Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

фестиваль "Возвращение" в РЗК, "MORT": Джезуальдо, Лист, Лефлер, Брамс, Гайдн

Оппортунизм или несвобода, а конец один: MORT, да к тому ж написанная буквами латинскими и всеми заглавными, словно аббревиатура чего-то еще более страшного (хотя куда уж более) - тема, что называется, "касается каждого", однако далеко не каждый это поминутно сознает, и когда я повторяю попугаем, что жить осталось всего-ничего, многие делают скорбное лицо, некоторые даже ради порядка лицемерно "интересуются", нельзя ли чем-то помочь, как будто можно чем-то помочь... - а сами между тем уверены, что будут жить вечно, что смерть - это то, что бывает с другими! В прежние века уж к чему, а к смерти относились куда как адекватнее, люди жили плохо, недолго, а все-таки (но, возможно, именно поэтому...) не забывали, где раки зимуют.

Вот взять Карло Джезуальдо - в моем возрасте он еще был жив, что для рубежа 16-17вв. скорее исключение из правил, но протянул потом недолго, и дважды был женат, причем первую жену собственноручно с подельниками убил, заодно и ее любовника, со второй, правда, всего лишь разошелся, зато похоронил сына, в общем, сочиняя среди прочих подобных пятиголосный мадригал "Умираю от страданий" (1611) знал, о чем речь. Меня персона Джезуальдо в первую очередь привлекала постольку, поскольку ему посвящена одна из поздних опер Шнитке, которая так и называется "Джезуальдо", у Шнитке она, допустим, не лучшая, но все равно интересная. Сам же по себе мадригал, исполненный ансамблем Филиппа Чижевского Questa musica в сопровождении двух старинных (реконструированных, конечно) струнных инструментов при всей его изысканности для меня в гораздо большей степени "высшая математика", чем авангард второй половины 20-го века, и хотя Джезуальдо отделяет от звучавшего в первой программе фестиваля хве и-хви, ле и-ли, Филиппокта Казертского около трех веков, то есть дистанция длиннее, чем от Вивальди до Шнитке, я примерно в равной мере воспринимаю того и другого как отчасти аттракцион, пусть занятный, отчасти как предмет научно-исследовательской работы, занимающий узких специалистов. Кроме того музыковеды с кандидатской степенью расслышали в вокальном ансамбле фальшь, что меня как раз не очень взволновало, по мне нормально спели.

Но вообще из концертов "Возвращения" нынешний "смертный" - определенно лучший. Потому что вслед за Джезуальдо шел Лист в исполнении Вадима Холоденко. Я раньше до какого-то момента считал, что Листа на дух не переношу, но стоило однажды услышать, как Холоденко играет его Первый фортепианный концерт, и я освободился от предубеждений... ну почти. Во всяком случае "Чардаш смерти" - еще и поздний Лист, совсем не тот, что обычно на слуху, а у Холоденко в "Чардаше..." присутствовало все, что нужно, но, что редкость для исполнений Листа, ничего лишнего, никаких ложно понятых "романтических" экстазов или, наоборот, "падений в бездну" - чардаш есть чардаш, а смерть есть смерть, но здесь пляска смерти (под таким названием пьеса у Листа есть тоже, другая) походила на анатомический препарат, который можно - и страшно, и захватывающе - разглядывать в деталях, в целом же ритмически, энергетически вещь прям-таки заставляла входить с музыкой в резонанс, а со мной такое редко случается.

Редкий также случай - возможность живьем послушать камерную вокальную лирику Хиндемита: исполнение Трех песен на слова Эдуарда Райнахера для меццо-сопрано (пела Дарья Телятникова), двух альтов (Сергей Полтавский, Илья Гофман) и двух виолончелей (Александр Неустроев, Евгений Румянцев). Сочинение 1922 года имеет общий заголовок "Смерть смерти", но каждая из трех песен - достаточно развернутое, пространное и со своим "выражением" высказывание. Первая, "Видение смерти и несчастья (Рассказ смерти)", как ни странно, показалась умиротворенно-созерцательной, этаким надменно-некрофилическим любованием "вида страданий", который пусть и "причиняет невыносимую боль" (якобы), "но с первыми лучами солнца я возвращаюсь, плача..." (это все цитаты из подстрочного перевода). Вторая песня "Смерть Бога" предсказуемо самая экспрессивная, драматическая, а третья "Смерть смерти", давшая название всему циклу, поется в сопровождении одного только альта (Илья Гофман), и стоило всем "умереть" окончательно, раствориться в небытии, как у одной бабки в зале мобильник зазвонил, напомнив, что жизнь, увы, продолжается, и нет конца страданиям. А эта бабка с телефоном наверняка нас всех переживет!

Сенсация вечера, по-моему - чего нельзя было предвидеть - Две рапсодии для гобоя, альта и фортепиано Чарлза Матина Лефлера (1901)! Обе навеяны стихами одного из "проклятых поэтов" Мориса Роллина и носят программные заголовки, заимствованные из вдохновлявших композитора стихов, хотя сама музыка чисто инструментальная и текст в ней не используется. Первая вещь "Пруд" рисует картину водоема с "оглохшими в темной яме" рыбами - в поэтическом переводе Владимира Кормана из приложения к программке рыбы глухие, а в аннотации из буклета они слепые, но надо думать, так или иначе, рыбы немые, и это самое главное на контрасте с упомянутыми во втором четверостишии "оголтелыми жабами с дурными голосами". Никаких "дурных голосов", хотя бы воплощенных музыкальными инструментами, опус, впрочем, не предполагает - лишь исключительно сладкозвучную гармонию позднего французского романтизма, законсервированного к началу 20-го века на американской почве (автора крестили Шарлем, а Чарльзом он стал, переехав в Штаты). И здесь необычайно кстати пришлась нежная, способная показаться несколько "приторной" в иных случаях (в музыке Бетховена, например) манера пианиста Александра Кобрина. И все же в превосходном ансамбле я бы отметил не его и не Дмитрия Булгакова (гобой), но альтиста Александра Митинского. Такого класса альты - наперечет, по пальцам одной руки, и ансамблистом Митинский себя показал тут превосходным... С удивлением прочел в биографической справке, что он из "Виртуозов Москвы"... - чем он там занимается?! Неудивительно, что раньше я его не слыхал и узнал сейчас благодаря "Возвращению", в котором Митинский участвует впервые. Вторая из рапсодий, по стихотворению "Волынка", произвела впечатление еще сильнее первой: "его волынка под гурьбой плакучих ив в лесу стонала (...) В ней пели флейты и гобой, она, как женщина, рыдала (...) Он мертв. Вслед дымке голубой ночное небо заблистало..." и т.д. (тоже в переводе Кормана) - гобой изображал волынку (и за себя, и за флейту), в то время как музыка мертвого волынщика, видимо, откликалась у альта своего рода "внутренним монологом" лирического героя, фортепиано дорисовывало пейзаж - получилось что-то невероятное, небывалое по проникновенности, а вместе с тем вроде и без особых претензий, но оттого, видимо, и сенсационное.

"Траурная симфония" Пьетро Локателли открывала второе отделение и исполнялась составом "звезд" фестиваля (Минц, Баева, Полтавский, Кротенко и др.) Написанная примерно в начале 1720-х годов для сопровождения похорон возлюбленной композитора незадолго до его отъезда из Рима в Амстердам, пятичастная симфония, в сущности, по музыке, по интонации, по пресловутому "настроению" (сколь ни условна категория, для той эпохи подавно) на сегодняшний слух ничуть не "траурнее" любой другой барочной симфонии или сюиты, и вычитанное в буклете предположение, что она не утратила изначального утилитарного значения, меня смутило, я попробовал примерить на себя... - не, мне чего-нибудь попроще бы... Ну вот как американским президентам играют Адажио Барбера - типа того. Понятно, что Барбер для "Возвращения" чересчур попсовый, но примечательно, что при составлении программы организаторы последовательно обошлись без композиторов, чье творчество с образами смерти ассоциируется прежде всего: без Вагнера, Малера, Шостаковича, Шнитке; без Шопена, наконец - вот уж чей марш и правда "не утратил утилитарного значения", напротив, приобрел его со временем, особенно в переложении для духового оркестра!

Но вместо похоронного марша Шопена духовики на концерте играли Луи Андриссена, который сперва сочинил пьесу "Пред лицом смерти" для знаменитого струнного "Кронос квартета" (с звукоусилением), а спустя два года (1993) представил версию для четырех саксофонов. По совести сказать, Андриссен в исполнении Российского квартета саксофонов - единственный номер, оказавшийся совсем не "в кассу". Унылый, и вопреки прописанному "чрезвычайно быстрому темпу" занудливый, с неуловимыми, неопознаваемыми для меня цитатами (вроде как из Чарли Паркера, в буклете прочел) "академизированный" джаз, бибоп или что там, как правильно называется - я не знаю, но дудели-дудели - надоели, честное слово, вот уж действительно - сдохнуть можно.

Зато перед тем, сразу вслед за Локателли, бас Антон Зараев из МАМТа исполнял под аккомпанемент Александра Кобрина "Четыре строгих напева" Брамса, посвященные автором одновременно и памяти умершей в 1896 году Клары Шуман, и себе любимому "в подарок" ко дню рождения, оказавшемуся для Брамса, что характерно, тоже последним. Как и Листа, я Брамса не очень люблю, а без него практически ни одно "Возвращение" не обходится, и в нынешнем году он появляется в программах неоднократно, что меня не сильно радует, но "Четыре строгих напева" на библейские тексты (первые два из Екклесиаста, третий из Сираха, последний из 1-го послания коринфянам, там где про языки человеческие и ангельские, что без любви медь звенящая и кимвал бряцающий) меня поразили. Пускай вокал Антона Зараева не вполне сочетался с фортепианным сопровождением стилистически, Кобрин играл осторожно, в своей манере "нежно", а Зараев пел "от всей широты души", как если б Мусоргского или Римского-Корсакова, вероятно, в силу привычки к огромному залу и театральной сцене, тем не менее вышло и мощно, сильно, и очень внятно, проникновенно.

Так что последовавшая далее дуэтная пьеска младшего единомышленника Орфа, ныне здравствующего немецкого композитора Вильфрида Хиллера (род. в 1941) "Смерть - красавица" (2000) для скрипки и фортепиано, открывающаяся пространным скрипичным соло, переходящим в умиротворенный благозвучно-минималистский дуэт, всей своей "хрустальностью" и "прозрачностью" меня не убедила, очень она какая-то искусственная, содержательно "фальшивая" (к исполнителям Борису Бровцыну и Ксении Башмет претензий не имею).

Ну и за Хиллером с Андриссеном напоследок выдать Гайдна - вариант беспроигрышный. Вообще Гайдн при неоднократном обращении к темам трагическим, включая священные сюжеты, в моем восприятии остается самым остроумным, изобретательным, хулиганистым формалистом (второй такой же - Прокофьев) среди композиторов всех времен и народов. Четырехголосный канон "Смерть - это долгий сон" Гайдном создан задолго до кончины, а он еще и сумел пережить многих младших современников. Написан канон на текст барочного поэта Фридриха фон Логау:

Смерть - это долгий сон,
Сон - короткая смерть,
Страдания он облегчает, а она избавляет от них!
Смерть - это долгий сон.

Текст короткий и повторяется в каноне "бесконечно", так что для ансамбля Questa musica Филиппа Чижевского (который и сам влился певцом в общий хор) придумали отличный - в чем-то ироничный, что не отменяет трагической подоплеки - прием "с выходом" прямо поющих исполнителей из-за кулис на сцену и уходом через зал в фойе, откуда канон продолжал доноситься издалека, приглушенный, как бы уже "с той стороны", но закольцовывая структуру концерта (с Джезуальдо начинали они же) считай "вечным "Возвращением", без поклонов и аплодисментов.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments