Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

как вырастить собственного гомункулуса: "Человек без имени" в "Гоголь-центре"

Непосредственно в пьесе Валеры Печейкина "Человек без имени" и на лекциях в фойе до показа спектакля говорится, что, дескать, В.Ф.Одоевский прочно забыт, фамилия его в лучшем случае на слуху благодаря двоюродному брату, декабристу А.Одоевскому, в честь которого переименовывались после революции (и то сейчас зачастую обратно...) улицы, либо заведениям гастрономического профиля, а писательские труды Владимира Одоевского списаны в утиль за единственным разве что исключением, знакомой всем с детства сказки "Городок в табакерке". Мне такая заявка не кажется вполне справедливой, по крайней мере мой личный особый интерес к первой пост-ковидной премьере "Гоголь-центра" был обусловлен как раз тем, что некоторое время назад я довольно-таки всерьез увлекся литературным творчеством В.Ф.Одоевского, чьи сочинения, между прочим, немало выходили за советский период и отдельными, весьма представительными изданиями, и до сих пор непременно представлены в любом сборнике классики "фантастической прозы" и "русского романтизма":

При этом, как ни странно, печейкинская пьеса, несмотря на отсылы, с одной стороны, к судьбе и к творчеству романтика первой половины позапрошлого века, а с другой, на условность и фантасмагоричность содержания, в чем-то даже "автобиографичная", и более того, по-своему даже "лиричная". Вернее, пьеса и спектакль названы "коллективным сочинением" - драматурга Валерия Печейкина, актера Никиты Кукушкина, музыканта Петра Айду, художника Александра Барменкова и режиссера Кирилла Серебренникова, поэтому где тут заканчивается текст и начинается музыка, актер ли осваивает пространство с помощью режиссера или пространство диктует режиссеру связанные с работой актера решения, тоже не разберешься на ходу. Условно-собирательный герой "Человека без имени" подобно мальчику Мише из "Городка в табакерке" отправляется (точка "старта" - станция метро "Пушкинская" - Одоевский действительно с Пушкиным дружил..; отправной момент - смерть, когда оказывается, что имя в паспорте героя к нему уже не имеет отношения...) в "метафизическое путешествие" по мирам, сформированным драматургически причудливо и, если откровенно говорить, не всегда складно из у Одоевского позаимствованных образов и сюжетных мотивов.

"Человек без имени" многим схож с "Кафкой", но "Кафка" - масштабное и многофигурное, "эпичное" произведение, где есть объединяющий разнородные, сюжетно автономные фрагменты герой, исторически реальный, вполне конкретный и достаточно (ну относительно...) популярный, так что и текстовые, и визуальные метафоры спектакля расшифровывать с оглядкой на реального Кафку и его произведения легче:

Распутывать в линейное повествование сгустки печейкинских фантазий "Человека без имени" - занятие трудоемкое и, боюсь, неблагодарное; для этой постановки все-таки важнее, что фактически единственный исполнитель на сцене, регулярно выбегающий также и в зал, Никита Кукушкин (Петр Айду большей частью сидит за инструментов и в качестве актера-партнера выходит лишь ближе к финалу) этот морок держит на себе и в себе концентрирует: даже если не всегда удается понять, к чему и о чем предметно толкует его безымянный герой, наблюдать за тем, что и как он делает, увлекательно. Я для себя в драматургической композиции "Человека без имени" выделил два опорных и взаимосвязанных мотива - и на них выстроил свой "сюжет" постановки (может, авторы предполагали какой-то иной): первый - "гомункулус", или, как сказали бы литераторы уже двадцатого века, "голем" (между прочим, размышляя о прозе Одоевского когда-то, я находил у него переклички с Майринком; нашел их, вероятно, и Печейкин), образ, восходящий здесь к рассказику Одоевского "Игоша" про младенчика, родившегося без ручек-без ножек, умершего, но вернувшегося с того света инфернальным существом (причем у Одоевского это образ не зловещий, но амбивалентный, шкодливый, но способный на доброе дело и помощь людям, веселый и обидчивый... психологически сложный! такой "воображаемый друг" ребенка... герой-рассказчик о нем вспоминает скорее с сочувствием); второй - "русский Фауст", образ из позднего прозаического сборника писателя "Русские ночи", и прозвище, перешедшее на самого автора. Собственно, если все-таки, озаботившись, вычленять из "Человека без имени" сквозного героя и выстраивать его развитие в сюжетную линию - то это линия, последовательно, хотя и не без явно лишних, отвлекающих внимание заскоков, ведущая его от состояния "гомункулуса" к статусу мудреца, из полуживотного младенчества к полубожественной зрелости, при содействии, может, и темных сил (ну тоже амбивалентных, творящих благо, желая зла - за Мефистофеля в спектакле выступает Петр Айду, для того даже встающий из-за пульта синтезатора, надо признать, оказавшийся чрезвычайно убедительным в качестве драматического актера!), к познанию мира, жизни и смерти, к самопознанию, наконец.

И сюжет, и вообще текст, и сценическое воплощение "Человека без имени", и его, так сказать, "идеология", подумалось мне невольно, органичнее пришлись бы ко двору Электротеатра Станиславский, где Борис Юхананов из спектакля в спектакль выстраивает аналогичного плана мета-эпос о странствиях души по запределью в поисках вечной истины ("Синяя птица", "Стойкий принцип", "Пиноккио", а раньше у Юхананова были и "Фауст", и "Голем", еще в ШДИ), нежели "Гоголь-центра" с его изначальными установками на понятое несколько наивно "просвещение", то есть на прямолинейный, однозначно и с поверхности считываемый посыл, как правило, с остро-социальным и даже политическим уклоном, столь же общедоступно, незамысловато упакованный в "демократичную" художественную (порой и не очень художественную...) форму. В "Человеке без имени", как ни удивительно, социально-злободневное начало почти отсутствует, а если спорадически проявляется, то нелогично и стилистически неорганично, к примеру, в ироническом пассаже (опять же отсылающем к "Городку в табакерке") о том, что колокольчики - мальчики в юбочках, а мальчиков, которые надевают юбочки, надо молотками по головам стукать... Праведные устремления Валерочки я в известной степени разделяю, но за стилистику подобных аллегорий Валерочку самого бы следовало по голове молоточком тюкнуть, чтобы, значит, потоньше звуки издавал (хотя бы на уровне собственного его фейсбука, записи в котором намного остроумнее и даже "театральнее" его пьес крупной формы). Зато постоянным "спутником", "проводником" лирическому герою "Человека без имени" на пути взросления, восхождения от "голема" к "Фаусту" становится... Бетховен, точнее, музыка Бетховена. В плане ироническом, сниженном она присутствует, постоянно и навязчиво возвращаясь мелодическим лейтмотивом, благодаря напоминанию соседского мальчика, из-под палки бесконечно долбящего багатель "К Элизе" (сдается мне, что-то похожее я у Печейкина в фейсбуке читал - ну так писатель из жизни берет, все правильно!); символически, метафорически Бетховен - образ также неслучайный для Одоевского, который, помимо всего прочего, был и музыковедом (оставил работы, в частности, об операх Глинки), а одним из значительнейших, программных его беллетристических произведений стала (вдохновленная, надо полагать, Гофманом...) новелла "Последний квартет Бетховена", и странно было бы Печейкину от этого факта не оттолкнуться, коль скоро у него есть пьеса "Бетховен", но там и текст попроще устроен, и разыгрывается он в камерном пространстве на малой (!) сцене театра "Практика" как моно-спектакль "брусникинца" старшего поколения Юрия Межевича:


А на большой сцене "Гоголь-центра" и при сложной, я бы сказал, путаной структуре пьесы ее музыкальная полифония оборачивается порой "сумбуром"; впрочем, так и задумано, что персонаж Никиты Кукушкина, отождествленный с героем "Городка в табакерке", познает мир и самого себя, оказавшись внутри сложного, тотального (и тоталитарного, разумеется) музыкального "механизма", для чего художник Александр Барменков и музыкант Петр Айду придумали (говорят, что эксклюзивно для постановки "Человека без имени"!) так называемый "пангармоникон" - одновременно и декорацию спектакля, и своеобразный музыкальный инструмент, состоящий из десятка "препарированных" пианино, присоединенных к общему "пульту": в них молоточки с электроприводом, получающие сигнал от пианиста за синтезатором, стучат не только по струнам и колокольчикам, но по бутылкам, сковородкам и неваляшкам. Что в "Человеке без имени" сошлось исключительно удачно - так это пространство и звук; Петр Айду экспериментирует в подобном духе очень давно; Александра Барменкова я помню еще дипломником Каменьковича-Крымова, когда он на третьем курсе ГИТИСа вместе с Алексеем Размаховым, Филиппом Виноградовым (сейчас это все уже самодостаточные, известные, успешные режиссеры) и другими делал "Вечера на хуторе близ Диканьки. Отменяются" по Гоголю, и в связи с "Человеком без имени" они сразу приходят на ум -


- да и Гоголь с Одоевским во многом были близки (но это отдельная тема, а кроме того, среди недавних работ Александра Барменкова - в сотрудничестве с Максимом Обрезковым - бутусовский "Пер Гюнт" на ровно тот же сюжет: блуждания человеческой души между мирами в поисках себя); так что "реконструированный" на сцене "Гоголь-центра" Барменковым и Айду "городок в табакерке", оказавшийся для лирического героя Печейкина и Кукушкина "городом без имени" (у Одоевского нет произведения с названием "Человек без имени" - а "Город без имени" есть; но примечательно внешнее сходство этой адской "музыкальной шкатулки" с подземельем московского метро, интерьером его станций... - а важно, полагаю, иметь в виду, что Одоевский очень "московский" писатель, в отличие, например, от Гоголя; как и Валера Печейкин, чьим первым или одним из первых опусов, написанных после его переезда из Ташкента, стала пьеса "Моя Москва", он еще мне в электронной рукописи ее присылал!), одновременно и клеткой, куда он попадает против воли и откуда хочет вырваться, и целой бесконечной вселенной, освоить которую не хватит жизни (даже отдельной, дополнительной, "после жизни"), в которой герой чувствует себя сразу и потерянным ребенком, и хозяином, властелином, где ему становятся доступны все знания и тайны человечества, но и они не спасают от одиночества ("самое дорогое одиночество у дураков"...), а актер выступает бенефициантом и уверенно ведет представление к апофеозу - в финале Никита Кукушкин эффектно раскачивается, взлетая над головами партерных зрителей, на лонжах в дыму, естественно, под Бетховена в исполнении Айду.

Мало-помалу ученье, служба, житейские происшествия отдалили от меня даже воспоминание о том полусонном состоянии моей младенческой души, где игра воображения так чудно сливалась с действительностью; этот психологический процесс сделался для меня недоступным; те условия, при которых он совершался, уничтожились рассудком; но иногда, в минуту пробуждения, когда душа возвращается из какогото иного мира, в котором она жила и действовала по законам, нам здесь неизвестным, и еще не успела забыть о них, в эти минуты странное существо, являвшееся мне в младенчестве, возобновляется в моей памяти, и его явление кажется мне понятным и естественным.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments