня до официальной премьеры напомнил Константину, как много лет назад, вскоре после выхода его потрясающего, незабываемого "Старшего сына", мы общались у крыльца СТД и он тогда сказал: "Я и сам понимал, что это будет моя лучшая фильмА!", перефразируя реплику Александра Калягина из "Рабы любви" Никита Михалкова. Действие пермской "Кармен", как и михалковской "Рабы любви", происходит в Одессе начала 20го века, незадолго до и сразу после революции, а крутится вокруг - и, можно сказать, "внутри" - кино, так что одесский колорит, еврейско-бандитско-погромно-революционный, здесь абсолютная условность и даже нарочитая карикатура, зато кинематографические ассоциации во многом определяют и стиль, и смысл рассказанной Богомоловым истории от лица бывшего работника табачной фабрики Гозмана, теперь находящемся "при покое" - его, кстати, покой недолго длился, до первого погрома (такого же, в каком убили деда Исаака Бабеля, поэтика прозы которого обыгрывается в этих повествовательно-комментирующих монологах первого акта).

Транспонировать либретто в иное пространство и время - штука нехитрая, почти штамп; правда, заслуживающий доверия результат подобной операции скорее исключение, чем обычное дело. Но Богомолов и не стремится убедить всерьез, будто действие оперы Бизе разворачивается в сколько-нибудь "историчной" Одессе 1910-1920-х годов. Фундаментальное отличие богомоловского метода работы с оперой состоит в том, что при видимости разнообразия приемов все остальные постановщики, специализирующиеся ли на опере исключительно или приходящие из драматического театра, так или иначе ставят готовую "оперу", стараясь и редко преуспевая сочиненный ими для спектакля сюжет воткнуть в готовый, якобы не подлежащей переработке, чуть ли не "священный", ну всяко "неприкосновенный" музыкальный материал, хорошо если допуская отдельные купюры или переоркестровки; тогда как Богомолов, наоборот, "оперу" сочиняет сам, пусть на готовую музыку, и хрестоматийный музыкальный материал в собственный сюжет вписывает, примешивая к партитуре композитора свободно любые нужные ему для этого, для своего сюжета элементы, из каких-угодно смежных или далеких жанров, форм, видов музыкальной культуры.

Итак, стало быть, Кармен - одесская еврейка-сирота, работница фабрики Гозмана, известная в воровской среде также под кличкой Сонька-Золотая ручка; Хозе - русский солдат царской армии; Микаэла - его богобоязненная сестра (а не невеста, как в исходном либретто), приезжающая в Одессу по месту службы брата из родной их деревни Небезеево под Архангельском. Хозе - не просто русский, а, соответственно, православный, мало того, "невинный и набожный", как аттестует его офицер, попутно наблюдая стойкость Хозе соблазнами, не исключая и гомосексуальных (а уж до чего, казалось бы, хорош молодой солдатик, с пристрастным намеком предполагающий, что Хозе "не про девок"!); но перед жидовкой православный не устоял, когда она подарила ему свой "цветок", он отпустил ее из-под ареста, за что загремел в заключение сам, отсюда и вышло все дальнейшее. Пока Хозе Хазов сидел за то, что позволил сбежать Золотой Ручке, контрабандисты-сионисты с расширенными зрачками и сознанием увлекали своими идеями еврейских девушек, но батюшка обвенчал Кармен Золотую ручку с Хозе по православному обряду. Кармен родила, их с Хозе ребенок погиб от шальной пули, но она родила еще одного, и еще... Подруги съездили в Палестину, но Бога и обещанных чудесных зверей там не нашли, поэтому вернулись. Тут грянул октябрь, в Одессе установилась советская республика, Кармен, не видевшая в жизни ничего, кроме пары пустяков, возглавила партийный комитет, подобно Розалии Землячке мечтая о равенстве национальностей и классов в городе без погромов и подонков. Тем временем в Одессе продолжали снимать кино, главной звездой многосерийной франшизы "Тореадор" остался немецкий актер Эскамильо Херцог, которого Хозе как-то раз обнаружил у себя дома в туалете - и тот не скрывал романа с Кармен, при новой власти карьера его продолжала развиваться. На красной дорожке премьеры "Тореадора-8" перед восторженной толпой Кармен прошлась с Эскамильо, а Хозе на этом празднике досталась роль "человека-бутерброда", ростовой мохнатой куклы "быка" в рогатой маске, обвешанной афишными плакатами новой кинокартины. Хозе стало обидно - и он разыграл на камеру свой собственный, не менее эффектный сюжет: Кармен связал, пытал утюгом, кромсал щипцами, удушил мешком и уже совсем под занавес взялся за бензопилу, в реве которой тонет последний оркестровый аккорд.

Злободневный гиньоль про маньяка с расчлененкой, однако, до такой степени обрастает коконом ассоциаций и пародий, что сама основная фабула становится элементом пародийной игры - такой закон жанра режиссером и художником задан с первой же сцены, где под увертюру пляшут "семь сорок" в гиперболизированном до шаржа виде евреи, понятно, что соответствующие тем стереотипам "еврейства", которые в ходу у масскульта: пейсы, кипы, жилетки - все в полной комплектации. К "фишкам" типа "цветка", что Кармен "дарит" Хозе (оказавшись у нее под юбкой, герой извлекает окровавленный тампон-"цветок" с веревочкой и затем трепетно его сберегает как сувенир, а то и в качестве фетиша...) с каждым следующим эпизодом прибавляются новые аллюзии: изнемогающая от жары в застенке Кармен обязательно заставит вспомнить Нонну Мордюкову в "Комиссаре" Аскольдова, речь от создателя "Тореадоров" кинопромышленника Шмулевича в еврейском кабаке близко к тексту повторяет монолог персонажа Евгения Евстигнеева в "Мы из джаза" Шахназарова, впридачу к "Рабе любви" непременно всплывет и другой ретро-киношлягер Никиты Михалкова - возвращение Хозе к Кармен спроецируется на "Пять вечеров"; а уже во втором действии, третьем акте оперы, в семейной сцене Хозе из бандитки-сионистки переквалифицировавшая в интернационалистку-партработницу Кармен напомнит героиню Инны Чуриковой из "Прошу слова" Панфилова - кстати, оставшаяся единственной в составе Наталья Ляскова, помимо завораживающего (силой воли удержался от "пронзительного", но чуть было не написал "проникновенного") контральто демонстрирует бездонный драматический потенциал. Но диапазон и амплитуда заложенных режиссером контекстов и подтекстов гораздо шире более или менее легко считываемых киношных параллелей.

В начале спектакля появляется титр: дескать, певцы на французском поют, а мы даем перевод, чтобы публика хоть иногда что-нибудь понимала - понять хрестоматийный сюжет "Кармен", допустим, и без перевода немудрено, но и в драматических спектаклях Богомолова титры, при использовании по максимуму литературного материала первоисточника, задают иные сюжетные рамки, часто наизнанку выворачивают знакомую фабулу, а текст парадоксально используется самый что ни на есть подлинный, авторский: практически все целиком пассажи "Карамазовых", и в первую очередь именно те, что шокируют просвЯщенных интеллигентов и разных там сельских библиотекарш, дословно выписаны из романа Достоевского, просто так хитро встроены в придуманную режиссером сюжетную канву, что хоть по книжке проверяй, а к букве не придерешься, и вместе с тем налицо вроде бы другие характеры, другие события... а настолько ли другие, так ли далеко отошедшие от духа, не только буквы первоисточника? - тут интеллигенты-библиотекари скорее всего попадут впросак. Вот и утОнченных мЭломанок на богомоловской "Кармен" ждет примерно тот же "фокус", но уже двойной, кряду с либретто и с партитурой.

Смех, помимо прочего, еще и в том, что бегущую строку "настоящего", "нормального" перевода арий и ансамблей никто целиком не отменял, некоторые эпизоды (тот же хор контрабандистов, например) по-русски буквально соответствуют франкоязычному оригиналу "слушай, товарищ!"; или до чего подходят строго по словарю переданные эпитеты, приписанные Хозе хранимому им цветку от Кармен, тому символическому "цветку"-тампону со следами девственной крови, который сберег от первого свидания герой спектакля; "демон", о котором поет (это есть в франкоязычном тексте) Хозе дуэтом с Микаэлой, появляется на заднем плане во плоти, материализуясь в виде обнаженной женщины-быка с хвостом и рогатой маской; ну а обороты типа "ву ле ву" и "ла ба ла ба" без перевода, в транслитерации, еще понятнее! Но по большей части все же субтитры принципиально не совпадают ни с оригинальным текстом, ни и с тем, что происходит на сцене - из такого несовпадения, на противоречиях между "картинкой" и "титрами" (лишний раз отправляя к кинематографу "немого" периода, где артикулировать актерам дозволялось как угодно, их высказывания могли быть переданы исключительно литерами титров), сюжет постановки и работает. Ну кто б мог подумать, что Данкайро (Азамат Цалити, ярчайший артист Камерной сцены Большого театра, обнаружение которого в составе пермской "Кармен", причем без дублеров, стало для меня отдельной приятной неожиданностью) и Ремендадо (Сергей Годин) увлекают за собой Кармен с подружками в Палестину байками про "город золотой под небом голубым" и "реки вот такой ширины" (добро б еще из молока и меда!)?.. Ну а на смену фабриканту Гозману придет товарищ Кехман, имя которого получит хор Одесского порта - знакомые все лица, фамилии, да и должности вымышленных персонажей адекватны реальным прототипам!

Партитура вся как будто на месте (купюры минимальны и довольно обычны: распространенная практика - отсутствуют детские хоры в первом и четвертом авторских актах, подрезаны кой-какие мужские дуэты...) - но где же настоящая классика, что вы, больные на голову извращенцы, сделали с нашим великим православным композитором Бизе?! А то вместо Бизе - "мамино би/езе", которое сестра Микаэла передает из архангельской деревни Небезеево брату Хозе; на самом деле, конечно, не вместо, а вместе; но плюс к тому и сверх того - молитвы батюшки (в церкви, где встречается Микаэла с Хозе, пока солдаты принимают благословение) и самого Хозе (под юбкой у Кармен в момент их взаимной потери девственности), "На Дерибасовской открылася пивная..." - отдельный, полноценный вставной номер к застолью кошерного трактира, без паузы и на удивление органично перетекающий в куплеты Эскамильо; попсовая, точнее, "шансонная" шняга "мама хранит тебя, сынок" от тоскующей матери Хозе и Микаэлы и аутентичная фольклорная от умирающей, умершей, лежащей на столе; наконец, "Если долго по тропинке..." - споет Микаэла, очутившись вдвоем с чудотворной иконой "в сумрачном лесу", полном чудовищ, на пути к уже революционной, советской, рабочей Одессе (АДессе в титрах!) и встретив там еврейского ежика Фиму, который яблоко русской девушке не дал, пожидился, но за то, что та с досады не дала ему в ответ по морде, проводил через лес, устилая каждый ее шаг нотными страницами. В "Триумфе Времени и Бесчувствия" всего пара строк из песни "Крылатые качели", вклинившаяся в партию Филиппа Матмана, произвела и на мЭломанок из числа больших любительниц искусства, и пуще того на просвЯщенных музыковедов, убийственное впечатление; в "Кармен" для них припасен заряд помощнее!

Наверное, со времен "Идеального мужа" - а прошло больше восьми лет! - Богомолов так много всяких разных одновременно "бомб" в один спектакль не закладывал: от чисто внутрицеховых, "капустнических" приколов того же розлива, которые так радовали на церемониях "Гвоздя сезона", пока Александру Калягину удавалось отстаивать Богомолова с Епишевым в статусе ведущих мероприятия, до пародирования мотивов "Божественной комедии", и вкупе с ней "Оптимистической трагедии", цитирования до кучи стихов Тараса Шевченко, не упоминая лишний раз про киноклассику всякого пошиба - от "Летят журавли" до "Про красную шапочку", ну и раз уж это делалось в Одессе, куда деться от "Потемкинской лестницы", канонизированной Эйзенштейном и реанимированной опять-таки дорогим товарищем Никитой Сергеевичем в "Солнечном ударе"? А все же по-моему чуть ли не самое занятное, и уж точно для Богомолова новое дело - вписанные в сюжетную канву и общий, без того многослойный пародийно-иронический контекст, насмешки над штампами современной оперной режиссуры. Не столь опытный на текущий период в этом жанре, Богомолов однозначно видел чужих музыкальных спектаклей намного больше, чем поставил собственных - в своей второй постановке он саркастично эксплуатирует как общераспространенные приемы режиссерской оперы (начиная с переноса времени и места действия, повального обыкновения паразитировать на еврейской тематике, спекулировать темой Холокоста и концлагерей; ну а где евреи - там и гомосексуалы, и трансгендеры, чтоб два раза не вставать; заканчивая надстройкой сверх основного либретто рамочных конструкций - сюжет помещается внутрь съемочного кинопавильона, становится частью ролевой игры, оборачивается сном героя...), так и пускает адресные, хотя, наверное, требующие некоего пребывания "в теме", иронические стрелы - однозначно в Чернякова (ну помимо павильонных ролевиков а ля "Садко", под которых у Богомолова выстроен почти целиком четвертый акт, "Кармен" осваивает и осмеивает черняковские принципы переосмысления внутренней хронологии сюжета, все эти "прошло еще пять лет" и т.п.), а попутно и в Серебренникова (эпизод с приглашением и секс-кастингом накачанного перформера-стриптизера, когда подружки и сама Кармен желают попробовать "комиссарского тела", прямиком отсылает к "Чаадскому").

Пародийно-саркастичный, грубо выражаясь, стебный тон в "Кармен" - в отличие, оговориться стоит, от "Триумфа Времени и Бесчувствия"... - носит характер тотальный в плане формы и стиля постановки; а после свершившейся фатальной развязки титрами на занавесе под визг бензопилы идет большой кусок "Флейты-позвоночника" - и как подстрочный перевод хора контрабандистов из "Кармен" идеально ложится на лозунги партийцев советской Одессы периода гражданской войны, так рифмованный тонический стих Маяковского будто эксклюзивно написан - в 1915 году, аккурат когда у Богомолова в Одессе встретились Хозе и Кармен - копирайтерами Первого канала для шоу "Док-ток"; но было бы слишком скучно - даже если и ужасно смешно при том - если б пародийные задачи исчерпывали спектакль на уровне содержательном. Последовательно проведенная - от еврейского танца под увертюру до финального (не считая фрагменты поэмы Маяковского) титра "хор не вмешивается, потому что в хоре нет евреев" - тема от иронического "снижения" не пропадает впустую, а наоборот, сбросив наросший спекулятивный пафос, заостряется, из узко-исторической и этнической становится универсальной, вневременной, не понижается, но возвышается в пафосе, только уже не в фальшивом, а в подлинном, без одновременной над ним насмешки сегодня невозможной и невыносимой. Собственно, к тому ведет Богомолов в любой своей работе, будь то разухабистый "Идеальный муж" или минималистская "Волшебная гора". Проржавевшие стены декорации "Кармен" очень похожи на плиты, из которых складывался бункер-склеп "Волшебной горы" (сценограф неизменный - Лариса Ломакина), и над проемом в правой стене выступает на первой картине тенью готического шрифта надпись по-немецки Arbeit macht frei над входом в табачную фабрику, и если верить титрам, ее работницы поют, что все на свете дым, кроме любви. Кармен, согласно опять же режиссерским титрам, в Хабанере - сидя по центру у рампы, статичная поза, крупный план лица выводится камерой на экран-занавес - поет о том, что "нельзя отдавать любовь без любви", что "любовь превыше законов". Та любовь, что превыше законов, у Хозе и Кармен завершилась с использованием утюга и бензопилы - свободными, то есть, никого не сделала... сделает ли свой дело труд?

Присутствуя на трех прогонах в течение двух дней, не просто наблюдал, как меняется на глазах спектакль, принимая окончательную форму (не приняв ее, впрочем, и к генеральному... зрителей премьеры, возможно, ждут неведомые мне сюрпризы!), как текстуально корректируются титры и пластически мизансцены, а заодно и составы сравнивал. Уже к черновым прогонам Кармен добралась в единственном составе - вышедшая из хора Наталья Ляскова оказалась вне конкуренции; но практически всех остальных поющих персонажей, кроме Данкайро и Ремендадо, до последнего репетировали по двое солистов. Вокально Анжелика Минасова мне показалась приемлемым вариантом Микаэлы, хотя Надежда Павлова настоящая, безусловная звезда, у Павловой и обрывок песенки Рыбникова из детского телефильма звучит на уровне оперных арий. Тогда как Борис Рудак, к которому у меня до сих пор сохранялись предубеждения с тех лет, когда он числился в молодежной программе Большого, несомненно и как певец сильнее Арсения Яковлева-Рудовского, пусть тоже не во всем безупречен, и, главное, его персонаж смотрится трогательнее - прежде всего когда Хозе приходит из тюрьмы к Кармен с "думами потаенными", и в финале, в "рекламном" костюме на чужой премьере - по фактуре, по какой-то беззащитной своей ненаигранной "простоте" Рудак подходит именно на этого Хозе, несчастную жертву людей и обстоятельств, а прежде того собственной непорочности. Наконец, Эскамильо у отменного баритона Павла Янковского не по чину и вразрез с режиссерскими задачами сдержан, скован, а по всем статьям превосходен у Энхбата Тувшинжаргала - певец фактурный, голосистый, темпераментный, а в "трактирной" сцене опьянения, когда Эскамильо жалуется на тяжелую и неказистую жизнь артиста, почти засыпая за бутылкой, уморительно смешной, и великолепен в ансамбле; ограниченное знание русского разговорного языка как неродного тоже добавляет образу в исполнении монгольского артиста харАктерную краску, да и по богомоловскому сюжету Эскамильо в Одессе иностранец! Необходимо среди драматических актеров, задействованных в проекте, выделить поименно как минимум Ивана Тарасова из "Театра-Театра", чьи гротесковые персонажи - солдат-гей, ежик-еврей, вызывающий Хозе из зала пьяный друг, гость на премьере "Тореодора-8"... - проходят через весь спектакль и без них, а по большему счету без него, это была бы другая постановка; к сожалению, актеры и перформеры, в отличие от солистов-певцов, на сайте театра не упомянуты, надеюсь, их добавят позже.

Едва успел я побывать на первом из трех прогонов, ничего еще не узнав ни про составы, ни в целом про спектакль толком (с одного раза там обязательно что-нибудь да упустишь из виду, много же всего!), как принялась допытывать меня Коломбина Соломоновна! Она, естественно, в Пермь летит с остальными большими любителями искусства и прочими театроведами к официальной премьере, когда я уже возвращаюсь в Москву (у меня там в день пермской премьеры "Кармен" - "Карамазовы" в МХТ, между прочим!), и мы с ней неизбежно разминемся, увы; но ей же невтерпеж - и начинается, как всегда, допрос: ну что - шедевр или говнеццо? понравилось, зашло? какова продолжительность, сколько антрактов, длинные ли? и какой состав лучше?! Я и в обыкновенных-то случаях не знаю, что отвечать Коломбине, а тут случай самый необыкновенный - чем оживить ее засохший цветок, какие придумать субтитры, чтоб она могла хоть что-нибудь понять? Скажу (помимо того, что продолжительность ожидается чуть меньше, нежели заявлено на страничке официального сайта Пермской оперы, в идеале предполагается 2 35 вместо 3 часов, но фактически пока хронометраж ближе к обещанному) так: спектакль веселый и грустный, красивый и страшный, смотрится на одном дыхании широко открытыми глазами; получился он или нет, решать зрителям, но нельзя ни в коем случае пропустить, билеты лучше покупать заранее, ближе 6-го ряда не садиться.

фото Ларисы Ломакиной
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment