Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

изысканное уродство: "Черный монах" А.Чехова в МТЮЗе, реж. Кама Гинкас

Хотя "Макбет" Гинкаса-Бархина, если брать не свежую московскую оперную премьеру -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3816191.html

- а старую, никем здесь не виденную драматическую постановку, осуществленную в Финляндии, но в тех же, что теперь на сцене МАМТа, декорациях и с той же, насколько я могу судить, основной идеей, возник задолго до "Черного монаха", сейчас, задним числом, можно представить, какой была земля "Макбета" до цивилизационной катастрофы, до социально-исторического коллапса, уничтожившего хрупкий, наносной, веками по крупице накопленный комфорт человеческого быта и обнажившего извечные основы людского бытия: клочки зарослей павлиньих перьев, кой-где торчащие из застывшей, покрывшей почву бесплодной лавы напоминают об утопии рукотворного земного рая, фатальные предпосылки крушения которой так отчетливо, ярко и безжалостно смоделированы тандемом режиссера и художника в "Черном монахе": пропал сад, погиб сад... А уж до чего опасался этого садовод Песоцкий, и до чего старался приспособить природу под свои вкусы, чаяния и удобства: "Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой! Тут были шпалеры из фруктовых деревьев, груша, имевшая форму пирамидального тополя, шаровидные дубы и липы, зонт из яблони..."

Я вроде бы не так давно (хотя уже давно, два с половиной года прошло...) последний раз пересматривал мой самый любимый у Камы Гинкаса спектакль (да пожалуй что и не только у Гинкаса) -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3287402.html

- но обалдел, увидев снова, спустя годы, Викторию Верберг в роли Тани - оказывается, она вернулась в постановку с начала сезона, заменив Юлию Свежакову, в свое время заменившую ее. Действительно, замена с годами стала смотреться странно, поскольку никто не молодеет (в "Даме с собачкой", поставленной на Свежакову, ее давно заменила Луговая), и на момент, когда я видел "Черного монаха" год назад, разница казалась уже, мягко говоря, не принципиальной... С другой стороны, современный театр (Богомолов, Бутусов, Крымов - пусть не вполне близкий Гинкасу эстетически; в действительности - значительно ближе, чем сам Кама Миронович допускает) приучил к тому, что прямолинейная соотнесенность возраста, даже пола героя и исполнителя - архаика, выходящая из употребления; ну то есть для театра совсем не новость, что молодых героинь играют актрисы в возрасте, наоборот, это своего рода краеугольный камень традиционной театральной практики (не говоря уже о том, чтоб женские роли играли мужчины или еще чем-то подобном), но в сегодняшнем контексте подобного рода несоответствия - а "несоответствие", кстати, это любимая категория в творческой методологии Гинкаса! - воспринимаются совершенно иначе, нежели каких-нибудь лет пятнадцать-двадцать назад. Разумеется, реплику "вы были еще совсем дитя", адресованная Сергеем Маковецким своей первой партнерше по "Черному монаху" Виктории Верберг остается списать на театральную условность - но также условность и высшего порядка, когда исполнитель воплощает не пол и не возраст, не характер и не социальный статус персонажа, а нечто иное, обобщенное, знаковое (и Виктория Верберг делает это потрясающе, к тому же после многолетнего перерыва), что театру Гинкаса присуще в максимальной степени. И когда к финалу Таня превращается, по тексту, в "живые мощи" - это преображение вчерашней девочки... ну вот как у Богомолова в "Чайке" вместо Светланы Колпаковой в 4-м акте Ниной к Треплеву приходит Роза Хайруллина: "вы похудели и глаза у вас стали больше", но тут одна актриса обозначает динамику образа, не прибегая к дополнительным, внешним средствам выражения; и она же маячит к финалу на заднем плане тенью другой женщины, Варвары, старше Коврина, с которой он живет после Тани, будто ребенок при матери. А маловажный для подхода Гинкаса к повести Чехова, но неотменимый для артистов (они же "на эмоциях" существуют) лиризм, мелодраматизм фабулы с возвращением Верберг пропал из спектакля бесследно, оставив в неприкрытом, я бы сказал, что и неприглядном виде то важное, фундаментальное, что режиссера в материале по-настоящему волновало.

На "Макбете" я постоянно вспоминал "Черного монаха" еще и в связи с Верди, поскольку в "Черном монахе" постоянно звучит квартет из "Риголетто", вразнобой и дружно его напевают и насвистывают герои, порой включается фонограмма - сколь ни странно, а по структуре "Черный монах" едва ли не более "оперный", ну по крайней мере более "музыкальный" спектакль, чем "Макбет" в МАМТе, поскольку все в нем организовано по законам партитуры, тогда как в "Макбете" музыка, по моему мнению, осталась преградой между режиссером и литературным первоисточником, в лучшем случае на правах прикладного элемента, звукового оформления, задающей то самое "несоответствие" происходящему на сцене. Именно к "Черному монаху" как ни одному, может быть, произведению Гинкаса (ну и уж всяко не к "Макбету") относится высказывание режиссера о роли музыки в театре: "В наших спектаклях музыка - это мой режиссерский код: мое насмешливое отношение к тому, что происходит на сцене, мое неприятие того, что там происходит, мое сочувствие, мои скабрезные реплики по поводу происходящего или мое безразличие к этому. Музыка - это мой голос. Голос стороннего наблюдателя, не завязанный на действии буквально. Голос Бога, если хотите".

Однако при том что квартет из "Риголетто" (между прочим, опера "звучит" и непосредственно у Чехова в первоисточнике, но не Верди, а Чайковский - Коврин напевает Тане "Онегин, я скрывать не стану, Безумно я люблю Татьяну") едва ли служит рациональным ключом к загадкам "Черного монаха", он все-таки волей-неволей напоминает о ситуации, в которой любовники предвкушают сладостную встречу, не подозревая о притаившемся рядом убийце с ножом, и это вполне "соответствует" как настроению спектакля, так и его содержанию. Нелепый и туповатый, ограниченный, но беззлобный Медведенко в чеховской "Чайке" возражает попыткам начинающего драматурга Треплева "отделять дух от материи". Как раз эта проблема и осмыслена в "Черном монахе", где герой мучительно выбирает между "обычной" жизнью, рутинным трудом, семьей, благополучием - и стремлением в иные сферы, чем искушает его призрак: гениальностью, избранностью, вечной правдой и вечной жизнью... Ошибочный (а может и надуманный, ложный в исходном посыле?) выбор приводит к летальной развязке - но у Гинкаса не зря видимое воплощение Черного Монаха снижено до огородного пугала: материя - тлен, но и дух - мираж... Незаменимый Игорь Ясулович (если не он - то никто) так и играл пару десятков лет и две с половиной сотни спектаклей, не щадя ни себя (в том числе и физически, ведь приходится не раз прыгать с выстроенного Бархиным помоста вниз...), ни род людской: о вечной правде, о блестящем будущем человечества "избранному гению" толкует... чучело! А уготованное человечеству "блестящее будущее" эффектно представлено в "Макбете": живущие в пещерах, в скальных норах посреди выжженной пустыни дикари-людоеды, бессмысленно меняющие поколение за поколением предыдущего тирана-убийцу на следующего.

Зато введенный вместо Владимира Кашпура на роль Песоцкого когда-то давно Валерий Баринов отчасти сместил внутреннюю структуру постановки - но не нарушил, а наоборот; Кашпур был замечательный (я его видел, естественно), но "уютный", такой весь "почвенный" Баринов задал Маковецкому новый градус контраста; Песоцкий-Баринов - само воплощение "материи", пресловутого "жизненного оптимизма" (формулировка из чеховского текста), да еще со своим изысканно-уродливым садом прорастающих сквозь доски павлиньих перьев - ходячая аллегория всего "телесного", "земного". У "материи" тоже есть свои "искушения", равно и у "духа", и тоже ложные, коль скоро материальное недолговечно, смертно, подвержено разрушению и гниению. И некуда деться, не из чего выбирать, раз альтернативой реальной гнили оказывается... пустая мечта. Погоня за призраком, забвение "законов оптики, которых легенда, кажется, не признает" - или смиренное следование "физическим законам", загнивание на ходу, заживо: в чем же выбор, где же выход? Разве что в той секунде, когда "весь мир притаился, смотрит на меня и ждет, чтобы я понял его".

Очень явственным я ощутил родство чеховского Коврина с Джорджем из "Кто боится Вирджинии Вулф?" - собственно, они даже и по социальному, и по семейному положению обнаруживают сходство (оба несостоявшиеся ученые, несчастливо женатые, без детей, без родителей), но в их размышления о перспективах человеческого рода, достаточно вслушаться, чтоб при всех различиях "исходных данных" (а мировоззренческие позиции героев Чехова и Олби противоположны!) поразиться: выводы совпадают почти буквально, ср. -

"Доктора и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет. Посредственность будет считаться гением и цивилизация погибнет"

и

"Миллион за миллионом... крохотных разрезов, которые оставят чуть заметный рубчик на нижней поверхности мошонки... но гарантируют стерильность существ несовершенных, уродливых, глупых... неприспособленных. Мы создадим расу людей аккуратненьких, белокурых и держащихся строго в границах среднего веса (кстати, Игорь Гордин в роли Джорджа говорит "весика", усиливая сарказм своего героя)... Полагаю, что в результате этого эксперимента... некоторая потеря свободы неизбежна... но людское многообразие уже никого не будет интересовать. Культуры и отдельные народы в конце концов исчезнут. Миром овладеют муравьи".

Замечательно также (и особенно в свете недавних премьер, опять-таки), что уже в "Черном монахе" Чехов наперед дает понять - а Гинкас позволяет услышать Чехова - чего стоят пафос и Сони, и сестер Прозоровых, и Пети Трофимова с Аней, их однообразные интеллигентские надежды на это самое "блестящее будущее человечества" через "двести-триста лет" и необходимость приуготовлять его уже сейчас, будто бы выпавшая "избранным", "лучшим": "...Чем больше на земле таких, как ты, тем скорее осуществится это будущее. Без вас, служителей высшему началу, живущих сознательно и свободно, человечество было бы ничтожно; развиваясь естественным порядком, оно долго бы еще ждало конца своей земной истории" - увещевает чучело галлюцинирующего героя, и чуть ли не те же галлюцинации преследуют персонажей поздних чеховских пьес! А как выглядит, что из себя на деле представляет "конец земной истории", приближенный усилиями "избранных" - общедоступными средствами и предъявлено в "Макбете".

Вообще с каждым следующим приближением к "Черному монаху" замечаешь детали, ускользавшие прежде - и в связи с контекстом (после "Макбета" уже по-другому смотришь на те же павлиньи перья..), и просто цепляясь за многочисленные, впервые открывающиеся подробности, может и не особенно важные, но занятные мелочи (скажем, Коврин читает заметки Песоцкого о "русской антоновской яблоне" и, доходя до сожаления садовода в связи с тем, что "мужиков, ворующих фрукты и ломащих при этом деревья, уже нельзя драть розгами", переходит на картавый, карикатурно-еврейский "говорок", за глаза издеваясь над тестем; причем у Чехова в повести сожаление Песоцкого охарактеризовано как "натянутое и неискреннее", но Коврин в спектакле высмеивает Песоцкого, будто пишет тот всерьез, от души).

На поклонах появился Гинкас самолично и торжественно объявил, что спектакль сыгран в 250-й раз. Маковецкий попытался уточнить, что в 249-й, но Гинкас настоял - мол, если с превью... И из 250, продолжил Гинкас, 249 с половиной представлений отработал Ясулович, однажды на гастролях с середины действия отправленный в больницу, тогда Маковецкому пришлось доигрывать за себя и за него, то есть Монах превратился из фантома зримого и "сниженного" до огородного пугала в чистую фикцию, не уловимую для человеческих органов чувств, нематериальную, существующую лишь в воображении героя. Я успел подумать: вот бы и такой еще вариант посмотреть, интересно же! - но торжественный зачин краткого заключительного слова оказался не случайным и не по поводу лишь закрытия сезона. "Вы были последними зрителями этого спектакля" - подхватил Маковецкий, и хотя оговорился в духе "по крайней мере на долгое время, мы делаем остановку, мы говорим "Черному монаху" до свидания", сомнений не возникло, а я потом удостоверился, и да, "Черного монаха" больше нет.

Есть, правда, очень качественная телеверсия... "От миража получился другой мираж, потом от другого третий, так что образ черного монаха стал без конца передаваться из одного слоя атмосферы в другой. Его видели то в Африке, то в Испании, то в Индии, то на Дальнем Севере... Наконец, он вышел из пределов земной атмосферы и теперь блуждает по всей вселенной, все никак не попадая в те условия, при которых он мог бы померкнуть. Быть может, его видят теперь где-нибудь на Марсе или на какой-нибудь звезде Южного Креста. Но, милая моя, самая суть, самый гвоздь легенды заключается в том, что ровно через тысячу лет после того, как монах шел по пустыне, мираж опять попадет в земную атмосферу и покажется людям". Вот только - редкий случай, обычно спектакль, хороший спектакль, ничего не теряет в телеверсии, а нередко и приобретает - на плоском экране теряется объем, заданный организацией пространства "Черного монаха", где физически, почти тактильно удается прочувствовать и бездну за обрывом помоста, и расстояние от "земной" поверхности до той темной глубины, откуда Монах-Ясулович приходит снова к Коврину-Маковецкому.

Если из многих тысяч спектаклей, увиденных за всю жизнь, мне зачем-то придется выбрать и назвать всего один - я не раздумывая, сразу вспомню: "Черный монах" Камы Гинкаса. Всему положен предел, и человеку, и спектаклю, все рано или поздно случается в последний раз - но никогда не знаешь наперед, что вот это и есть последний... "Будем жить!" - сказал мне на выходе Кама Миронович. "Ну попробуем..." - ответил я мысленно, про себя.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment