Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Наводнение" по Е.Замятину, Русский драмтеатр им. Н.А. Бестужева, Улан-Удэ, реж. Сергей Левицкий

В свое время я безнадежно пропустил (предпочел более важный и интересный симфонический концерт) минусинскую "Колыбельную для Софьи" Алексея Песегова по той же повести Евгения Замятина; и до сих пор не собрался посмотреть выложенную по случаю карантина постановку в Опера комик сочинения неизвестного мне композитора Франческо Филидеи на основе замятинского сюжета; так что спектакль Сергея Левицкого в моем "личном зачете" - первая инсценировка "Наводнения", при том что текст я когда-то - но в позапрошлой филологической (прошлая была журналистской... тоже закончилась) жизни - знал почти наизусть: как раз на материале "Наводнения", точнее, на посвященном ему исследовании немецкого слависта Вольфа Шмида мы с нашей научной руководительницей разбирались в специфике т.н. "орнаментальной прозы", уясняли понятие "интегрального образа" (именно Замятиным введенный термин) - и насколько "Наводнение" для русскоязычной литературы определенного периода знаковая вещь, можно судить хотя бы по рифмованной инвективе тех лет, принадлежащей "пролетарскому поэту" Безыменскому:

а вдали боевую идею
взяв язвительным словом в штыки
цветом красного дерева преют
и замятины, и пильняки


- где обыгрывается название повести Пильняка 1929 года "Красное дерево", а конкретное сочинение Замятина не упоминается, но подразумевается не что иное как опубликованное в том же году "Наводнение".

Все это до некоторой степени уместно иметь в виду постольку, поскольку режиссер Сергей Левицкий (не припоминаю, чтоб доводилось видеть другие его работы прежде) методом "кесарева сечения" извлекает из первоисточника фабулу, а затем, отбросив почти целиком не только исходный текст, но вместе с ним и все прочие составляющие повести, от поэтики языка до социально-исторического антуража эпохи, искусственно-лабораторно "выращивает" из нее собственного химерического гомункулуса, прививая к сюжету начала 1920-го века модные, расхожие мотивы и идеи из сегодняшнего европейского интеллектуального (ну и псевдоинтеллектуального, конечно) ассортимента: от феминизма до беженцев. Результат лабораторного опыта, впрочем, удручает не столько уродливостью (вполне складный на самом деле спектакль! выверенный по ритму - хотя не без занудства - и очень стильный внешне), сколько предсказуемостью, вторичностью как содержания, так и, что обиднее всего, формы: подобных химер, и попригляднее, и поживее, видали немало - взять хотя бы Тимофея Кулябина, работающего примерно с теми же технологиями, но куда более самостоятельно и вдумчиво.

Сергей Левицкий, он же в одном лице сценограф, художник по костюмом и ответственный за музыкальное оформление, помещает действие "Наводнения" в если не роскошную, то весьма презентабельную квартиру - так что камин, который топится дровами, здесь показатель не скудости, но избытка! - анфиладой уходящую вглубь сцены: на переднем плане - супружеская спальная комната Трофима и Софьи (Олег Петелин и Лиана Щетилина), далее за открытом проемом - столовая, правее от проема - дверь в ванную, а в правой стене большие окна под занавесками: короче, с обстановкой, описанной Замятиным, общего мало, зато весьма узнаваемо на взгляд любого, кто хоть какие-то современные европейские спектакли успел посмотреть. Пространство и поглощает, и вытесняет героев, само становится героем, главным и чуть ли не единственным - а персонажи, действующие лица, уходят на периферию, в том числе и буквально, значительная часть событий происходит за столом, во второй, дальней комнате, "столовой", при пустом первом плане "спальни".

Все - немногое - что осталось в спектакле и от исходной повести, и вообще от примет реальной жизни, режиссером переведено в символическую плоскость и встроено в знаковую систему. Знаком здесь служит и скатерть, купленная приемной Ганькой (Елизавета Михайлова), и цвет ее платья, и аксессуары, декорирующие интерьер - рационально все просчитано точно, воспринимается не без скуки, но по крайней мере для глаза приемлемо, А вот по сути... Начиная с того, что в сколь угодно обобщенно-условной "современности" мотив, служащий завязкой сюжета - осиротевшую 13-летнюю соседскую девочку берут к себе 13 лет без детей прожившие муж с женой, требует хоть каких-то объяснений (ну слишком уж он невероятный - практически, юридически, психологически, социально, морально!), тем более учитывая, что Софья - не просто разумная, но интеллектуально оснащенная женщина, знаток языков, переводчик Фолкнера (да! хотя работает она по-старинке, на пишущей машинке).

Однако режиссер принципиально "объяснениями" практического свойства брезгует, и сюжет представляет в чистом виде притчевый. Но нагружает его, с одной стороны, «актуальной» историей Йованки и Драгана (Алена Байбородина и Александр Кузнецов), "беженцев с Балкан", из некой вымышленной страны Белтакии, причем из обрывочного разговора "беженцев" с "хозяевами" недолго догадаться, что речь, вообще-то, идет про Украину, тут и "шесть лет войны", и "участие вашей страны", и "противостояние мятежникам", Трофим здесь выступает с позиций как бы "крымнашистов", но Драган выказывает себя "пацифистом", избегающим насилия и не желающим присоединяться ни к одной из воюющих сторон, а в душе все-таки "патриотом" своей "родины"; однако говорить про то прямым текстам, а подавно, полагаю, в Улан-Удэ немыслимо, вот и додумывается Белтакия... (Упоминается вскользь телепропаганда - хотя в обстановке дома нет ни телевизора, ни других электронных устройств, про мобильники и подавно не слыхали - не только пространство, но и время здесь, стало быть, чистая фикция). А с другой, притчей от свекрови - мать Трофима (Нина Туманова) в начале обещает, что ноги ее не будет в доме, где сын не жену бесплодную, а родную маму готов винить в своем несчастье... но к концу, когда Софья после убийства Ганьки беременна, приходит вновь и рассказывает притчу про колдуна-миротворца, и эта пространная, высокопарная вставная новелла (не знаю, сам ли режиссер выдумал ее или откуда-то позаимствовал — я не опознал источника) в без того условно-притчевой драматургии спектакля звучит совсем уж нелепо-искусственно, как масло масленое. Не говоря уже про собственно качество текстов - и "разговоры беженцев", и особенно притча свекрови - просто стыдная графоманская ахинея.

Пунктирно намеченный сюжет о страданиях Софьи, ревнующей мужа Трофима к малолетке Ганьке, с которой он вскоре начал сожительствовать, тем временем, преодолевая и огибая вставные конструкции (но вот они как раз - беженцы и притча свекрови - очень прочно связаны идеей мира во всем мире и неизбывности военных конфликтов), ведет к кульминационному удару Софьи топором по Ганькиной голове - с которым пространство квартиры входит в еще больший резонанс: интерьер начинает буквально, наглядно разрушаться - а частично обваливающийся, зияющий дырами потолок лишний раз отсылает к рассказу беженцев о бомбе, сквозь перекрытия всех этажей пролетевшей и упавшей к ним на кровать в подвальном убежище, но не разорвавшейся а отдавившей дочери ногу, после чего у той началась гангрена и девочку не могли спасти. Режиссер хотя бы отдает себе отчет вообще, что сочинил? Как он это все представляет себе?! То есть в т.н. "реальной жизни", вероятно, и не такое случается, но к чему эти сомнительные подробности в "Наводнении" с его сугубо притчевой и одновременно очищенной от мифопоэтического авторского плана структурой?

Все это, впрочем, имеет право на существование и даже отвечает неким стандартам "качества" - хотя уже поприелось опять же и по спектаклям Тимофея Кулябина, особенно новосибирским, и не его одного, попутно мне вспомнилась екатеринбургская "Кроткая" Дмитрия Зимина -
- обнаруживающая с "Наводнением" Сергея Левицкого из Улан-Удэ почти "дословные" (хотя не в вербальном, а в предметном, пространственном плане) переклички. Но как ни воспринимай спектакль, а лучше все же иметь в виду, что авторский, замятинский пафос режиссер выворачивает наизнанку, подменяет прямо противоположным. Евгений Замятин в "Наводнении", как и в другом своем программном прозаическом сочинении тех лет, "Рассказе о самом главном" -

- развертывает диалектику личной, частной, интимной человеческой драмы, боли, гибели на контрасте с всеобщим, космическим, бесконечным круговоротом жизни, где смерть и рождение замыкают (идея "вечного возвращения", понятно, Замятиным не первым сформулирована и даже до него в художественных произведениях воплощалась, но он ее ритуально-мифологическую основу прикладывает к конкретным и для его эпохи злободневным реалиям) круг непрерывного вселенского бытия, в потоке которого самоценность индивида как минимум небезусловна; а Сергей Левицких, отталкиваясь от сегодняшних "гуманистических" представлений, не готов и не желает (полагаю, такова его сознательная человеческая позиция, она понятна и заслуживает уважения) в жизненной катастрофе отдельно взятого человека, в крушении личности, семьи, дома и т.д. , тем более в глобальных военно-политических процессах (а для Замятина и это важно!) усматривать проявление неизменных универсальных законов природы, для него только частное, интимное, отдельное и значимо, а без того хоть потоп.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments