Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

родины себе не выбирают: "Нуреев" И.Демуцкого в Большом, реж. К.Серебренников, хор. Ю.Посохов

Промаявшись сутки с лишним в раздумьях, как же мне все-таки поступить с именным билетом на премьеру "Нуреева", и раз уж его нельзя передарить, просто подтереться им и пойти на премьеру "Пигмалиона" в Маяковку (между прочим, с банкетом! а ж банкеты в Маяковке больно хороши, коньячные коктейли дают!), или, рискуя испортить впечатление от прогона, провисев как минимум первый акт с сомнительными перспективами куда-то устроиться после перерыва, на четвертом ярусе, откуда спектакль невозможно смотреть в принципе, воспользоваться дорогим пусть не по себестоимости в 200 рублей, но тем не менее весьма ценным (полагаю, что желающих хоть как-то попасть на "Нуреева" за 200 рублей нашлось бы немало...) и своевременным подарком. Нервы сдавали, я уже опять начал кому-то писать, кому-то звонить... продолжая терзаться мыслью, что накануне зассал и не попробовал - даже не попробовал! - попасть на прогон (на прогон! уж всяко проще должно быть) с Цвирко в заглавной партии, потом сконцентрировался и прикинул: ну что такого, в конце концов, я теряю, если даже и зависну на слепой верхотуре? На крайняк музыку Демуцкого поподробнее послушаю.

Чтобы не уходить в сводки боевых действий и в светскую хронику, сделаю себе пометки для памяти в телеграфном стиле Н.Зимяниной. У подъездов Большого поставили барьеры - точно такие же, будто нарочно, концептуально! хотя понятно, что "концептуально" как раз в спектакле... - какие используются в качестве элемента сценографии для эпизода 1-го акта "прыжок в свободу". Видимо, предполагалось, что возникнут очереди на проверку документов, и чтобы не создавать толпы - но я пришел сильно заранее, в очереди не стоял. Паспорта еще снаружи, на улице, смотрят охранники - не так пристально, может быть, как в аэропорту, но на предмет фамилии паспорт и билет сличают, в цифры номера, похоже, не вглядываются. Я легально прошел по своему 200-рублевому билету через боковой 6-й подъезд в 4-й ярус, разделся на 3-м ярусе, спустился на центр. В партер меня что называется "провели за руку", стоит отметить, без обычного и в менее экстремальных ситуациях перенапряжения (ну да откуда экстриму взяться, когда из "маленьких любителей искусства" внутрь попали человек пять от силы, а "большие любители" предпочитают хотя бы для начала занять собственные места), усидел со второй попытки - обнаружилось свободное место рядом с Вадимом Моисеевичем Гаевским и еще два так и остались пустыми в первом ряду. Положа руку на сердце, из первого ряда смотреть "Нуреева" не очень удобно - по центру дирижер высовывается, по бокам из оркестровой ямы торчат микрофоны подзвучки, из третьего получше, но идеально - подальше или из бельэтажа; однако я понимаю, как со стороны выглядят подобные размышления, тем более в связи с "Нуреевым", потому сокращаюсь. В антракте я все же решил пересесть в первый ряд, откуда за рампой почти не видно ступней танцовщиков, исключительно из соображений, что там меня будут отвлекать всего с двух сторон, а не с трех (но про публику я писать зарекся); разумеется, после первого акта "налетело воронье", конкурс - несколько человек на место, но ни в первый, ни в "мой" третий ряд к моему удивлению никто по билету не пришел, и "свое" место я уступил еще одному страждущему не самой противной наружности.

Кстати, мой сосед по первому акту (ну то есть это мне его соседом оказаться во многих отношениях посчастливилось) Вадим Гаевский - вероятно, если не единственный вообще, то один из немногих присутствующих в зале на премьере спектакля живых свидетелей выступлений Рудольфа Нуреева, тогда Нуриева, доэмигрантского периода, в Кировском балете. От постановки в целом, прежде всего от хореографии, насколько я уловил, Вадим Моисеевич в безусловный восторг не пришел, обнаружил там "много чужого" (перечислил источники - от Ноймайера до Ратманского), хотя отметил, что "есть и свое", очень удачным посчитал "лирический" дуэт Нуреева и Бруна под занавес первого действия. Что касается системы "свой-чужой", то кто я такой, чтоб спорить с главным русскоязычным историком балета, но как простой обыкновенный зритель, имеющий право на свое скромное личное мнение, поставил бы вопрос иначе: где у Посохова проходит грань между цитированием, стилизацией и (вольными или невольными - второй вопрос) заимствованиями, коль скоро спектакль принципиально построен - от музыкальной партитуры до сценического оформления - на многоуровневых реминисценциях? Ну и конечно же "этот интеллигентный русский мальчик - не Нуриев", сказал Вадим Моисеевич, который Нуриева многократно видел ("а он меня не видел, он вообще никого не видел, он находился постоянно ТАМ! - Гаевский указал поверх наших голов), и тут уж я себе позволил возразить мэтру-знатоку по существу: разумеется, "это" не Нуреев, потому что Нуреев был такой один, он умер и второго не будет, не может быть, а "вторых", на три подготовленных к премьере состава, и подавно. Лантратов, Овчаренко и Цвирко (последнего, моего любимца, я по собственной глупости на прогоне так и не увидел, не прощаю себе трусости и лени) могут в лучшем случае "присвоить" себе на время отдельные факты его биографии, примерить на себя "его" образы, костюмы, если получится, если удастся актерски вжиться в образ, то, допустим, и мысли. Для меня-то, вспоминать так вспоминать, первое "знакомство" с Нуреевым произошло благодаря кукольному "Маппет-шоу", где Нуреев участвовал как приглашенная поп-звезда в очередь с Элтоном Джоном, Стивом Мартином и т.п. - а в годы моего детства имя Нуреева и услышать нигде нельзя было, какие уж тут могут быть собственные о нем суждения, кроме как основанные на оставшемся в мировом культурном пространстве мифах? С мифами, а не с реальным человеком, и работает Кирилл Серебренников в спектакле "Нуреев", и не только с персональным нуреевским мифом. И я писал об этом в своем первом отзыве, с прогона - я в принципе не воспринимаю героя "Нуреева" как Нуреева, я вижу в нем некую "модель", которая, примеряя на себя чужие тряпки и чужую судьбу, выставленные на торги, постепенно "вживается" в них, в героя, в этот миф.

В чем мое скромное личное мнение абсолютно совпало с ощущениями мэтра-знатока, так это что "главная тема здесь политическая, а не...", короче, не какая-нибудь другая. Но об этом я тоже успел не только по горячим следам свежих впечатлений от прогона написать в дневнике, но и постарался оформить сумбурные впечатления в сколько-нибудь пригодный для публикации в зарегистрированном СМИ текст, предложил его в "Часкор" - и вот тоже что характерно, что дает некоторое понятие о сложившейся вокруг спектакля обстановке, иной раз ответа от редактора по почте приходится ждать неделями, а по поводу "Нуреева" мы общались круглосуточно практически в режиме "онлайн", и если кто тормозил с ответом, то я, а не редактор; со всеми обсуждаемыми правками и переделками статья вышла через несколько часов (обычно - через несколько дней, а то и недель), успели до того, как на следующий вечер состоялась официальная премьера:

http://www.chaskor.ru/article/rodinu_sebe_ne_vybirayut_42812

Вдогонку к проблеме "выбора родины" в свете "выбора свободы" добавлю момент, упущенный в отзыве на прогон: в звучащую на эпизоде второго акта "Остров" немецкоязычную женскую вокальную партию из "Лунного Пьеро" Шенберга, сопровождающую кордебалет полуголых парней в фуражках, иронично (но в сущности, тоже трогательно) отсылающий к штампам немецкого порно, исподволь, не разрушая ни мелодической, ни ритмической структуры, вклиниваются пару раз строки из пропетого "зыкиной" и "советским хором" в эпизоде первого акта, предшествующем "прыжку в свободу", стихотворения Маргариты Иосифовны Алигер, в том числе сакраментальное "родины себе не выбирают", что не просто делает этот примитивный в плане поэтики "стих" лейтмотивом либретто, но, в ином музыкальном ключе (сперва советская хоровая песня, затем европейская модернистская камерная лирика) как бы предлагает переосмыслить утверждение, как минимум превратить его в вопрос.

Вообще "Нуреев" - такая многоплановая (при том смотрится на одном дыхании, не оторвешься) махина, что, во-первых, и двух раз не хватит, чтобы усечь все важные моменты, а во-вторых, я оценил, насколько обзор с бельэтажа или пускай 1-го, может и 2-го яруса, но по центру, выгоднее для общего впечатления, чем из ближнего партера: на сцене столько персонажей и столько всего происходит, что глаза буквально разъезжаются, успевай лишь за главным героем следить, а там еще помимо него много всего увлекательного! Вот я на прогоне в финале наблюдал за старушкой, разбрасывающей среди "теней" белые лилии, и малость недоумевал, откуда она взялась, предполагая, что с аукциона - только со второго захода обратил внимание: в финале первого акта она уже появляется с букетом белых лилий, когда аукционист зачитывает письмо Нуреева к Бруну и указывает, что Рудольф навещал Эрика в больнице, где тот умирал от рака - старушка в шляпке, действительно появляется и в числе "поклонников", а может и обычных богатых коллекционеров, в аукционных интермедиях, но два ее выхода под занавес, на смерть Эрика в первом акте и на смерть Рудольфа в конце спектакля, не могут быть случайной рифмой, проще предположить, что это сама персонифицированная, антропоморфная "смерть"...

Во всяком случае, помимо "главной", "политической" темы в спектакле определенно находится место и для темы смерти, ведь спектакль "Нуреев" по сути "посмертное посвящение" - действие начинается с того, что герой умер; или, может быть, даже не смерти, а судьбы - рок, фатальное предопределение было важнейшим для Серебренникова мотивом всегда, а в связи с творческим предназначением, призванием личности проявилось еще в "Лесе" (и вот не зря мне на прогоне вспоминался "Лес", пусть и по другому поводу, по ассоциации "народных хоров" там и тут). Кроме бабульки с лилиями уже "присмотревшемуся" к спектаклю после первого захода взгляду все равно много за что есть зацепиться - от плюющейся через "барьеры" в "сбежавшего" артиста тетки с халой на голове (но это не "зыкина", другая - типа "фурцева", что ль?) до седовласого "парижского" саксофониста, выходящего перед "блюзом трансвеститов" (насколько я заметил, саксофонист настоящий, духовик из оркестра). И каждому из десятков эпизодических мимансовых персонажей - покупателям на аукционе, однокашникам Нуреева по училищу, уборщице, артистам балета Гранд Опера в годы нуреевского руководства, придуман если не индивидуальный "характер", то особенный "имидж"! Помимо персонажей, спектакль богат, а режиссерская и сценографическая (Серебренников един в нескольких лицах) щедра и на мелочи иного рода - например, под снятым со стены портретом Николая Второго остается "пятно" (выделенное лучом прожектора, то есть свет поставлен таким образом осмысленно, тоже "знаковая" деталь), и следующие портреты "вождей", это бросается в глаза, занимают словно чужое место.

Поразительно продуманное на всех уровнях и планах сочинение - "Нуреев" в Большом! Я, правда, не уверен, что нужно, по крайней мере сходу, разбирать его на винтики и складывать рациональный интеллектуальный "паззл", как это следует делать, скажем, со спектаклями Константина Богомолова (вот бы кто еще поставил балет в Большом, пока тоже не забрали!), какие бы заманчивые поводы к тому не предлагали композитор, режиссер-сценограф, хореограф и художник по свету. Велико искушение впиться ну хотя бы в символический образ Святого Себастьяна - в числе других "мужских ню" классической европейской живописи из пущенного с молотка собрания Нуреева его проносят перед потенциальными покупателями, и не захочешь, а припомнишь и самого святого, и Уайльда, который себя с ним ассоциировал в последние годы жизни, а там и возникнут ассоциации между судьбами Уайльда и Нуреева... Но за частностями есть опасность не увидеть основного и важнейшего, не прочувствовать режиссерский замысел эмоционально, не примерить его на себя - а по-моему в первую очередь к тому призывает спектакль, на такое, субъективное, если угодно, "чувственное", "интимное" (и совсем не в смысле гомосексуальной чувственности, чего "Нурееву" скорее уж недостает...) отношение настраивает.

Что касается составов и, конкретно, первого состава, то есть Владислава Лантратова в партии, правильнее здесь говорить, в роли Нуреева - безусловно, разница между ним и Овчаренко есть (смириться с тем, что я не посмотрел спектакль с Цвирко, невозможно...), но скорее не в танце как таковом, а в характере героя. И если Овчаренко показался мне наиболее органичным в "молодом" Нурееве ленинградских, ученических лет, то Нуреев у Лантратова раскрывается, пожалуй, начиная даже не с "побега", а с "блюза трансвеститов" и далее, во втором акте, в умопомрачительном "короле-солнце", ну и в "тенях", само собой, когда солист в чалме Солора спускается к оркестру и встает за пульт - спиной к залу разводя руками (дирижер Антон Гришанин, замаскированный, тем временем продолжает руководить оркестром, стоя впереди пульта - из первого ряда видно и его, и Нуреева в профиль). Но в любом случае я в герое "Нуреева" вижу не Нуреева, а миф о нем, который "примеряет" на себя тот или иной исполнитель как своего рода "модель". Вячеслав Лопатин, еще один мой любимец из балетной труппы Большого, в "мужском письме" танцует "подробнее", "детальнее", пожалуй что "изысканнее" Дениса Савина, но у Савина возникает пронзительный обобщенный образ "ученика", проносящего верность кумиру сквозь годы, забвение и смерть, а Лопатин, как мне показалось, великолепно исполняет симпатичную абстрактную хореографию... - хотя все равно любопытно сопоставить. Но уж до чего хорош Савин в роли Эрика, в этом черном свободном трико, в дуэте с Лантратовым - словами не передам, не влюбиться в такого невозможно. Зато к примеру, Марго Фонтейн-Александрова ничем меня не удивила в сравнении с Марго Фонтейн-Кретовой, да и то сказать, номер-то не самый эффектный. Но уж Светлану Захарову в "женском письме" я видел оба раза, и это великолепно без оговорок, кроме того, я подумал между делом: текст номера "Дива" составлен из двух чередующихся источников, Аллы Осипенко и Натальи Макаровой, одна предпочла "остаться", чтобы "на кухне" размышлять о свободе, другая по примеру Нуреева "выбрала свободу" и "сбежала"; на уровне "литературы" здесь задана диалектика, где обе позиции номинально равноценны, и на их противопоставлении в том числе закладывается основной драматургический конфликт - однако нельзя не иметь в виду, что пластически номер на музыку Адажиетто из 5-й симфонии Малера "сделан" явно, откровенно, недвусмысленно "под Макарову", и, полагаю, не только потому, что позиция Макаровой ближе создателям спектакля, но и по чисто практическим, прозаическим соображениям - образ-бренд Макаровой узнаваем сходу и повсюду, а насчет Осипенко я бы не питал иллюзий... Стало быть, рассуждать можно сколько угодно, но побеждает в итоге искусство, рожденное на свободе, и никогда не наоборот (ну и если уж на то пошло, "оставшаяся" Осипенко тоже "уехала", когда стало "можно"). А коль зашла о тексте, проговаривающемся вслух - я одного не догоняю: неужели для Игоря Верника, профессионального драматического актера с тридцатилетним стажем, настолько непосильна задача прочесть практически "с листа" куцый русскоязычный текст (про англоязычные его фрагменты я молчу)? Говорят, Владимир Кошевой как "чтец" намного лучше, но он будет во второй премьерный день и был на прогоне с Цвирко (куда я, твою ж мать, даже не попробовал попасть, идиот).

На финальных "Тенях" хватался за сердце - думал, инфаркт.

На поклоны, которые могли бы продолжаться бесконечно, костяк творческой группы - хореограф, композитор и т.д. - выходил в майках с портретом Серебренникова и надписью "СВОБОДУ РЕЖИССЕРУ", Посохов даже без пиджака, чтоб виднее было.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments