Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

Виктор Пивоваров и Джим Дайн в Мультимедиа арт музее

Не ходил в Мультимедиа арт музей, наверное, с весны, и представляю, сколько пропустил - на днях закрылось еще две выставки, но меня и из оставшихся интересовала преимущественно одна, Виктора Пивоварова, хотя экспозиция достаточно скромная по объему, на статус ретроспективы не претендующая, уместившаяся на одном этаже и состоящая из четырех более или менее свежих циклов "романтического концептуалиста".

В "Если", 1995, "романтики" меньше, а больше иронии, изобразительно, графически цикл явно перекликается с Кабаковым (линии-окошечки-текст, все сугубо "концептуально"), но у Пивоварова в цепочке вероятностей есть динамика за счет вариативности (если, если, если...), кабаковские же анкеты и расписания статичны и инвариантны. Хотя и здесь тоже, "если позвонить Лене", то любые цепочки без вариантов ведут в постель (ну хорошо, если так...), а "если никто не придет" - к "если просто быть".

Самый чудесный из представленных циклов, на мой личный вкус - "Флоренция", 2005-2010: отличная цветная графика, и практически каждую картинку хочется рассматривать подолгу, цепляясь за детали, подробности, штрихи; к некоторым возникает желание вернуться. Например, "Детство Ботичелли" с головастым ребенком, взглядом запрокинутым к небу, или двойной портрет "Платон и Платонов" (античный философ и советский писатель), или "Шостакович и муза", где композитор выглядит наивным и юным, с красным клоунским носом, а муза, как и положено, голая в прыжке. Вообще женские фигуры на рисунках Пивоварова часто обнажены и условны до знаковости ("Я тебе говорил - не женись", "Я верю в богиню поэзию", "Фигурное катание", "Девушка и старцы"), а прямые отсылы к метафизическому сюрреализму Кирико присутствуют в большей мере, нежели чем к тосканскому ренессансу - особенно это заметно по откровенно гротесковым образам вроде головы-шара, из которого торчит домик, а по поверхности гуляет человечек с собакой. С другой стороны, лист "Морковка в супе" - иной случай, когда "метафизика" вырастает из чисто бытовой сценки: персонаж следит за куском вареного овоща в суповой тарелке с сосредоточенностью мудреца, наблюдающего движения планет. Символичны и "Три поэта" - явно разных эпох персонажи, начиная с античности, возле зиккурата, по которому восходят толпы; и те же "поэты" возникают на следующем, венчающем цикл 21-м листе "Прощай, Флоренция. Чудо так и не случилось. Или мы его не заметили? Может быть прошло оно рядом пешим шагом в неприметных одеждах простого нашего ежедневного существования?" Понятно, что Флорения для Пивоварова - условность и такое же внутреннее состояние, как ситуация встречи с музой или морковка в супе.

Новейший и крупный живописный цикл Пивоварова "Москва, Москва" выделен в комнату-выгородку. Композиции вне зависимости от жанра - а есть городские пейзажи, натюрморты в интерьере, портреты и сюжетные сценки-скетчи - строятся на соединении фигуративной, экспрессивно окрашенной фактуры с абстрактными, супрематистскими элементами, который буквально вклиниваются (желтый или красный клин-треугольник) в более-менее человеческое, живое, конкретное пространство, а то и прямо героям в голову. У героев неизменно синие или красные носы - то ли клоуны, то ли алкоголики, хотя одно другому не мешает, в Москве уж точно: "Человек, который купил картошки, пришел домой, а дома никого нет", "Спор о Хайдеггере", "Философ из курилки", "Чашечка кофе, кошка и под сенью девушек в цвету", "Писатель и его редактора" - милые, забавные маргиналы. Их фигуры до некоторой степени аналитически разъяты, тела вывернуты, перекручены, но социо-культурные типажи все-таки узнаваемы: портрет "Переделкино", триптих "Три друга - романтик, меланхолик и скептик", полотно "Человек на крыше, который хотел высморкаться, но уронил носовой платок" - платок, словно ковер самолет, огромен, а человечек маленький, правда, выронившая платок рука вытянута в три раза длиннее другой. Виды города более абстрактны: "Набережная Яузы", "Московский дворик", "Замоскворечье. Серый день". Человеческие же изображения более конкретны, даже если это "Красный чулок" - часть женского тела, конечно, обнаженного, лишь бедра и живот, но на одной ноге тот самый чулок натянут. Тем более когда речь о вполне реальных людях с более или менее известными именами, обобщенно-типовыми, как "Ужин Рабиновича", или абсолютно конкретным, как "Рубен Варшамов, редактор журнала "Веселые картинки", лично мне знакомые еще и потому, что выписывая "Веселые картинки", я внимательно читал даже выходные данные и фамилии всех членов редколлегии с 1984 года до сих пор помню наперечет. Цикл "Москва, Москва" выгорожен в "коробку" еще и потому, что подан как "тотальная инсталляция", аудиосоставляющей к которой служит фонограмма голосов Лотмана, Аверинцева, Мамардашвили и прочих наших сионских мудрецов, которым, однако, многое и не снилось.

"Последний экзистенциалист", трогательно-нелепый, очкастый, в шапке-ушанке, персонаж "Москвы, Москвы", замерзающий в обнимку с собственной ногой, присутствует в графическом своем воплощении и среди героев более ранней серии "Действующие лица. Сцены из московской жизни", 1996. Тут же и много других знакомых мне по "Веселым картинкам" 1980-х фамилий, а также не отделаться от ассоциаций сюрреализмом Кирико. Хотя есть и чисто бытовые сюжеты - "Резка лука", но и в них присутствует элемент гротеска, гиперболы, а в большинстве "скетчей" гротесковые приемы определяют и собственно сюжет: "Эрик Штейнберг, его жена Галя и его собака Фика" (художник во весь лист изображен, а жена крохотная и выглядывает из-за его плеча, собака тоже); "Срочная работа" (интеллигент - писатель или опять-таки художник, склонился над письменным столом, а у него за спиной на диване голые любовники в обнимку, надо думать, жена с ухажером; но при этом над ними на стене висит картинка... с черепом); "Мастерская Кабакова", "Юрий Витальевич Мамлеев и его "доченьки" из кружка сексуальной мистики", "Паша, пес и блуждающие огоньки", "Иван Чуйков на допросе в КГБ", "Шварцман и Шифферс", "Генрих Сапгир, его жена Кира и кошка Сапгира, "Ученик Татлина" (последний с тремя глазами на одной стороне лица - во как его перекосило...), "Овсей Дриз и мышонок", дважды двуликий "Поцелуй на фоне Кремля", "Разговор об искусстве" (пир среди классических обломков с видом на индустриальный пейзаж) и "Утро в мастерской художника"(художник с гостями после попойки вповалку спят, так и не встав с вечера из-за стола).

Джим Дайн - выставка-ретроспектива из даров самого американского художника и скульптора парижскому Центру Помпиду, раскинувшаяся на три этажа и, вероятно, достаточно полно представляющая его творчество начиная с середины 1960-х. Смутно понимаю, что наверняка какие-то его произведения я там и сям мог видеть, но имя, честно сказать, не на слуху, потому к экспозиции отнесся с любопытством, хотя ничем меня Дайн особо не поразил. Ни своими ранними работами, соединяющими принципы "абстрактного экспрессионизма" с Дюшаном и поп-артом, ни позднейшими скульптурными группами и инсталляциями, опять-таки не без уклона в "поп-арт".

Самая давнишняя, для художника ранняя вещь на выставке, кажется - "Пять темно-бордовых картин с веревками", 1961: если б не веревки, торчащие из "картин" и свисающие до полу хвостами, можно было бы подумать, что принадлежат "картины" кисти Ротко, а вернее, его нахального эпигона. Скульптуры и композиции 1960-х годов повеселее смотрятся, будь то "Большой лежащий сапог", 1965 (алюминиевый объект на подставке-подушке - ну разве что не предвосхищающий огурцы на брезентовом поле...) или "Мой смокинг образует впечатляющий контраст со светом", тоже 1965 (предметы гардероба, помимо упомянутого смокинга еще и брюки, и туфли, буквально приставлены к холсту с абстрактной графикой). Более поздняя, 1974 года, "Тонкая детсадовская картина" представляет собой выставленный в ряд вдоль стены набор инструментов художника, кистей и проч., приложенных к абстрактной композиции из разноцветных квадратов, символизирующих собственно "живопись" как таковую.

Помимо одежды, обуви и предметов профессии важнейшие для Дайна символические объекты и образы, переходящие из работы в работу на протяжении десятилетий - топор и сердце, причем чаще он их, похоже, предпочитал эксплуатировать по отдельности. "Красный топор", 1965 - опять-таки алюминиевая скульптура, но выкрашенная в красный цвет, состоящая из, во-первых, топора с гипертрофированно удлиненной рукояткой, и, во-вторых, подставки, благодаря которой этот топор зависает как бы "в замахе". Уже результат замаха - более раннее "Окно с топорком", 1961-62. В другой композиции, "Дорога Стивена Хэндса", 1964, топоры, торчащие из бревна, прилагаются к картине с изображением купального халата; кстати, халат наряду с сердцем - тоже сквозной для Дайна образ-символ (см. картину "Фермер", 1984 - по сути "портрет" халата).

Что касается сердца, "Зимнее сердце Путни № 9 (Пуленк)" - характерный образчик "сердечного" направления в творчестве Дайна: сердце изображено на холсте акриловыми красками, а дугой к нему прикреплена настоящая, натуральная пила, что безусловно придает вещи напряжение, внутреннюю динамику (а вдруг оторвется, распрямится, отлетит и ебнет тебя по роже?! вот и будет тебе художество, современное искусство, картина маслом...). А почему Пуленк и что такое Путни - да все просто: Путни - имение, приобретенное художником, где он творил довольно долгий период, а Пуленк - композитор, чью музыку он слушал в процессе. Без сердца, без топора и даже без халата обходится "Еще одна лентосоединительная машинка", 1965 - замысловатая конструкция с цветными ленточками.

Некоторые вещи, например, композиция "Пьяный и трезвый", 2001 из вклеенных в абстрактно-экспрессионистское (впрочем, в правом верхнем углу проглядывает профиль обезьяны?) полотно набора садовых инструментов - лопаты, клещи, молотки - напомнила мне Кабакова, чья выставка проходит параллельно на Крымском валу -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3910354.html

- однако у Кабакова быт подлинный, и внимание к нему, что ни говори, искреннее, ненаигранное, художник не выключает себя из контекста, который препарирует, над которым иронизирует; для американца Дайна, впрочем, контекст - не навязан обществом, он его себе выбирает сам, потому ничего не стоит его свести до уровня знака, до абстракции. Садовые инструменты - еще один Дайнов фетиш на протяжении десятилетий, будь то композиция "Жатва", 1984, "Райский сад", 2003, где разноцветные инструменты "произрастают", будто экзотические цветы, или "Ветер и инструменты", 2009, к последнему еще и приложен список терминов.

Другая "линия прет-а-порта" у Дайна - "венеры": грубые торсы, вырубленные (неужели разноцветными топорами?!) из дерева, некоторые пародии на Венеру Милосскую опоясаны опять же садовыми инструментами, хотя, например, "Черная Венера", 2017, "обнажена", лишена мастерков и топориков, подана в своем естественном, грубо-деревянном виде.

По-моему скульптуры и инсталляции Джима Дайна в целом поинтереснее живописи, во всяком случае той, что представлена на ретроспективе: и пластически, и концептуально. Потому что в картинах Дайн работает с узким и вторичным набором архетипических образов, и тут ирония уже не спасает: неоэкспрессионистический триптих "Жених и невеста", 1996 - в левой части черный ворон, в правой белая сова, по центру, как водится, сердце (из экспликации можно узнать, что птицы срисованы с чучел); или полиптих "Синяя долина (Мед поэзии)", 1987, где в ряд выстроены (встроены) типа "фаюмские портреты", ритуальные маски, и снова сердце - пошловато, если честно; так же и еще один полиптих "Обезьяна, полицейский, доктор, солдат и я", 1977, где на самом деле персонажи на холстах - Пиноккио, человек с вороньей головой, скелет, некая полуабстрактная фигура и Микки Маус - внешне не соответствуют указанным в названии. Тогда как сердце объемное, из соломы, или это стог в форме сердца (работа как часть проекта "Мы с Нэнси в Итаке", 1966-69) всяко занятнее.

Пиноккио и Микки Маус - персонажи поп-культуры, которым Дайн посвятил значительную долю своих творческих усилий, отдавая предпочтение первому - помимо рисованных версий в одном из разделов выставлены три деревянные раскрашенные скульптуры "на основе Пиноккио" - под разными названиями и вариативные в деталях, вплоть до формы постамента, также значимой: "Принц", 2008, "Держу его руки в тепле", 2013, "Плачущий песок", 2017, но инвариантный прототип героя опознается во всех случаях безошибочно. Тогда как в двойном автопортрете "Два мощных голоса вопреки всему", 2016, не то что черты лица автора, но и абрис головы угадывается с трудом: этикетка сообщает - это символ "самоустранения" художника. Но он и без того полностью "самоустранился" в своих запоздалых, 2011-12 гг., цветовых абстрациях (опять же напоминающих абстрактных экспрессионистов, и еще Анри Мишо приходит на ум - правда, здесь среди пятен нет-нет да и проступают контуры... ну да, снова сердца) из ярких разноцветных пятен: "Поздние друзья", "Ребенок поет среди зимы" - сам автор обозначает направление в своем творчестве как "конкретные картины".

Про "конкретные стихи" я давно слыхал, знаком с этим явлением и оно меня, по крайней мере, "прикалывает" - насчет "конкретных картин" (да еще с проступающими сердечками) не сказал бы. Стихи, кстати, прилагаются - типа "поэтические", а на деле (ну как "на деле" - тоже название одно) философические тексты Джима Дайна разбросаны по всем трем этажам экспозиции, а наверху в закутке крутится видео, где их вслух читает автор под атонально-импровизационный дуэт виолончели и фортепиано.







Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment