Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Из жизни марионеток" реж. Ингмар Бергман, 1980

Бергман, и вообще кино, устаревают быстро: способные шокировать откровенностью на рубеже 1970-80-х (не столько оголенным телом - по этой части Бергман рекордов не ставил, сколько проговариванием вслух с экрана вещей, которые ранее описывались обиняком, намеком, метафорой) моменты сегодня кажутся общим местом, и не в последнюю очередь благодаря собственно Бергману. С другой стороны, Бергман и сегодня существует внутри собственного времени, вне социально-исторического, и при жизни так существовал - принципы периодизации его творчества, которые предлагают просвещенные киноведы, входят в явное противоречие с реалиями. "Из жизни марионеток" от "Осенней сонаты" отделены двумя годами (1978) и двумя от "Фанни и Александр" (1982), однако "Марионетки" не похожи на то и другое радикально: сделанная в Германии камерная, почти целиком в ЧБ выдержанная криминально-психологическая (психопатологическая, точнее сказать) драма скорее сближается с бергмановскими фильмами конца 1950-х-1960-х годов, и не только эстетически.

Петер Эгерсон (Роберт Атцорн) - относительно молодой мужчина из буржуазной семьи, достаточно успешный и обеспеченный, вроде бы удачно женатый на красивой (а актриса Кристина Бухеггер впрямь не по-бергмановски хороша, обычно режиссер предпочитал иные женские типажи использовать) "трудолюбивой" (что неоднократно подчеркивается вслух) даме неожиданно для всех и для себя самого убивает проститутку, а затем совершает с трупом сексуальный акт анальным путем - в прологе представлен эпизод убийства, в эпилоге психиатр Йенсен (Мартин Бенрат), наблюдавший Петера и до "катастрофы", озвучивает "медицинское заключение", дескать, пациент всегда был скрытым гомосексуалистом, подавленным властной матерью при отсутствующем (умершем) отце - и вот результат. Сам убийца в камере ведет себя благопристойнейшим, аккуратнейшим образом, персонал не нахвалится, с какой тщательностью он разглаживает постель и до чего вежлив с окружающими. Между снятыми в цвете прологом и эпилогом следуют нелинейной хронологией черно-белые эпизоды как предшествующие убийству, так и последовавшие за ним.

Психиатру герой признается, что мечтает убить жену, сколь ни хорош у них секс - тут же, задержавшись после сеанса, Петер наблюдает, как супруга приходит к доктору и тот привычно к ней подкатывает... Бессонными ночами муж с женой попивают коньяк прежде, чем улечься врозь. Мать-вдова (Лола Мютель), живущая одна в большом, но старом и ветхом доме, рассказывает, что Петер в колледже познакомился с милой девушкой, но появилась Катарина и завладела им - материнская ревность соединяется с комплексом свекрови, и это редкий, почти уникальный для Бергмана пример того, когда герой чужд всем и его не понимает никто, даже родная мать (хотя обычно у Бергмана кровное родство и душевная связь матерей с сыновьями все же что-нибудь да значит, а зачастую и очень много). Наконец, Тим (Вальтер Шмидингер), друг Петера и Катарины, менеджер их фирмы, модного дома, немолодой гей, открывает следователю, что не удовлетворенный практикой одноразового секса за деньги за деньги он желал сблизиться с Петером, расстроив его отношения с Катариной, и именно он познакомил Эгерсона с проституткой (Вита Руссек), которую звали, как оказалось, тоже Катарина.

Кульминационный эпизод, разбитый на две части - собственно убийство, вынесенное в пролог, и предваряющие его действия перед эпилогом (Петер приходит в клуб на свидание с проституткой Катариной, охранник оставляет их одних, в комнате Катарины без окон Петеру некомфортно и, собрав тряпье, они отправляются... на сцену клуба) по сегодняшним меркам воображения не поражает. Гораздо более характерно, уникально, по-бергмановски выстроены статичные крупные планы, монологи героев (психиатра, друга, матери) или диалоги со следователем (образ следователя тоже неоднократно в фильмах Бергмана появляется и примерно в такой всегда функции, он нужен как собеседник, задающий вопросы; а иногда эту функцию берет на себя режиссер, остающийся за кадром). Вообще некоторые современные, в том числе русскоязычные драматурги, должны или совсем ничего не знать о том, что происходило до их пришествия в мир, или обладать безграничным запасом нахальства, спустя десятилетия после Бергмана сочиняя лайт-версии историй про то, как образ героя, совершившего некий поступок (убийство или самоубийство) множится, расплывается и ускользает в свидетельских показаниях близких и дальних.

Я "Из жизни марионеток" впервые увидел подростком по ТВ, записал на кассету, неоднократно пересматривал - но тоже в свое время, очень давно, и дело не в том, что многое подзабыл, а в том, что видел иными глазами, с иных позиций... Доводилось мне впоследствии, обсуждая картину там и сям, сталкиваться с мнением, будто, дескать, герой "Из жизни марионеток" впрямь скрытый гомосексуалист, оттуда и все его житейские заморочки... Сходные представления бытуют и слышны порой до сих пор относительно еще одного хрестоматийного героя экзистенциальной драмы второй половины 20го века - "Кто боится Вирджинии Вулф" Эдварда Олби. По-моему сводить любые семейные конфликты к подавленной гомосексуальности - не то что ошибочно, но просто скучно, однако если в случае с Олби к тому есть некоторые предпосылки, начиная с биографии автора, то у Бергмана, где в финале карикатурный психиатр Йенсен (его образ и даже фамилия будто предвосхищают пьесы Вырыпаева!) озвучивает эту версию явно с тем, что автор за кадром мог над ней поржать - прием, который впоследствии гениально разовьет Ларс фон Триер, прямой и главный преемник Бергмана в киноискусстве, последний гений.

С другой стороны, за три года до выхода "Из жизни марионеток" Бергмана свой последний фильм, и один из сравнительно немногих шедевров среди кучи всякого шлака и порожняка, выпустил Луис Бунюэль - "Этот смутный объект желания" стал совместной (если брать сценарий) вольной экранизацией Луиса Бунюэля и его постоянного соавтора зрелых лет Жан-Клода Каррьера полузабытого и, вероятно, малозначительного (хотя задним числом, с оглядкой на фильм о том можно спорить отдельно) романа Пьера Луиса "Женщина и паяц", или, как вариант перевода, "Женщина и марионетка". У Бунюэля вроде бы все однозначнее - в плане кто марионетка и кто объект, но... при всей разнице в эстетике, в киноязыке (а с этой точки зрения Бергман и Бунюэль, конечно, абсолютные противоположности... которые, как свойственно противоположностям, смыкаются и отождествляются в бесконечности) размышляют два гения, в сущности, о сходных, сближающихся явлениях.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments