Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Ноев ковчег писателей" и "Три стихии Виктора Голявкина" в Литературном музее (дом И.Остроухова)

Проект "Ноев ковчег писателей. Эвакуация 1941–1944" изначально вызывал наибольший энтузиазм из всех пяти текущих выставок на площадях основного здания Литмузея и филиала в Доме И.Остроухова, но по сути это подобие "тотальной инсталляции" (автор - театральный художник Мария Утробина) с пошловатыми, хотя внешне эффектными "реконструкциями" ташкентского дворика, со стилизованными под деревянные вагоны эшелонов залами, в которых, допустим, есть чем разжиться, но надо усиленно выискивать, за что стоит цепляться взглядом, а что легко можно упустить из виду.

Писателей официально признанных, то бишь членов союза, к началу 1940-х годов в СССР наделали видимо-невидимо, при этом практических всех по-настоящему значительных русские либо физически поубивали, либо довели до состояния ничтожного, а на виду оказались такие, каких сегодня и филологи по фамилиям не сходу припомнят. Но стало быть образ "ноева ковчега", заимствованный для названия выставки у Ахматовой, по меньшей мере в смысле "каждой твари по паре" оправдан!

И все-таки внимание концентрируется на фигурах масштаба Цветаевой, Ахматовой, Пастернака, а также А.Твардовского, А.Тарковского, А.Толстого, А.Гладкова, заодно "пролетарского поэта" Владимира Луговского и его сестры, художницы Татьяны Луговской, оставляя какого-нибудь А.Суркова и ему подобных в рамках дизайнерского оформления выставки (хотя в своем роде карманный сборничек сурковских стихов "Я пою ненависть" тоже как бы уместен, тем более что "пели ненависть" все, и Симонов, и Толстой... и та же Ахматова не исключение). Из произведений и артефактов, которые заставляют остановить взгляд - сундук и фартук Цветаевой, с которыми она приехала в эвакуацию, и вещи ее сына Георгия "Мура" Эфрона, от игрушечных солдатиков до беретки, хотя как раз скупо цитируемые в экспликации дневники Эфрона (в частности, там он описывает, как воровал у владелицы съемной комнаты и продавал на базаре вещи, чтоб купить бублики...) способны как мало какие наглядные артефакты разрушить благостный миф о т.н. "великой победе" и, в частности, "о единстве народа в героической борьбе..." и т.п.:

Стихи Арсения Тарковского из фронтовой многотиражки, детские рисунки Никиты Шкловского, объявление о поэтическом вечере Марии Петровых, написанное рукой Пастернака (хотя и копия, конечно) - это все довольно трогательные в историческом контексте безделушки. Акварели Татьяны Луговской запечатлели вид и интерьер дома, где в Ташкенте размещалась Елена Булгакова, а затем и Анна Ахматова ("в этой комнате колдунья до меня жила одна" - цитируется на выставке стихотворение "Хозяйка", 1943, хотя сдается мне, в оригинале не "комната", а чисто по-ахматовски "горница"). Частично отпечатанный на машинке, частично рукописный иллюстрированный журнал "Оладьи" (тоже копия, зато можно полистать), выпущенный детьми эвакуированных литераторов и от греха "запрещенный" пугаными родителями - тоже замечательное свидетельство эпохи: головоломка "Знаешь ли ты, что Тургенев был дубиной?" и т.п. "кощунство".

Большая подборка картин и рисунков Павла Зальцмана, сотрудника "Ленфильма", ученика Филонова, что по некоторым работам видно за версту, а по другим и не подумаешь... Ну и "Иван Грозный" Эйзенштейна с музыкой Прокофьева - не только ведь "писатели" спасались в "ковчеге", любезно им (хотя выборочно...) предоставленном русскими, которые сперва сами и затеяли войну: если обратиться к странице википедии, посвященном Владимиру Луговскому, выяснится, что тот участвовал в "освободительном походе РККА в Западную Белоруссию в сентября 1939 года" - и не иначе как в "освободительном" формулировка, куда ж деваться! Оттого вдвойне угнетает вульгарный эпилог "день победы" с макетом комнаты и нарисованным на окне салютом.

"Три стихии Виктора Голявкина" в доме И.Остроухова по ожиданиям - аналог "Книжным мирам Бориса Диодорова" в основном здании музея на Зубовском, на деле же совсем другой, во многом даже противоположной направленности проект. Зал на первом этаже, где выставлены иллюстрации Голявкина к его собственным детским книжкам, "Боба и слон" и др., изображающий и в текстах, и на картинках забавный, умильный мир счастливых советских детей, с какими-то совсем уж непритязательными игровыми элементами (красные и зеленые флажки и тому подобные мелочи) - всего лишь пролог; а этажом выше - основная часть экспозиции к 90-летию художника и литератора, раскрывающая сложности его жизни, противоречия творчества.

Наряду с выпуском популярных книжек для детей, рассказами и киносценариями (тот же "Боба и слон" сегодня на памяти больше благодаря фильму...) Голявкин работал и как станковый живописец, правда, представленные его картины являют собой вторичный и запоздалый благонамеренный "импрессионизм" (что касается и техники, и тематики - цветочки, пейзажики...), и как литератор, в том числе сатирического направления. Так за рассказ "Юбилейная речь", опубликованный в журнале "Аврора" в 1981 с портретом Л.И.Брежнева на развороте обложки, редакторов уволили, а самого автора официально не печатали до "перестройки", хотя напрямую текст вроде никого не задевает и в очень обобщенном ключе толкует образ "литературного генерала", но ассоциации с Брежневым неизбежны, коль скоро в том же году Таир Салахов, друг юности Голявкина (тоже уроженца Баку), пишет полотно "Л.И.Брежнев за работой над воспоминаниями", сейчас экспонируемое на выставке "Ненавсегда" в Третьяковской галерее:

Помимо Таира Салахова, все-таки признанного, пусть и не самого официозного живописца, товарищем Виктора Голявкина в молодости был Олег Целков, его работ на выставке нет, но репродукции узнаваемых целковских "голов" составляют важную часть дизайна экспозиции и привносят в нее однозначный дополнительный смысл. Как и история знакомства Виктора Голявкина с Юрием Олешей, несмотря на разницу в возрасте легко находивших, видимо, общий язык, см. рассказ о "петлянах", как Голявкин называл и Олешу, и, видимо, себя тоже (имея в виду привычку "петлять" и по Москве, и, предполагаю, в целом "по жизни"):

— Сто пятьдесят, — сказал он твердо.
— И мне, — сказал я.
— О! — он увидел меня. — И вы?!
— И я...


Вообще по выставке у меня сложилось впечатление, что как литератор Голявкин интереснее, значительнее, чем как художник, во всяком случае рассматривать его графику, а тем более живопись невозможно в отрыве от текстов, от литературы и книжной культуры, будь то письмо с автопортретом к матери или начерканный шариковой ручкой портрет Даниила Гранина, которые на выставке можно увидеть.









***








Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments