Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

этот человек придет: "Преступление и на..."Ф.Достоевского, "Приют комедианта", СПб, реж. К.Богомолов

Нервный человек-с, рассмешили вы меня очень остротою вашего замечания; иной раз, право, затрясусь, как гуммиластик, да этак на полчаса… Смешлив-с. По комплекции моей даже паралича боюсь.

Когда полтора года назад мне довелось благодаря моим замечательным спутницам доехать до Петербурга и там два дня подряд смотреть богомоловские премьеры, "Одиссею 1936" (по "Ивану Васильевичу" Булгакова) в антрепризе им. А.Миронова и незадолго перед ней вышедшее "Преступление и на..." (по Ф.Достоевскому, соответственно) в "Приюте комедианта", я не верил своему счастью -

- но в полной мере оценил возможность увидеть эти постановки своевременно, когда грянул карантин: "Одиссею 1936" с тех пор по крайней успели привезти в Москву и сходил на нее опять -

- а весенние гастроли "Преступления..." в рамках "Золотой маски", естественно, сорвались, с чем смириться мне было бы намного труднее, если б не мысль, что я его худо-бедно посмотрел. Но именно что худо-бедно - не в самых комфортных, то есть условиях. Сегодняшние ограничения по рассадке и проч. вроде бы и подавно легкой жизни не подразумевают - однако свезло: на первый из трех московских показов спектакля я прибегал ко второму антракту, а на следующий день пришел уже к началу, сумел усидеть в 1 ряду, и не в пример той, что накануне, публика дневная подобралась почти идеальная, то есть все плюсы "живого" театра в полной мере налицо, недостатков же почти не ощущал; вдобавок обещают бессрочно сделать доступной в интернете запись трансляции московского показа - пересматривать "Преступление...", значит, можно будет сколько угодно, а пересматривать его хочется, и только рудименты даже не совести, но здравого смысла помешали мне вслед за дневным спектаклем остаться, какими-нибудь способами исхитрившись, на вечерний.  Ибо не веселья жажду, а скорби и слез.

Самый поразительный эффект от богомоловского "Преступления...", что спектакль при своей немалой продолжительности (по сравнению с прошлогодними показами хронометраж подсократился, но все равно три с половиной часа с двумя перерывами - минимум) как будто не начинается и не заканчивается, и такая особенность его восприятия касается даже самого верхнего, сюжетного, повествовательного уровня постановки. В богомоловской инсценировке, которую точнее было бы назвать оригинальной пьесой (хотя за исключением, кажется, реплики Дуни Раскольниковой "я другому отдана и буду век ему верна", адресованной Свидригайлову, ни слова к тексту Достоевского режиссером не дописано!), отсекается и предыстория, и собственно преступление, убийство процентщицы с сестрой, и наказание, раскаяние убийцы; вся композиция строится на диалогах героев, в которых Раскольников выступает чаще слушателем, ироничным, недоверчивым, раздражительным, отпускающим ернические реплики, и только пару раз, когда дело доходит до изложения его "теории", позволяет себе увлечься многословными монологами (и на фоне принципиально тусклой, стертой, практически отсутствующей мимики персонажей бесконечно подвижное, гримасничающее лицо героя Дмитрия Лысенкова особенно выразительно); а стержнем этой структуры служат встречи Раскольникова с Порфирием (какая-то феноменальная работа Александра Новикова из театра им. Ленсовета, в спектаклях Юрия Бутусова и его учеников существующего в совершенно ином ключе и не менее убедительно) - даже если эти три фрагмента выдернуть из конструкции и дать последовательно как эстрадные полуконцертные номера, уже получится "спектакль в спектакле"! - из чего, однако, вовсе не следует, что Раскольников сожалеет о содеянном, кается, готов "страдание принять"; мало того, не следует, что он старуху действительно убил, а не поддался на ментовскую (форма современная) провокацию Порфирия, что, как известно, происходит в реальной жизни сплошь и рядом, или попросту не устал выслушивать от собеседников всякую ерунду и решил сознательно бросить им вызов своим ложным признанием, захотел выпендриться, покрасоваться, взяв на себя вину за поступок, который не совершал (тут же раскланявшись и удалившись под аплодисменты!); да если уж на то пошло - а было ли вообще убийство? и была ли старушка?! по крайней мере никаких старушек, ни живых, ни мертвых (в отличие, к примеру, от спектакля Камы Гинкаса "По дороге в...", где убитые вальсируют с топорами в головах!) мы на сцене не видим; зато видим, как Дуня выходит замуж отнюдь не за Разумихина, но... за Лужина (Алексей Ингелевич), и Разумихин, подручный Порфирия, держит над венчающимися новобрачными вместо корон ментовские фуражки!

Спорить о том, что "на самом деле" произошло в спектакле Константина Богомолова - реальна ли старушка, имело ли место преступление, кто убил и раскаивается ли убийца - пустое занятие, и рискну предположить, что подобного сорта "театроведческие" дискуссии, попадаясь на глаза режиссеру, немало его забавляют. Мне же по второму (и частично по третьему - последний акт) разу забавнее было вылавливать мелкие отличия московской гастрольной версии от оригинальной петербургской - за полтора года саундтрек постановки, без того скромный и скупой, из популярных мелодий советского кино составленный, утратил мотивчик "Белого шиповника" (что, говорят, связано с авторскими правами Рыбникова - момент, стало быть, чисто технический, организационный и не заслуживающий серьезного внимания - я бы тем не менее вспомнил, какое место занимают в спектаклях Константина Богомолова ассоциации с "Юноной" и "Авось" в частности, да и с "Ленкомом" вообще); а вот отсутствие среди реплик Порфирия фразы "он от меня СМЫСЛОВО не убежит", которая так зацепила меня при первом знакомстве со спектаклем, обращает на себя внимание - правда, нельзя исключать, что актер всего лишь пропустил ее невзначай! Объективно, однозначно из спектакля того или иного вывода сделать нельзя - остается самостоятельно, вслед за Порфирием, Богомоловым, Достоевским додумывать, домысливать "картину преступления"; и снова я неожиданно вернулся к тому следующим утром после спектакля на генеральной репетиции Михаила Плетнева с РНО - а для меня то, что делают Богомолов в театре и Плетнев в музыке парадоксально, но постоянно перекликается - когда МВ в финальном номере "Кармен-сюиты" вдруг остановил оркестр насмешливым вопросом: "Ну что... может, убьем ее? или - ты жива еще, моя старушка?!"

Так или иначе в спектакле, где внешние "примочки" и любых броские "приемчики" сведены чуть ли не к нулю, невольно выуживаешь взглядом (полагаю, на то и расчет!) какие угодно мелочи. Скажем, та же Дуня (Мария Зимина) приходит на свидание к Свидригайлову в "новом" платье, судя по неотрезанной этикетке, и Свидригайлов собственноручно этикетку срывает... - учитывая, что речь между персонажами тут идет о предполагаемом, ожидаемом насилии, как не вспомнить аналогичный микро-сюжет из богомоловских "Карамазовых" (и тоже из 3 акта!), где Федор Павлович, персонаж Игоря Миркурбанова, у Лизаветы Смердящей-Розы Хайруллиной срезал розочку... Но там это выглядело демонстративным и почти цирковым трюком (Карамазов "срезанный цветок" превращал в бутоньерку и вдевал себе в петлицу костюма), а тут проходит на первый взгляд вовсе незаметным, ничего не значащим жестом... И все же именно после того, что случилось наедине между Дуней и Свидригайловым, сестра Раскольникова (кстати, ее интонации, пускай несравнимо менее утрированные, чем-то напомнили мне отдаленно "сестер" из "Идеального мужа"!) выходит замуж за Лужина.

Что касается роли Свидригайлова - по первому разу для меня осталось неясным, связана ли его неуверенность, запинки с общим постановочным решением или идет от актера - сейчас удостоверился (а у Свидригайлова основные сцены в 3м акте, так что я дважды удостоверился!): таким мнущимся, скованным, словно раздираемым изнутри Свидригайлов придуман Богомоловым, актером же Валерием Дегтярем - ему же доверена главная роль в богомоловской "Славе" - самоотверженно (знаю, что не у меня одного возникали подобного рода сомнения...) и безупречно сыгран. Как и Мармеладов (Илья Дель) - юродствующий осмысленно, самоиронично, как если б не в пьяном предсмертном отчаянии, но за ни к чему необязывающей светской беседой (смерть Мармеладова у Богомолова подается вызывающе незатейливо: актер спускается с подиума при изменившемся освещении, распластывается по сцене, раскинув руки, встает и уходит - проще некуда; а потом, в конце 2 акта, лежащий "покойник" Мармеладов, присутствовавший при беседе Сони с Раскольниковым, перевернется с боку на бок).

"Этот человек придет!" - уверенно, самодовольно Раскольникову заявляет Порфирий, и хотя больше не добавляет "он от меня СМЫСЛОВО не убежит", как раз об этом ведет речь; а Раскольников своим то ли случайным, то ли ложным, но нельзя исключать, что искренним, а всего лишь чересчур незатейливо обставленным признанием все-таки "убегает" от Порфирия; и так же "убегает" от рационалистического - замыленного, скованного, с одной стороны, школьно-библиотечными познаниями о Достоевском и его романе, а с другой, застарелыми, непригодными терминологическими категориями - "театроведческого" осмысления спектакль Константина Богомолова...  Нашего времени случай!
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments